parte dieciséis
— Доброе утро, Мишель, — мягко сказала Гензель, ставя на стол поднос с чаем. — Ты сегодня особенно задумчивая.
Мишель сидела у окна, поджав ноги, и наблюдала, как солнечные лучи пробиваются сквозь пыльное стекло. За ним — бесконечные поля, холмы, редкие деревья. Мир за окном был как картина — красивый, но мёртвый.
Скрипнув, ставни открылись от лёгкого ветра. Воздух пах полевыми травами и старым деревом.
— Я просто думаю... — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от горизонта.
Этот дом в глуши Мадрида стал для неё не домом, а клеткой. В нём всё было слишком правильным, слишком тихим.
С тех пор как Мишель пришла в себя после аварии, ей не разрешали уезжать. Не разрешали даже писать письма. Всё казалось ненастоящим — словно её жизнь остановили и поставили на паузу.
С ней жила Гензель — женщина лет сорока, с мягкими глазами и усталым лицом. Она заботилась о доме, готовила, учила Мишель языкам, рисованию, помогала с учебниками. Но её забота всегда казалась... настороженной.
Словно Гензель оберегала не просто девочку — а тайну.
— Я скучаю по ним, тётушка... — тихо сказала Мишель, глядя в чашку с чаем. — По маме, папе... по Эшли. Почему никто не пишет? Почему никто не приезжает?
Гензель чуть дрогнула, отставив поднос.
— Так надо, дорогая. Им сейчас нельзя... — начала она, но Мишель резко подняла взгляд.
— Нельзя?! — голос сорвался. — Что значит нельзя?! Почему я ничего не знаю? Почему все молчат? — её дыхание сбилось, руки дрожали.
Гензель попыталась взять её за руку, но Мишель отдёрнула.
— Скажи правду! — выкрикнула она, и в её голосе было всё: страх, злость, отчаяние. — Я ведь чувствую, что ты что-то скрываешь! Каждый день одно и то же — "всё хорошо", "не думай", "время всё вернёт"... Хватит лгать!
Дом будто замер. Только старые часы на стене медленно отсчитывали секунды.
Гензель долго молчала. Потом тяжело опустилась на стул.
— Мишель... — произнесла она едва слышно. — Они... твои родители... они не выжили в той аварии.
Тишина обрушилась как удар.
Мишель не сразу поняла смысл сказанного. Только губы беззвучно шевелились.
— Что?.. Что ты сказала?..
— Они погибли, — голос Гензель дрогнул. — Всё произошло мгновенно.
Мишель вскрикнула, словно кто-то ударил её в грудь.
— Нет! — она вскочила, стул опрокинулся, упал с грохотом. — Нет, это неправда! Ты врёшь! Они не могли... они не могли! — она била ладонями по столу, по стене, потом схватила фарфоровую кружку и швырнула её — чай брызнул по полу, разбившийся фарфор звенел, как крик.
— Почему ты молчала?! — закричала она, рыдая. — Почему ты скрывала это от меня?!
Гензель поднялась, шагнула ближе.
— Потому что ты была слаба, Мишель! Потому что тебе нужно было восстановиться! Твоё сердце едва выдержало тот день. Ты должна была забыть боль...
— Забыть?! — её голос сорвался на истерику. — Как можно забыть родителей?! — она упала на колени, схватила голову руками, рыдания душили. — Они ушли... а я здесь...
Гензель опустилась рядом, обняла, но Мишель рвалась, билась, отталкивала её.
— Отпусти! Не трогай! Ты всё знала!
— Да, я знала... — слёзы блестели и на лице Гензель. — Но пойми: я сделала это, чтобы тебя защитить. Эти люди...которые хотели причинить вам зло. Их всё ещё ищут. Мы спрятали тебя здесь, чтобы никто не узнал, что ты выжила.
— Зло?.. — Мишель вскинула взгляд, в её глазах была безумная боль. — Кто?! Почему?!
— Я не могу сказать больше, — покачала головой женщина. — Твоя сестра Эшли тоже под защитой. Она в безопасности. Когда опасность пройдёт, вы обязательно встретитесь. Я обещаю.
Но Мишель уже не слышала. Она закрыла лицо руками, тело дрожало, дыхание сбивалось, слёзы стекали по пальцам.
Всё, во что она верила, рухнуло. Весь её мир — пыль, обломки, дым.
Она кричала. Долго. Глухо, срывая голос, будто выплёскивала из себя всю жизнь, всю любовь, всю боль сразу.
Потом просто осела на пол, свернувшись комком. Лицо было белым, губы дрожали.
Гензель молча сидела рядом, положив ладонь на плечо девочки.
— Я рядом, дитя моё... — шептала она. — Всё это пройдёт. Всё закончится, и ты увидишь Эшли. Она тоже живёт ради тебя.
Но Мишель не отвечала. Она уставилась в одну точку, глаза пустые, безжизненные.
Так начались её дни молчания, когда она не ела, не рисовала, не говорила. Только сидела у окна, глядя на горизонт, где когда-то был дом, где смеялись мама и папа, где сестра пела песни.
Теперь там — только ветер и память.