12
— здравствуйте, мальчики... - начал Макаров
«здравствуйте, мальчики, пишу я это письмо, ведь не смогла сказать вам это лично. всё-таки решила, что письмо будет лучше. так вы все прочитаете спокойно, без спешки, и никто не станет спрашивать лишнего сразу, а я не буду отворачиваться и делать вид, что у меня пылинка в глазу.
мне нужно улететь. ненадолго — на пару месяцев, может, чуть больше.
моя мама — вы о ней почти ничего не знаете, но она у меня очень сильная. всегда была. и вот теперь ей нужна операция. сложная, но с хорошими шансами, если всё сделать вовремя и рядом будет кто-то свой. так получилось, что именно я — этот "свой".
она живёт в Америке, и я должна быть с ней. должна — не потому что обязана, а потому что иначе не могу.
это решение далось мне непросто. я очень переживаю за неё, но, если честно, я так же сильно переживаю за вас. я привыкла к вам — к вашему шуму, к вашей искренности, к вашей вечной способности удивлять и трогать до слёз. вы стали частью моей жизни, как бы это ни звучало. и, наверное, именно поэтому я и пишу вам — потому что не хочу уезжать молча.
если вы читаете это, то я уже сижу в самолете и лечу. не знаю, как вы там без меня, но верю, что справитесь. Синицын проследит, чтобы никто не заболел, Перепечко рассмешит, если кто-то загрустит, а Илья...
(я ничего не скажу про Илью, но вы и так всё знаете).
и я вернусь. обязательно. с шоколадками, с новыми историями и, надеюсь, с хорошими новостями.
знайте, вы всегда можете мне написать или позвонить. я всегда на связи, всегда рядом, мальчики.
а пока — будьте здоровы, аккуратны и не пытайтесь лазить через забор. да, это я вам, Макаров.
и пусть хоть кто-то там скажет "Алиса Леонидовна" не с простудой, а просто так — чтобы я улыбнулась.
буду скучать по каждому из вас. правда.
ваша любимая (или не очень) Алиса Леонидовна.»
Макаров закончил читать письмо и сел на кровать. в комнате повисла гробовая тишина и никто не осмелился прервать ее. парни просто сидели на кроватях, сонные, еще в пижамах и ничего не понимая. но вдруг Максим посмотрел на письмо. в руках был еще один конверт, который он молча отнес Илье
парень открыл конверт и первое, что ему бросилось в глаза - фотография, где они с Алисой гуляли по парку. девушка была в фуражке парня и улыбалась, а тот смотрел на нее. положив фотографию себе во внутренний карман кителя парень принялся читать письмо
«Илья,
я не знаю, с чего начать. с того, что мне страшно? с того, что я уже скучаю?
или с того, как сильно я тебя люблю?
я уезжаю ненадолго. всего пару месяцев. но это «пару месяцев» — уже как вечность внутри.
у мамы операция, и я не могу не быть рядом. это не выбор — это просто так должно быть. я знаю, ты поймёшь. ты всегда всё понимаешь. даже когда молчишь.
мне будет очень тебя не хватать.
не твоих слов, а именно тебя. твоих взглядов. того, как ты иногда просто стоишь в дверях, будто случайно, а на самом деле — потому что хочешь быть рядом.
я буду скучать по твоим молчаниям. по твоим "разрешите". по твоим тихим поцелуям в щёку, когда никто не видит.
ты стал для меня самым важным. и это не изменится. ни от расстояния, ни от времени. я увожу с собой всё, что мы успели почувствовать, прожить, спасти.
и я обязательно вернусь. к тебе.
потому что ты — мой дом.
мой человек.
мой Илья.
а пока — береги себя.
не простужайся.
не лезь на рожон.
и думай обо мне иногда, как я буду думать о тебе — каждый день.
твоя Алиска.»
парень отложил письмо и закрыл лицо руками. Синицын подошел к нему и обнял друга за плечо. всем сейчас было тяжело. все любили Алису Леонидовну, но не так, как любил ее Илья. все понимали как ему тяжело, поэтому решили не приставать к нему пару дней
все эти дни парни ходили сами не свои. никаких шуток, подколов, анекдотов во время свободного времени. на Илью вообще было страшно глянуть. можно было подумать, что он похудел, щеки впали, стал бледный как стена, но нет. он начал ходить в спорт зал. каждый. божий. день. он старался не подавать виду, что ему плохо, но парни итак все понимали и делали следующие выводы: начал заглушать моральную боль физической. медпункт старались вообще обходить стороной. все знали про Веру, знали, что она теперь сидит там, но с ней было неинтересно. Алиса могла поддержать разговор, помочь с домашней работой да и просто дать совет в любой проблеме, а Вера... не могла и двух слов связать
в один из дней Илья заболел. сильно заболел, да так, что его вообще положили в лазарет. Вера пыталась лечить его, но, как парни не зайдут к другу, то он выглядел все хуже и хуже
^^^
— алле? - сказала я поднося телефон к уху
— Алиса Леонидовна! - услышав голос Макарова я расплылась в улыбке
— Максим! как вы там? почему не звоните?
— да когда тут, - услышала я уже голос Саши Трофимова, - мы хорошо, а вы там как? как Америка?
— да я этой Америки и не видела толком, с мамой сижу, сегодня операция
— все будет хорошо, - успокоил меня Синицын
— ну рассказывайте как у вас там дела?
— да мы как всегда, только без вас пусто в училище, а еще... Илья тут заболел
— что случилось? - обеспокоено спросила я
— мы думаем это на фоне стресса, обычная простуда, но только... его эта Вера в лазарете закрыла, а мы как не зайдем, то он хуже зомби выглядит
— да вы что? - я окончательно разочаровалась в ней, ну как на место врача могли поставить обычную практикантку?
