parte trece
Свет в студии был тёплым, но подвальным: прожекторы создавали мягкие овалы света, а всё, что оставалось вне них, становилось бархатно-чёрным. Запах лакового фонтана, пудры и лака для волос. В прихожей стоял мягкий диван — место, где модели и сопровождающие дожидались своей очереди; вокруг — стопки журналов, бутылки с минеральной водой.
Ламин растянулся на диване, удобно, по-хозяйски. Она устроилась на нём, будто на своём месте — головой на его груди, под ритм его сердца. Его ладонь покоилась на её плече, тёплая, спокойная. Второй рукой он держал телефон чуть в стороне, экран подсвечивал им лица мягким голубоватым светом.
Он, сидя рядом, не сводил с нее глаз. Не из маниакального интереса, а из тихого благоговения: после всего, что он узнал — после ужина и её слов — он смотрел на неё иначе.
Затем их окликнули: «Эшли, ты на очереди!» — и она плавно встала. Он встал следом и прошёл за ней в зал. Студия распахнулась: белые фоны, световые софиты, фотограф с задумчивым лицом, ассистенты в движении, швабры и стойки.
Парень пристально смотрел, как её готовят: стилист поправлял пряди, визажист пристально смотрел в её лицо, корректировал свет. Камера поймала её профиль, и в этот профиль влезли все те вещи, которые он любил: упрямство в подбородке, ломкость в шее, стойкость в глазах. Он наблюдал со стороны: каждый её жест был как точная нота в музыке съёмки.
К нему подсела Марта — элегантная, статная женщина с выдержанным взглядом, которая давно стала для Эшли чем-то вроде второго крыла: агент, защитник, своя. Она села рядом, положила сумочку на колени и тихо улыбнулась.
— Спасибо, Ламин,— сказала она, не сразу. — Спасибо,за ее улыбку.Я никогда не видела Эшли такой счастливой.
Ламин оторвался от сцены и посмотрел на Марту. Он увидел в её взгляде не только благодарность, но и материнскую тревогу.
— Пожалуйста.— коротко ответил он.
— Не делай ей больно, — сказала Марта мягко. В её голосе не было угрозы, была забота. — Если ты когда-нибудь почувствуешь, что что-то идёт не так — скажи мне,я прошу тебя. Мы оба должны быть на её стороне.
•
Стадион просыпался по-особому — не для матч-дня, а для «рабочего утра»: пустые трибуны, запах свежескошенной травы, мерный гул технических машин и искристый воздух, в котором слышались только шаги и отдалённый звон мячей. Сегодня к тренировочному полю подошла не типичная делегация: к команде пришла Эшли. Не как гость-модель на рекламу, а как человек, который давно перестал быть для этого клуба просто знакомым имени.
Пиар-менеджер встал возле тренера,в центре круга, посмотрел на планшет и поправил очки:
— Ребята, у нас тур, логистика, и немного технических моментов. Но сначала — хочу представить Эшли официально. Она была с нами в паре мероприятий и... поддерживала Ямаля.
После короткого брифинга, когда команды начали расходиться по позициям для отработки упражнений, Ламин провёл Эшли к тоннелю — не тот, который ведёт к раздевалке, а к узкой арке, освещённой тёплым светом прожектора. Там было чуть теплее, и звук стадиона отступал, оголяя пространство для беседы наедине.
Его ладони обнимали её лицо, осторожно, будто боясь спугнуть. Она держала его за плечи, пальцы чуть сжимали ткань формы.
— Как тебе команда? — спросил он легко, с улыбкой, которая просвечивала в уголках глаз. — Они могут быть шумными, но добрые.
— Они замечательные, — ответила она. — Особенно Балде, у него — театральный талант. И Педри — философ. — Она усмехнулась. — А ты,— отличный гид по стадиону.
Он рассмеялся тихо.
—Мисс,я рад что вам понравилось , — сказал он, притворяясь серьёзным. —но вы знали,что экскурсия платная?Вы должны мне миллион поцелуев
Она шагнула чуть ближе, носки её ботинок коснулись его:
—Ох,как же мне теперь быть,—ответила она, с лёгким вызовом в тоне,после чего рассмеялась,—придется расплачиваться
Он приблизился, так что их плечи почти соприкоснулись. В тоннеле воздух стал плотнее, их смех — тише. Он заглянул ей в глаза так, будто просматривал карту её настроения, затем наклонился и прошептал:
— Мне нравится, как ты смеёшься.—Он улыбнулся, затем не торопясь, как делает это игрок, входящий в штрафную, приближаясь шагом, коснулся её губ — сначала осторожно, проверяя, есть ли ответ. Её рука коснулась его плеча, затем подбородка, и поцелуй стал дольше, увереннее. Он был мягкий и глубокий одновременно, без спешки. В тоннеле время растянулось до идеального кадра: звуки стадиона уменьшились до шороха, её дыхание встретилось с его дыханием.
