Найди меня во тьме (18+)

Прихожу в себя с чувством разбитости. Мгновенно вспоминаю, где нахожусь. Время ближе к полудню. Хочется призраком переместиться домой и узнать: заметил ли кто-то моё исчезновение? Папа должен бы отнестись серьёзно после первого похищения, хотя вовсе не уверена, что он заплатит за меня выкуп.

Снова злость на черноглазого: как посмел он вырвать меня из моей распланированной жизни?! Пусть не очень счастливой, но не худшей точно.

Чёрт! Агентство... Это был такой шанс! Не просто разовый показ или фото в журнале. Они хотели «работать с дочерью Таэлии Сизли»... Гэллофри, ты заплатишь за это!...

Чего он хочет? Убить меня? Запугать? Ослабить и влюбить в себя? Или попросту хотел красивую вещь для удовольствия?...

И если он садист и психопат, каков смысл ждать? Пик моего ужаса был бы лакомым кусочком: истерика, страх, боль, торг, слабость. Что теперь? Когда завершит дела и вернётся, у него будет масса времени на меня. Эта мысль прожаривает на медленном огне ожидания.

Сев, нахожу на тумбе бутерброды и термос с чаем, пачку мокрых салфеток, ополаскиватель для рта, гигиеническую помаду и записку. Хватаюсь за еду, моё главное успокоительное. Текст гласит:

«Принцесса, не совершай глупостей. Только здесь ты в безопасности»

Ага, конечно...

Но если это похоть, он, как минимум, не убьёт меня, не сразу. Зачем заботиться о губах и зубах, если жить жертве недолго осталось? Брезгливый?

Нужно найти то, что помогло бы себя защитить...

Подозреваю, что кричать здесь нет смысла, да и моя нервная система не потянет больше этого, это очень выматывает. К тому же, он может быть недалеко.

Осматриваю ремень на запястьях и пробую ослабить его зубами: без вариантов, но хоть не так больно, как наручники.

Наручники... Точно!...

Откуда подземелье, кровать, подготовленное для пленницы место и оковы, аж две пары?! Охватывает злость.

Значит, «просто спас меня»?! За идиотку меня держишь?...

А ведь он хотел не просто получить меня через силу, а вызвать желание отблагодарить «спасителя».

Изощрённая месть, черноглазый... только Стенсоны тебе не по зубам...

Здесь прохладно, жаль, что не могу растереть плечи. Тянусь к прикроватной тумбе и открываю ящик: там записка и ранозаживляющая мазь.

«Моя любопытная лисица, я знал, что ты её найдёшь. Нанеси на раны на ногах, а я займусь руками»

Перемещаюсь, как гусеница, к другой стороне кровати, чтобы дотянуться до второго выдвижного ящика, но цепь с ног не пускает. Интересно, он это просчитал? И что же там? Оглядываюсь вокруг: ничего полезного. И тут вспоминаю про лифчик; аккуратно достаю одну из косточек из места на середине. Полукруглой формой, как крюком, поддеваю ручку с колечком и открываю. Внутри плитка шоколада и записка с крупными буквами.

«Это тебе за сообразительность, я в тебе не сомневался»

Сволочь!...Не прощу насмешки!...

С силой ударяю руками по кровати, и снова приходит боль от врезающихся в посиневшие лодыжки оков. 

Ещё этот ремень на руках! Пекло!...

Звуки у двери загоняют сердце в тревожный галоп, ведь даже не успела заготовить план защиты. Кость от лифа прячу в складке постельного белья, вся надежда на неё. Чёртов недоносок открывает люк и спускается, чем взвинчивает мою нервную систему до предела.

— Наконец-то, надо поговорить, — почти бесстрастный тон, несмотря на ураган внутри.

Каковы его планы на меня?...

— Смотрю, ты тут развлекаешься, — улыбаясь, он подходит ко второй открытой тумбочке. — Почему не съела? Не любишь шоколад?

Не срывайся... не поддавайся на это...

— Не смогла достать, — показываю, как тянусь к ящику. Напряжение нарастает, пока слежу за каждым его шагом и движением.

Гэллофри, будто чувствуя мои опасения, двигается расслабленно, словно ленивый кот: подходит к ящику и достает шоколад, не спешаразворачивает и кладёт рядом.

