Вячеслав Прах "Кофейня"

  Сложнее всего было смириться с тем, что смириться с собой она не могла. Ее капризы выходили за рамки нормального. Мало того, что на ужин в мою сторону летела посуда, когда я опаздывал с работы, так еще и ножи... Я их выносил из квартиры, а она в слезах сидела на кухне и просила прощения. Говорила, что ничего с собой поделать не может. Я брал ее за руки и в какой-то момент, стоя на коленях и положив голову на ее колени, я все же понимал, что счастлив. И осознавал, что все это временно. Маленькая черная полосочка, после которой наступит сплошная белая.
Последней каплей моего терпения стало обвинение в измене. Во время стирки грязного белья она нашла пятно от помады на моей белой рубашке. Она кричала и бросала в меня все, что было под рукой, а я молча пошел в гостиную, открыл ее сумочку, взял помаду и принес ее в ванную. Поставив такое же пятно рядом на этой же рубашке, она вдруг все бросила и начала меня целовать, а я ее крепко обнял. Но думал я тогда уже совсем о другом...
Я смотрел на револьвер, купленный три дня назад, весьма тяжелый и неудобный. Но куплен он был не для удобства, а для защиты. Защиты семьи. С таким отцом, как у нее, ожидать можно было чего угодно, тем более главной угрозой для меня являлся не кто иной, как ее отец. Он никогда не сможет смириться и принять меня. Одно только известие о ее беременности обеспечило мне два похода к стоматологу и один к травматологу, после чего я понял, что придется взять все в свои руки и больше их не опускать, ни перед кем и никогда. Но в этот вечер руки мои были слишком тяжелыми, как никогда в жизни, и я направил ствол прямо в висок... Я смотрел в зеркало и не думал ни о чем. Слишком много всего произошло. Терпению человека рано или поздно приходит конец. Мое терпение было взорвано и разбросано по всей квартире осколками разбитых кружек и сломанных игрушек. Боялся ли я смерти? Только не в этой жизни. И уйти я готов был навсегда и безвозвратно.
Стоп! Как щелчок. А что будет с ней, если меня не станет? Что будет с нашим ребенком, если его отец упадет однажды на пол, чтобы больше никогда не встать? Как она справится сама, если даже со мной ей это удается с огромным трудом?
Да... В тот день я впервые осознал, что рядом с ней живет вовсе не эгоист, и я почувствовал гордость, посмотрев себе в глаза. Я не сдамся, что бы ни случилось. Я не сдамся, слышишь? Я все выдержу. Я мужчина.
Начало июня, за окном светило яркое солнце, но темные шторы и свет лампочки потушили его, накрыв ее белой простыней. У нее начались схватки, и единственными ее словами тогда были «Не отпускай мою руку». Она кричала и задыхалась, глубоко дыша, а я дышал вместе с ней. Она сжимала мою руку, передавая всю свою боль, и мне казалось тогда, что это я с ней на этом столе рожаю. Вокруг мелькали люди в белых халатах. Крики, стоны... Кошмар. Страшный сон. Все как в тумане, я тогда не понимал ничего и ничего не видел. Был ли я в сознании? Только ее рука возвращала меня в эту палату. Каким бы сильным я себя ни считал до этого, то, что я видел, даже в самом ужасном сне я представить не мог. Резкий шум в ушах, в глазах помутнение, ее крики, ее боль... «Очнись, не бросай меня!» Я приходил в себя, а затем снова – головокружение, тошнота... Крики врачей. Моя рука ослабла. Щелчок. Пустота...
– Мужчина, очнитесь! – резкий запах нашатыря привел меня в чувство.
Я лежал на полу, а надо мной наклонился врач, внимательно глядя в мои глаза.
– Я в порядке. Где она? – встав на ноги, спросил я.
– Она в палате, но сейчас ее беспокоить не нужно. Она крепко спит, – ответил врач.
– Дайте мне подержать моего ребенка, – в слезах от счастья попросил его я...
С того дня прошло два месяца. Холодный август, нежданный сезон дождей. Мы сидели с ней в детской и пели колыбельную... Звоночки, маленькая кроватка. Дождь тогда пел свою песню, а мы – свою. И знаете, наша колыбель была как бумажный кораблик. С одной на другую, качая себя на волнах, мы качали кроватку. Маленькую кроватку.