Когда они отстранились, оба смеялись тихо, рассеянно, будто только что вызвались на причудливую шутку.
— Осталось девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять , — сказал он, слегка задорный
•
Кухня была тиха. Вечерний свет за окном растягивался по столу тонкой полосой, а пар от чашки американо лениво поднимался к потолку, оставляя следы кофе и тепла. Эшли сидела за столом, локти на холодной поверхности, и смотрела в пустоту
Она коснулась кончиком пальца своих губ — там ещё остался отпечаток тепла, отблеск воспоминания о поцелуях. Её щеки вспыхнули, и она ощутила знакомое — детское и одновременно взрослое — смущение: как будто ей снова шесть, и кто-то сказал комплимент на школьной площадке. Это смущение было одновременно глотком воздуха и источником силы: оно напоминало, что внутри ещё есть место для невинной радости.
Два месяца. Казалось, прошли годы и одно мгновение одновременно. С момента того вечера на балконе прошло уже восемь недель — восемь маленьких вселенных, в которых они медленно пробовали друг друга, как осторожные музыканты на новой мелодии. Их дни приняли новые привычки: утро начиналось не с машинально заваренного кофе, а с тёплого «доброе утро», от которого в груди появлялась лёгкая ясность. Ламин научил её не торопиться, но и вовремя напоминал: «поешь, не забывай», — будто в его голосе пряталась забота грозного родителя, который может быть строгим, но всегда прикроет.
Она вспомнила утро, когда он вломился в её кухню с пакетами — в одном бутерброды, в другом — странный набор витаминов, которые по его мнению «обязательно надо». Через пятнадцать минут они уже ели вместе и спорили, у кого вкуснее горчица.
Он звонил по мелочам: «сегодня видел смешную рекламу, подумал о тебе»,будто хотел послушать ее голос,услышать как мило смущается.
Она провела ладонью по столу и вгляделась в угол комнаты, где стояла рамка с семейной фотографией. Подойдя, Эшли аккуратно взяла её в руки. На снимке отец держал Мишель на руках — маленькая девочка лучезарно улыбалась, мама нежно прижимала к себе Эшли-девочку. Свет на фотографии был тёплый, будто тот день в кадре не поддался времени: в нём было столько доверия, сколько сейчас ей хотелось насытить свою жизнь.
Она присела на краешек кровати, рамку на коленях, и словно на яву вернулась туда, где всё было просто. Пальцы остановились на загнутом уголке старой фотографии; в её груди опять защемило, но теперь это не было только болью — это было пространством, где прошлое уживалось с настоящим. «Я скучаю по вам», — прошептала она почти не слышно, и слова не были обращением к пустоте, а маленькой просьбой и обещанием одновременно. — «Но я не могу погибать каждый день. Надеюсь, вы меня простите».
Произнесённое повисло в комнате. В том шёпоте было многое: и вина за ту жажду мести, что вела её долгие годы; и уставшее сожаление о том, что она так часто закрывала свою жизнь в ящик, чтобы выжить. Но вместе с этим прозвучала и искра примирения — не с преступниками и не с прошлым, а с самой собой. Она попросила прощения не потому, что можно вернуть утраченных, а потому, что нужно учиться продолжать жизнь, не разрушая себя желанием мести. Возможно, где-то там, на иных берегах, её родители услышали это её тихое «простите» и ответили бы молчаливым согласием: живи, люби, пусть боль станет уроком, а не путой.
За окном барселонская ночь была почти прозрачной, и где-то внизу прорезался звук вечерней трамвайной линии. Эшли встала, подошла к окну и едва заметно прислонилась лбом к стеклу, закрыв глаза. В тишине города имелась новая мелодия — ритм ее новой, в который входили утренние «доброе утро», случайные шутки, и, главное, поцелуи — те, что оставляли тепло на губах и следы смущения на щеках.