1. Любовь?
Зима 1988 года ворвалась в город ледяным дыханием. Вечерние сумерки густым синим киселем заливали двор «Универсама», где под тусклым светом единственного уцелевшего фонаря проходили очередные сборы. Снег под ногами сотен сапог превратился в жесткий, утоптанный наст, который скрипел в наступившей тишине.
В воздухе висело тяжелое напряжение. Причина была проста и обыденна для улиц: дисциплина. Кого-то застукали с сигаретой в неположенном месте, кто-то «накосячил» на деле, а за проступок одного отвечали все. Таков был закон пацанский.
Супера — те, кто уже перерос статус «скорлупы», — вершили свой скорый и суровый суд. Глухие удары кулаков в фанеру — разрывали морозный воздух. Пацаны стояли, пытаясь не шелохнутся, правда получалось плохо.
Очередь дошла до Ералаша. Он вышел на середину круга, опустив голову. Перед ним встал Турбо, чье лицо было высечено из камня, как и у всех здесь.
- Хроническое что-то есть? — глухо спросил Турбо, его взгляд был прям и безжалостен.
- Плоскостопие, — быстро ответил Ералаш
- ммм — В следующую секунду тяжелый удар пришелся Мише в грудь. Ералаш пошатнулся, выпустив облачко пара из прикушенных губ, но устоял.
Чуть в стороне от общего строя, прислонившись к стене, стоял Кощей. Глава Универсама казался воплощением самого этого зимнего вечера — холодным, отстраненным и опасным. Он не принимал участия в расправе, предоставив это среднему звену. Кощей медленно затянулся, и огонек его сигареты на мгновение ярко вспыхнул в полумраке, освещая лицо.
Он наблюдал за происходящим сквозь пелену дыма, щурясь от морозного ветра. Его взгляд, равнодушный и пронизывающий, скользил по рядам пацанов. Для него эта экзекуция была лишь необходимым механизмом, поддерживающим жизнь в огромной и жестокой Казани.
Сборы подходили к концу. Кощей, до этого неподвижно стоявший у стены, наконец отлепился от заиндевелого бетона. Он бросил окурок, который ярко прочертил дугу в сумерках и с шипением погас в сугробе. Он поправил шапку и обвел толпу тяжелым взглядом.
- Всё, пацаны. Расходимся, — голос Кощея прозвучал сухо и властно. — Скорлупа — по домам
Младшие, пряча замерзшие носы в воротники, потянулись к выходу из двора.
А старшие, не спеша, двинулись к тяжелой железной двери подвала. Там, за закрытыми дверями, им предстояло «культурно отдохнуть» — подальше от морозного ветра и чужих глаз.
***
Марина тяжело вздохнула, поправляя выбившуюся из-под белой шапочки прядь. Ей было всего тридцать два. Работа старшей медсестрой в травматологии — не сахар, особенно в эти неспокойные годы, когда вечерние смены всё чаще превращались в конвейер из разбитых лиц и переломанных судеб.
Она была матерью-одиночкой — статус, который нёс в себе привкус вечной усталости. Сын, четырнадцатилетний подросток, был её единственной радостью и главной тревогой. Марина тянула его одна, стараясь дать ему все самое лучшее, лишь бы он не чувствовал себя хуже других.
Закончив заполнение журналов, она переоделась. Халат сменился на аккуратное пальто. Запах хлорки и лекарств, казалось, въелся в саму кожу, и только свежий морозный воздух, ворвавшийся в легкие на пороге больницы, принес долгожданное облегчение.
Вечерний город встретил её колючим снегом. Фонари горели через один, бросая длинные, тени на сугробы. Марина ускорила шаг, крепче сжимая в руках сумочку.
Под ногами скрипел наст. Она мечтала лишь об одном: прийти домой, увидеть сына в его комнате за учебниками и просто выпить чаю в тишине. Она еще не знала что её материнскому сердцу сегодня снова не суждено будет успокоиться.
В тусклом коридоре раздался знакомый звук ключей. Марина вошла, стянув сапоги, она первым делом прислушалась к тишине квартиры
- Миш, ты дома? — крикнула она
Дверь в комнату приоткрылась не сразу. Сначала послышались неуверенные шаги, а затем в проеме показался сын.
- Мам, только ты это... не пугайся, ладно? — глухо произнес он.
Марина замерла, так и не донеся пальто до вешалки. Лицо сына выглядело пугающе. Как медик, она мгновенно оценила характер травмы — это не был случайный удар об угол.
- Господи... — выдохнула Марина. Она шагнула к сыну, пытаясь коснуться его лица, но Миша привычно отстранился. — Кто это тебя так? Кто это сделал, Миша?
- Да никто, мам. Говорю же, не пугайся. Подскользнулся я, там на улице накат такой, что ноги разъезжаются. Вот и приложился об лед.
Миша говорил быстро, стараясь не смотреть матери в глаза. Марина чувствовала, как внутри всё сжимается от горького понимания: она видела такие «падения» в травматологии каждый день.
- Подскользнулся он... — повторила она, — Ты хоть обработал? Промыл чем-нибудь?
Миша коротко и утвердительно качнул головой.
- Да, перекисью прижёг. Нормально всё, заживет как на собаке.
Марина тяжело вздохнула. Она знала, что пытать его сейчас бесполезно.
- Ладно, «каскадер»... Иди мой руки. Есть будешь? — она не дождалась ответа и направилась на кухню.
***
Пацаны сидели в качалке.
Старшие расположились кто где. Адидас, задумчиво перебирая пальцами край спортивной куртки, сидел на скамье для жима. Турбо, как всегда напряженный, прислонился к обшарпанной стене, поглядывая на вход. Зима и Сутулый лениво перебрасывались короткими фразами, пока разговор, петляя между обсуждением недавних стычек, неожиданно не свернул на тему, которой здесь обычно избегали. На любовь.
Кощей, вальяжно развалившийся в старом кожаном кресле, которое выглядело здесь как трон, выпустил густую струю дыма. Его лицо исказила кривая, циничная усмешка.
- Любовь? — он коротко и сухо хохотнул, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. — Вы че, пацаны, книжек перечитали? Нет её, любви этой. Есть интерес, есть привычка, есть... ну, биология. А всё остальное — это сказки. Глупость это, слабость.
Он обвел присутствующих взглядом, в котором читалась вековая усталость человека, разуверившегося во всём светлом. Сутулый согласно кивнул, Турбо промолчал, рассматривая свои сбитые костяшки.
- Зря ты так, Кощей, — негромко произнес Зима, и в качалке на мгновение стало совсем тихо, только где-то в углу мерно капала вода из старой трубы. — Не веришь, потому что не встретил ещё ту самую. Которая не за «авторитет» твой будет рядом, а просто потому, что ты — это ты. Встретишь — сам поймешь.
Кощей лишь прищурился, затягиваясь сигаретой так сильно, что её огонек ярко вспыхнул, осветив на мгновение его холодные, пустые глаза. Он ничего не ответил, лишь снова хмыкнул, но в воздухе зависло странное, непривычное для этого места чувство. Словно здесь, в бетонном мешке подвала, на секунду приоткрылась дверь в другой мир, где люди не делятся на своих и чужих, а просто умеют чувствовать.
Но дверь быстро захлопнулась. Кощей раздавил окурок подошвой сапога, и разговор снова вернулся к привычным, серым делам.
⭐️ Ну что, начало новой истории положено. Это моя первая, надеюсь удачная, история про Кощея. Буду безумно рада вашей поддержке, заранее всем спасибо 🙏🏻