Мы смотрели в окно и не видели ничего, что могло там быть. Сильный дождь, ветер. А может, гроза. Слишком тихо днем, слишком громко ночью... Дочь. Доченька. Цветочек. Маленькая Роза... Слишком тихо: она, наверное, спит и видит голубые тучки или зеленые луга, будто покрытые яркой краской, и бабочки летят ей навстречу. Так тихо, не будите ее... Она видит красивое море, где при луне уплывает закат, а на берегу теплый песок, и, рассыпая его ладошками, она улыбается. Глаза голубые. Прекрасные сны. Так тихо... Так тихо. Она просто спит.
– Нужно поменять воду, – без эмоций, устало сказала она.
– Хорошо, я схожу...
– Нет, сиди. Я сама.
Поменяв воду в вазочке, в которую мы поместили весь свой мир, до последней капли души, мы поставили ее обратно в кроватку и смотрели на свою розу... Розочку. Я по-прежнему напевал, а она осторожно качала. Так тихо. Не будите ее, она просто спит...»
Слезы капали на страницы, а она затягивалась все глубже. Ее рука дрожала, а сердце замирало с каждой строчкой. В квартире уже было светло, но она не хотела ложиться. Сон покинул ее, и даже дотлевающая в руке сигарета была последней в пачке.
«...– Мне нужно уйти, – огорченно сказала она.
– И куда ты пойдешь?
– Не важно, куда. Мне просто нужно уйти...
– Возьми меня с собой, если хочешь сбежать. Ведь куда бы ты ни бежала, далеко не убежишь. Мы вернемся обратно в эту квартиру, и все начнется заново. День за днем... Ночь за ночью. Может, ты знаешь место, которого нет на карте, в котором нет музыки и картин, где можно забыть все, оставить! Если ты знаешь, скажи...
– Тебя тогда не было рядом! Ты отпустил мою руку! Я тебя ненавижу! – в слезах закричала она.
Она била меня в грудь, а я все крепче и сильнее прижимал ее к себе. Я не знаю, где находится сердце, но я знаю, что без него можно жить. Без него можно дышать и даже любить. Да, любить... Я любил ее, несмотря на то, что она меня ненавидела. Я любил ее, не глядя ей в глаза. Я любил ее, даже когда она этого не видела. Я простил ей ее нелюбовь к себе.
– Возьми меня с собой, если хочешь уйти. Если хочешь сбежать без оглядки – беги!
Что-то громко застучало в моей груди, но это не сердце, оно давно остановилось, как сломанные часы. В один момент и навсегда. Что-то глухо и громко стучало...
– А как же наша маленькая Роза? – с искоркой надежды в глазах спросила она.
– Я пересажу ее в маленький горшочек с землей и буду поливать каждый день. Обещаю.
– Меня ты тоже пересади в тот горшочек... – это были ее последние слова в тот вечер.
Не забрав ничего из своих вещей, она ушла, положив свои ключи на холодильник. В красивом красном платье, которое мы выбирали вместе. С красной помадой на губах, тихо, не сказав даже «прощай», она ушла...
О чем я думал тогда? Мне казалось, она вернется. Я в это верил всей душой, с горящей надеждой. Я ее ждал, качая кроватку и держа в руках куклу, которую она купила на пятом месяце. Я вспоминал ее капризы, как ломал ее сигареты и выбрасывал пачку за пачкой в окно. Как целовал ее животик и как впервые услышал удары... Мне казалось, я тогда плакал, но глаза мои были сухими. Я ждал ее, чтобы назвать мамой. Матерью. Ведь я никогда ее так не называл. Я ждал ее, чтобы сказать, что, кроме нее, у меня нет никого, ради кого мне бы стоило жить, оставаться в этом забытом Богом мире. Я умру в этой проклятой квартире и хочу, чтобы меня положили рядом с дочерью, с нашей маленькой девочкой. Я буду качать ее на руках, петь красивые песни и засыпать вместе с ней. А засыпая меня землей, не нужно слез и воспоминаний, просто закопайте меня поглубже, в моей любимой синей рубашке... И знаешь, я буду рад, если в этот момент я стану для тебя любимым, как раньше...
Она не вернулась ни ночью, ни утром, ни даже спустя неделю. Я, как и обещал, поливал каждый день наш цветочек и разговаривал с ним. Мне было с кем поговорить: она меня слушала внимательно и, казалось, даже отвечала мне, когда бутылка становилась пустой. Роза мне говорила, что ей очень тепло и хорошо в том саду. Что птицы прекрасно поют, и спелые яблоки такие вкусные, и что она хотела бы принести их мне, чтобы я попробовал их и перестал пить и убивать себя. Она говорила, что плачет, когда я теряю рассудок и разбиваю все вдребезги. А еще она говорила, что держит за руку маму, которая закрывает ей глаза, чтобы она ничего этого не видела. Я, кажется, сошел с ума, а если нет, то нужно бросить пить...
