44 . (ʘᗩʘ')
Тишина северного леса была обманчивой. Воздух, холодный и колючий, казался стерильным, но для сверхъестественного обоняния Мудзана он был полон сигналов: запах страха, пота, стали и... едва уловимая, но зловещая сладость глицинии.
Он стоял в тени вековых кедров, его фигура растворялась в мраке, и лишь глаза горели алым пламенем холодной решимости.
Вокруг, невидимые и бесшумные, рассредоточились его демоны — Высшие Луны и их элитные отряды. Он мысленно проверил связи, ощущая их готовность как натянутые струны.
«Все идет по плану», — пронеслось в его сознании, но это была не уверенность, а приказ самому себе. «Отвлекающий удар должен быть идеальным. Никаких ошибок. Никакой пощады».
Он дал мысленный сигнал. И лес ожил.
С дальнего конца лагеря охотников, там, где патрули были наиболее многочисленны, раздался первый вопль — короткий, обрывающийся.
Затем взметнулось пламя кровавого искусства, осветив стволы деревьев багровым светом. Зазвенели клинки, загрохотали взрывы заклинательных талисманов. Началось.
Мудзан не стал наблюдать. Он, как тень, рванул вперед, к источнику того единственного запаха, который перекрывал все остальные — запаха крови его крови.
Запаха Танджеро. Его ноги не оставляли следов на хвое, каждый мускул был собран и эффективен. Первые сотни метров он преодолел с легкостью призрака.
Лагерь охотников погрузился в хаос, его войска работали как часы, затягивая в бой все новые силы противника.
Но чем глубже он проникал к самому сердцу базы, к тому скрытому, тщательно замаскированному бункеру, тем воздух становился... гуще.
Сладковатый привкус на языке перерос в назойливое, тошнотворное послевкусие. Легкое головокружение, на которое он сначала не обратил внимания, списав на адреналин и ярость, нарастало волнами. В висках застучал тупой молот.
- Концентрат... Они создали туман из выжимки...
мелькнула мысль, когда мир перед ним поплыл, а в желудке совершился резкий, болезненный кульбит. Он остановился, упершись ладонью в шершавую кору сосны. Тело, вечное и несокрушимое, взбунтовалось. Спазм прошел по горлу, и Мудзана вырвало. Это было унизительно и страшно. Не боль, а именно эта телесная слабость, это предательство собственной физиологии.
- Жалкие... твари...
прошипел он сквозь стиснутые зуды, глотая горькую слюну.
Его ноги, эти ноги, что пронесли его через столетия, внезапно стали ватными, поступь — нетвердой. Он пошатнулся.
Сила, та самая, что позволяла ему считать себя богом, утекала сквозь пальцы, вымываемая этой лиловой дымкой, которая теперь висела в воздухе плотной пеленой, заметной даже в ночи.
Инстинкт самосохранения кричал отступить. Но в груди, там, где билось одно из его холодных сердец, рвалась наружу другая сила — слепая, животная, всепоглощающая.
Образ Танджеро, маленького, доверчиво прижимавшегося к нему, его первого слова «папа», его улыбки — все это вспыхнуло ярче любого пламени.
Ярость от бессилия и отчаяние слились в единый стальной стержень воли.
Он сорвал с плеча кусок ткани своего дорогого хаори и, сжав зубы от отвращения, плотно прижал ко рту и носу.
Дышать стало тяжелее, мир сузился до туннеля, но едкая сладость немного отступила. Это был глоток условного воздуха. Условной жизни.
Каждый шаг теперь давался ценой нечеловеческих усилий. Он не шел — он пробивался, как через густой сироп. Мышцы дрожали от напряжения, сознание мутнело.
Он спотыкался о корни, которые раньше просто перепрыгнул бы, его плечо с силой ударилось о каменный выступ, но боль была далекой, приглушенной.
Глаза застилала пелена, он стирал ее тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязные разводы. Ткань на лице быстро пропитывалась ядовитой влагой и уже почти не спасала. Он задыхался. Но не останавливался.
И вот, наконец, перед ним выросло низкое, уродливое сооружение из камня и цемента — тот самый дом, клетка. И перед дверью, освещенные горевшими рядом факелами, стояли двое. Тамаё. И Гию Томиока.