— может вы с ней поговорите? а то я боюсь, что Илюхе там еще хуже будет, - сказал Перепечко
— давайте ей трубку, - я услышала как парни понеслись по коридору, а спустя пару секунд я услышала голос Веры
— алле? это кто?
— апостол Петр, - по злому сказала я, - ты чем там Суворовца травишь, что он уже неделю выздороветь не может?
— у него простуда на фоне стресса... я ему терафлю даю и... - услышав как девушка роется в таблетках я пришла в ярость, - супрастин
— ты че там головой ударилась? мало того, что эти препараты вообще нельзя назначать когда стресс, так их еще и одновременно пить нельзя! лечи его парацетамолом и витаминов C и D больше давай!
— хорошо... - тихо сказала девушка, - это все?
— нет, трубку ему дай, - сказала я и девушка отнесла трубку Илье
— да? кто это? - слыша усталый голос парня у меня заболело сердце
— Илюша... как ты, любовь моя?
— Алиса, - парень улыбнулся, - да никак... лечусь
— я этой Вере гланды повырываю когда вернусь, травит она тебя...
— ты что такая злая?
— я не злая, Илюш, я переживаю, нельзя тебе было пить то, что она давала. я ей сказала, какие таблетки нужны, так что скоро на поправку пойдешь, - сказала я и меня позвали врачи, - ладно, Илюш, мне бежать пора, люблю тебя
— я тебя тоже люблю, - сказал парень и сбросил трубку
^^^
парень отдал телефон Вере, а та передала его обратно Макарову и вернулась к Илье
— вот сука эта Алиса, - обиженно сказала Вера
— что ты сказала? - парень зло посмотрел на нее, - сука - это ты, травила меня здесь, - девушка цокнула и вышла из лазарета
спустя пару дней Илью выписали, а маме Алисы сделали операцию, которая прошла успешно. но Алиса вернется в город только через месяц, ведь Ольге Николаевне нужно было пройти курс реабилитации, который, как раз, длится месяц
жизнь в Суворовском проходила спокойно. даже Илья повеселел, но все равно продолжал ходить в качалку.
в училище дни потекли, как весенние ручьи — сначала быстро и шумно, а потом медленно и вяло, будто замедленная съёмка. без Алисы стало по-настоящему пусто. не то чтобы кто-то признавался в этом вслух, но все чувствовали: чего-то важного не хватает. как будто выключили свет в уютной комнате или перестала тикать любимые часы.
в медпункт теперь старались не заглядывать. Вера сидела там по-прежнему — тихая, неуверенная, вечно уткнувшаяся в журнал. с ней было не то чтобы плохо, просто... никак. она не шутила, не улыбалась, не запоминала, кто любит малиновое варенье, а кто клубничный чай. не интересовалась, как прошёл зачет, и не говорила "отдыхай, я заварю тебе чай", если кто-то приходил просто измотанный.
кадеты как будто немного сникли. Перепечко реже придумывал свои дурацкие розыгрыши, Макаров стал серьёзнее, даже Трофимов перестал гоняться с криками по казарме. вместо этого все больше сидели в углу, что-то шептали, писали в блокнотах. учёба шла как обычно, строевая — тоже. но вся жизнь словно поблёкла.
больше всех, конечно, страдал Илья. он не говорил об этом, не жаловался, но это было видно. он стал приходить в спортзал раньше всех и уходить позже. иногда так усердно качал пресс, что его буквально приходилось вытаскивать оттуда. он ел меньше, спал хуже, не отвечал на шутки и почти не разговаривал.
Синицын пару раз пытался поговорить с ним:
— Илюх, может, хватит уже жать эту штангу? ты её скоро в лепёшку превратишь.
— нормально всё, — отвечал тот и продолжал.
он будто гнал себя, заставлял забыться в каждом движении, чтобы не думать. не помнить, как она касалась его руки, как смеялась, как смотрела, прикусив губу. не вспоминать голос, запах, улыбку. но всё равно помнил. каждую ночь.
на вечерних отбоях казарма погружалась в тишину. свет гас, и оставались только мысли. кто-то лежал, уставившись в потолок, кто-то тихо шептал в подушку, кто-то просто молчал. все чувствовали: жизнь без Алисы Леонидовны — это другая реальность.
однажды Перепечко принес в казарму маленькую банку сгущёнки.
— нашёл в столовой, заныкали на складе.
— и что? — спросил Макаров.
— да просто... она любила сгущёнку. помнишь, как ругалась, когда мы на ужин её с кашей мешали? "это не диетично, господа!" — передразнил он.
парни засмеялись. негромко, почти шёпотом. но засмеялись.
в такие моменты казалось, что она рядом. и от этого, почему-то, становилось и легче, и больнее.
иногда Синицын приносил на построение отчёт — "пульс в норме, никто не болеет".
— вот бы она это услышала, — вздыхал кто-то.
— услышит, — уверенно говорил Илья. — я ей всё потом расскажу.
каждую неделю парни писали ей письма. не всегда серьёзные, не всегда важные. иногда — просто "у нас тут всё по-прежнему. скучаем. возвращайтесь скорее".
письма они складывали в коробку под кроватью Перепечко. решили, что отдадут все сразу, когда она вернётся. это было как ритуал. как будто, если писать — значит, она ближе. как будто каждое письмо удерживает её ещё на шаг ближе к дому.
а время шло. и они ждали. ждали, как ждут весну после долгой зимы. как ждут любимого человека с вокзала. как ждут возвращения чего-то настоящего и родного.
и в этом ожидании училище продолжало жить. тихо, упрямо. как всегда. но чуть тише. чуть грустнее. чуть крепче.