Бутылка за бутылкой, я не помнил, какое сегодня число, и цветочек наш я забыл полить. Что со мной? Где мой револьвер? Мне пора уходить... Меня там ждут. Я достал револьвер, меня качало с одной стороны в другую, я плохо стоял на ногах, но трезво вставлял патроны в барабан. Не успел приставить ствол к виску... Щелчок. Пустота...
Я умер? Где я, и что это за место? Старый кирпичный потолок и дикая вонь, что привела меня в сознание. Я лежал на твердой доске, которая покачивалась, как качели. Я упал с нее, и меня стошнило на холодный бетонный пол. Холод. Очень холодно... Ничего не соображая, я попытался встать. У меня это получилось с трудом. Я находился в темной камере, где вместо двери была решетка. Почему так темно? И как я здесь оказался?
Решетка заскрипела, и грубый мужской голос крикнул: «На выход!»
Выйдя из камеры, я ничего не понимал. Меня поставили к стенке, и, твердо приказав: «Руки за спину», надели наручники. Они впились в запястья с такой силы, что с каждой секундой я убеждался, что чувствую боль, а значит, еще живой. Но что здесь происходит?
Приведя меня к двери прямо по коридору, с меня сняли наручники, и я начал массировать запястья. Нереальное облегчение. Когда я зашел в эту дверь, яркий свет ослепил меня. Я пытался прикрыть глаза рукой и, немного привыкнув к свету, увидел перед собой коренастого мужчину в военной форме, что сидел за столом и смотрел на меня. Уже не было никаких сомнений, где я нахожусь, но другой вопрос: как я сюда попал?
– Присаживайтесь, – вежливо предложил мне он.
– Благодарю, но, как мне кажется, я еще успею насидеться.
– Хорошее у вас чувство юмора, – улыбнулся он.
Да какой тут к черту юмор? Это какое-то недоразумение. Еще вчера я находился у себя в квартире, а сегодня очнулся здесь. Это что чья-то шутка?
– Что случилось? Как и почему я оказался здесь? – без лишних церемоний спросил его я.
Он улыбнулся еще шире, и в его улыбке я не увидел ничего хорошего. Открыв ящик своего стола, он достал мой револьвер в прозрачном пакете и, глядя то на него, то на меня, продержал его в руках минуты две, чтобы я успел его рассмотреть.
– Это ваш револьвер? – спросил он меня. Хотя мне показалось, что это был вовсе не вопрос, нотки вопроса я как-то не расслышал.
Что мне ему ответить? Врать бессмысленно: на револьвере полно моих отпечатков. Хранение оружия без лицензии – это статья, и весьма солидная. В любом случае, влип я по полной.
– Да, он мой.
Положив его обратно в тумбочку, он достал какие-то бумаги и начал что-то писать. В эти минуты я все равно не мог понять, что случилось, кто дал наводку? Неужели это дело рук ее отца? Конечно, больше ведь некому. Вот сволочь!
– Как я понял... – начал я, но он меня перебил:
– Вы обвиняетесь в убийстве вашей жены. Вы подтвердили, что орудие убийства принадлежит вам. Ваши отпечатки, найденные на револьвере, совпадают с отпечатками на теле жертвы. Советую вам найти хорошего адвоката! – процедил он сквозь зубы.
Его слова током прошли по всему телу. Я не помню, что было дальше, и что он еще говорил, я подписывал какие-то бумаги, а после меня завели обратно в камеру. Надеюсь, я умер, потому что если я еще жив, то кому-то придется за это ответить. В моих жилах теперь текла не кровь, а ненависть, которая переполняла меня всего. Воспоминания о ней, горшочек с нашим цветочком, ее последние слова... Я весь дрожал, мои скулы сводило от злости, я разбивал кулаки о стену. Ничто не могло перекрыть эту волну боли, что затопила меня полностью. Я захлебывался в ней, не нуждаясь в воздухе... Только месть и ненависть. Только месть и один единственный вопрос: кто?