Тамаё выглядела невозмутимой, как всегда. Ее кимоно было безупречным, лицо — маской спокойного ожидания. Гию стоял в своей классической стойке, рука на рукояти меча.
Его темно-синие глаза, бездонные и холодные, встретились с алым взглядом Прародителя. В них не было ни страха, ни гнева — лишь абсолютная, ледяная решимость.
- Я знала, что ты придешь
голос Тамаё прозвучал тихо, но ясно, разрезая ядовитый туман.
- Как крыса в ловушку, ведомая своим отцовским инстинктом. Жалко смотреть.
Мудзан еле держался на ногах. Он выпрямился, сбросив руку с лица, показывая им свое искаженное болью и яростью лицо.
- Отдай... моего сына...
его голос был хриплым, разорванным, но в нем дрожала такая мощь ненависти, что даже Гию слегка изменил стойку.
- Твой сын?
Тамаё сделал небольшой, изящный шаг вперед.
- Ты имеешь в виду тот инструмент, что ты сам и создал в порыве похоти и расчета? Ты никогда не был отцом, Мудзан. Ты фабрикатор вещей. Ты создал солдата. А я просто... перепрофилирую твое оружие. Сделаю его полезным для этого мира.
- Он не вещь!
рык, вырвавшийся из груди Мудзана, заставил факелы дрогнуть.
- Он мой! Моя кровь! Моё единственное...
он прервался, снова закашлявшись.
- Твое единственное что? Наследник? Продолжение твоего бессмысленного, кровавого пути?
в голосе Тамаё впервые прозвучала неподдельная страсть
жгучее презрение.
- Ты веками сеял только смерть. Ты отнял у меня всё. Мою семью. Мой дом. Мою человечность. Ты думал, я просто сбегу и спрячусь? Нет. Я изучала тебя. Я узнала каждую твою слабость. И эта,
она широким жестом обвела туман,
- всего лишь начало. Я отниму у тебя самое дорогое. И заставлю его служить делу, которое ты ненавидишь.
Гию молча выдвинулся вперед, становясь между ней и Мудзаном. Его меч с мягким шипением вышел из ножен.
- Не... мешай...
прохрипел Мудзан.
Они сошлись. Бой был стремительным, но для Мудзана — словно под водой. Его движения, обычно молниеносные, были заторможены.
Он видел атаки Гию — точные, выверенные, несущие холодную мощь Дыхания Воды — но его собственное тело реагировало с опозданием.
Лезвие рассекло ему плечо, брызнула темная кровь. Боль, острая и чистая, на миг пронзила туман в голове. Это разозлило его еще больше.
Он не стал фехтовать. Он использовал грубую силу. Пропустив очередной выпад, он рванулся вперед, внутрь дистанции Гию.
Его рука, словно коготь, впилась в одежду столпа. Гию попытался нанести удар в ближней стойке, но Мудзан, собрав последние силы, с диким рыком рванул его на себя и с размаху ударил головой в лоб.
Раздался глухой, костный стук. Гию замер, его глаза на миг потеряли фокус. Мудзан, не выпуская его, снова ударил — теперь о ближайший ствол старой сосны. Еще раз.
И еще. Это был не прием, не техника. Это было избиение, слияние ярости и отчаяния. Наконец, тело Гию обмякло и безжизненно сползло на землю.
Он был жив — его грудь слабо вздымалась, — но выведен из строя. На стволе дерева осталось кровавое пятно.
Мудзан тяжело дышал, от плеча текла кровь, мир плясал перед глазами. Он повернулся к Тамаё.
Та стояла все так же спокойно, наблюдая за ним, как за подопытным животным в агонии.
- Эмоции. Как они делают вас, могучих, такими... предсказуемыми,
сказала она.
- Он был просто препятствием. Ты потратил остатки сил на него. А я все еще здесь.
- Где... Танджеро?
Мудзан сделал шаг к ней, пошатнувшись.
- В безопасности. Готовится к новой жизни. Без тебя. Ты думаешь, ты спасешь его? Посмотри на себя. Ты еле стоишь. Мой яд уже в твоей крови, в твоих костях. Он не просто ослабляет
он переписывает.
Скоро ты будешь молить о смерти. А я позволю тебя жить. Позволю видеть, как твой «сын» становится моим лучшим оружием против твоего же рода.
Ее слова лились, как яд, усугубляя головокружение. Мудзан понимал — она тянет время.
Каждая секунда здесь позволяла яду делать свое дело. В его глазах уже темнело, ноги готовы были подкоситься. Он не мог больше атаковать. Он едва мог думать.
И тогда, сквозь пелену наступающего бессилия, он рванул последнюю, отчаянную нить своей ментальной связи. Не приказ, а крик о помощи, брошенный в ночь.
Ответ пришел мгновенно.
Свист. Резкий, пронзительный. Из темноты леса, с высокой ветки, вырвалась темная стрела.
Она не целилась в Тамаё убийственно — она вонзилась в факел рядом с ней, разбив его и рассыпав искры. Тамаё инстинктивно отпрыгнула, ее внимание на миг дрогнуло.
Этого мига хватило.
То, что произошло дальше, было не движением, а вспышкой чистой, концентрированной ненависти.
Мудзан, который секунду назад едва стоял, с ревом, в котором смешалась агония и триумф, обрушился на нее. Это не был бой. Это была казнь.
Его рука, все еще обладающая чудовищной силой, несмотря на яд, молнией выстрелила вперед. Он не бил — он взял. Его пальцы впились в ее лицо, в ту самую маску спокойствия.
- ТЫ... НИКОГДА... НЕ ПРИКОСНЕШЬСЯ К НЕМУ!
его голос грохнул, как удар грома.
Хруст. Глухой, влажный, ужасающий звук. Маска спокойствия рассыпалась вместе с тем, что было под ней. Но Мудзан не остановился.
Ярость, копившаяся веками, страх за сына, унижение от слабости — все это вырвалось наружу в одном кровавом катаклизме. Он не просто убил ее. Он стер с лица земли.
Его руки, превратившиеся в орудия абсолютного разрушения, рвали, дробили, размалывали. Никакой элегантности, никакой демонической мощи искусства — только первобытная, мясорубная ярость.
Когда он остановился, дыша как загнанный зверь, перед ним лежало лишь бесформенное, кровавое месиво.
Туман в его голове отступил перед этим шквалом эмоций, но слабость накатила с новой силой. Он почти рухнул, упираясь окровавленными руками в колени.
Из тени вышел демон-лучник, один из его специалистов по тихим ликвидациям. Он молча поклонился.
- Охраняй... вход...
еле выговорил Мудзан и, не теряя ни секунды, вломился в дверь бункера.
Внутри пахло еще сильнее. Его зрение плыло, но он шел на запах, на зов крови. В конце коридора, за решеткой из того самого голубоватого металла, он увидел его.
Танджеро, скованного, бледного, без сознания.
Вид сына, беспомощного и измученного, пронзил его острее любого клинка. Вся ярость ушла, сменившись леденящим ужасом и бесконечной, всепоглощающей жалостью.
- Сынок...
прошептал он, и его голос сорвался.
Цепи на дверях поддались его силе, хоть и обожгли ему ладони. Он вошел внутрь, упал на колени рядом с Танджеро и осторожно, дрожащими руками, начал разрывать оковы на его запястьях.
Каждое прикосновение к холодной, светящейся стали отзывалось новой волной тошноты, но он не обращал внимания.
- Все... все хорошо теперь... Папа здесь...
бормотал он, словно заклинание, срывая последнюю цепь.
Он бережно поднял бесчувственное тело сына на руки, прижал к груди, чувствуя слабое, но ровное дыхание. Это дыхание было самым дорогим звуком во вселенной.
Он повернулся и пошел назад, к выходу, к свободе.
Его шаги были тяжелыми, мир вокруг мерцал и плыл. Но он держал Танджеро крепко, как самое ценное сокровище, которое только что отбил у самой смерти и безумия.
Позади оставались руины его ярости, предательство и ядовитый туман. Впереди была только одна мысль: спасти своего мальчика. Во что бы то ни стало.
_____________________________________________
1645 слов 😊