Дела мои были плохи, это я хорошо знал и без адвоката. Сгнить в тюрьме – не самый лучший способ умереть, получить пулю в лоб на свободе от ее отца – и того хуже. Уверен, он достанет меня из-за решетки и перегрызет глотку зубами за то, чего я не совершал. У меня не было выбора, а выхода – тем более. Но умирать мне уже не хотелось, я весь был поглощен местью и расплатой за кем-то содеянное. У меня появился стимул жить, но отобрали право на жизнь. Надеюсь, если я и умру, то пусть на пороге нашей квартире меня встретит она с нашей маленькой лялечкой. Эта единственная мысль освобождала меня от страха. От этих цепей и наручников. Что будет дальше, я не знал...
Той ночью я вспоминал, как нес ее на руках в день нашей первой встречи. Она смотрела на меня, а я смотрел прямо, чтобы не споткнуться. Вспоминал, как она переехала ко мне и сбрасывала пепел в мою любимую кружку, а после сорвала с меня полотенце... Я помню ее запах, ее голос и мои любимые пальцы, которые я постоянно целовал без причины... А разве нужна причина, чтобы поцеловать человека? Чтобы сказать, как нуждаешься в нем, и периодически напоминать об этом? Разве нужна причина, чтобы просто любить? Увы, сказать это ей я не успел...
Четвертую ночь я не спал и винил себя. Зачем я ее тогда отпустил? Если бы я знал... Я бы увез ее на самый край света, ближе к морю и золотому песку, ближе к солнцу и звездам. Это было нашей мечтой. Втроем, и домик у моря...
– На выход. Руки за спину!
Я вновь стоял у этой стены, и направлялись мы по тому же темному коридору, к той же двери.
Зайдя внутрь, я не поверил своим глазам. Ее отец сидел возле офицера и подписывал какие-то бумаги, что-то тихо говоря, чтобы я не мог расслышать. Ну, вот и пришел конец. Я начал про себя читать молитву, забывая строки и слова, но поддерживая ее ритм. Боялся ли я смерти? Только не в этой жизни.
– Присаживайтесь, – сказал мне офицер.
– Я постою, – спокойно ответил я.
– Садись, сынок... Садись.
Меня передернуло. Я не верил своим ушам: он назвал меня сыном, или мне это послышалось? Ничего не понимая, тем не менее, я присел.
– С вас сняты все обвинения. Вы свободны, можете получить свои вещи на посту у дежурного, – заявил офицер.
– Это что, шутка? – не сдержался я, не понимая, как такое возможно.
– Тебе сказали: свободен. Иди, переодевайся и жди меня на улице, – твердо сказал ее отец.
Возражать я не стал и направился к выходу. Получив свои вещи, я стоял и ждал его возле поста. Закурив сигарету, почувствовал необычайное облегчение и мимолетную эйфорию. Свежий воздух, а не тюремная вонь... Я стоял и думал: неужели Господь услышал мои молитвы? Либо их услышал кто-то другой, ведь в моих мыслях не было больше ничего святого.
Я никогда не был в этом доме, точнее сказать, дворце. Он показывал мне ее детские альбомы и комнату, в которой она жила. Когда он оставил меня одного, я слегка наклонился, чтобы сдержать слезы... Везде ее карие глаза. Фото. Портреты. Я смотрел на них и не мог ничего с собой поделать, мою душу разрывало на части, мне хотелось скулить от досады и боли.
– Ничего, сынок, потерпи, – зайдя обратно в комнату, поддержал меня ее отец.
В его руках был коньяк, который стоил примерно как половина моей квартиры. Присев рядом на диван, он обнял меня со всей силы, а я его еще крепче. Я чувствовал его боль каждой клеткой, и от этого становилось еще больнее. Я понимал его, как отца. Еще пару месяцев назад этот человек был для меня самым опасным врагом, а сейчас он называл меня сыном. Как же я его понимаю... и осуждать его за прошлое не имею права. Что может быть страшнее потери дочери? Наверное, только потеря любимой жены...
– Прости меня, если сможешь. Я знаю, ты любил ее, пылинки с нее сдувал. Но ты не имел ничего...
– Я имел все.
– Ни внученьки долгожданной, ни дочери... У меня нет ничего, кроме денег. Все свое состояние и жизнь я бы отдал сейчас за них... Все до последнего цента и капли крови, – продолжал он, вытирая руками глаза.
– Кто это сделал? – не удержался я.
– Я не хотел вас пугать, когда вы потеряли ребенка, вы и так тогда были... Деньги, эти проклятые бумажки... В общем, всей моей семье тогда угрожала опасность, но пока она была у тебя – я не боялся за ее жизнь. Это я во всем виноват, из-за меня она умерла. Я не учел того, что она уйдет