— Вот, держи. Ты всё же смогла открыть его, — словно искренне хвалит меня. Выждав паузу, похититель продолжает более серьёзно: — Пусть хоть что-то тебя порадует, ведь хороших новостей я не принёс.

— Хочу в туалет, — перебиваю его, неожиданно ощутив нужду. Странно, что раньше этого естественного желания не возникло(стресс?), сейчас от него буквально режет низ живота. — Срочно!

Времени прошло достаточно, но слишком мало пила и ноги сильно отекли... Ещё не хватало проблем с почками от той наркоты, которой он меня усыпляет!...

— Хорошо, — он изучает меня с опаской и отправляется в угол за ведром. Подносит его к кровати и начинает отстёгивать мои занемевшие ноги.

— Мне нужен нормальный туалет! Молли сказала, ты сирота, значит, никто меня наверху не увидит! — не могу скрыть нетерпение и волнительную надежду на согласие.

— Наверху нет туалета, и это не мой дом. Было бы слишком глупо, не находишь? Я отвернусь, — подходит и отвязывает верёвку с моими руками от кровати. Меня сильно прижало, но хочу отвоевать хоть что-то.

— Ты не животное тут закрыл... Может, хотя бы выйдешь?!

— Селестия, я отвязал тебя полностью и не хочу сюрпризов. Я отойду и отвернусь, сосчитаю до десяти. Воспользуйся моментом, другого не будет, — голос спокоен, но твёрд, как гранит.

Сюрпризов?!... И это говорит сталкер с дерева! При случае подведу туда кабель под высоковольтным напряжением... Вот это будет сюрприз, твою мать!...

— Ты... ты негодяй! И извращенец, — хочу задеть его за живое, но подлец не реагирует и уже начинает отходить, спиной ко мне.

Хватаю ведро непослушными руками, придвигаю к себе и понемногу с каждой стороны снимаю штаны вместе с трусиками, опасаясь не успеть. Связанными вместе руками делать это крайне неудобно, плюс ноги дрожат от слабости. Спешу присесть, чтобы вздохнуть с облегчением.

Тихонько достаю косточку из складки, отгрызаю зубами силиконовое закругление на конце железяки, чтобы сделать её острой, затем спешно надеваю штаны. Он уже завершает счёт.

— Стой, мне надо одеться! Руки онемели! Слышишь?! — голос выдаёт неловкость и раздражение. Он стоит неподвижно и, после небольшой паузы, продолжает счёт до двенадцати.

Затянув штаны шнурочком, перевожу дыхание. Ведро с крышкой прячу под кровать, сама забираюсь сверху и прячу своё единственное оружие. Затем беру влажную салфетку и антисептик.Гэллофри оборачивается, подходит к стулу и начинает распаковывать рюкзак: достаёт еду, бутылку с чистой водой и блокнот. Но, обернувшись, вздыхает, откладывает всё и подходит ко мне.

— Мне нужно пристегнуть хотя бы одну твою ногу, — можно подумать, что он уговаривает, хотя выбора нет как раз у меня.

— Не нужно, — отрицательно машу головой. Выставляю вперёд запястья, связанные ремнём: — Руки связаны, этого хватит.

— Не сегодня. Я стану доверять тебе больше, если и ты начнёшь доверять. Давай обсудим это завтра? — снова «просит» меня похититель.

— Завтра, — твёрдо даю понять, что не забуду. Смирюсь пока, чтобы взять пространство для манёвра позже.

Удивлён. Хоть бы не разгадал мой план.

— Ты не смазала их... — Гэллофри с сочувствием смотрит на мои лодыжки, и в нём заметна некая борьба. Пристёгивает только одну.

— Искала способ открыть второй ящик... — невинно отвечаю, осматривая вертикальные балки на стенах. Есть ли что-то ещё за этими стенами?

— Расскажешь, как справилась? — усмехается, будто зная ответ. Игнорирую. Он возвращается к еде, а на смену моим опасениям приходит тревога.

Здесь есть камеры?...

— Любишь следить за людьми? Похищать и мучить? — выдаю, не подумав, и тут же сожалею.

Не будь упрямой дурой, не выводи его, Сили...

Тщательно обшариваю взглядом все углы и стены, но камер не нахожу.

— За тобой да, ты притягиваешь меня с первого дня в школе. Похищать и мучить — нет, — вздыхает и достаёт из рюкзака две книги, откладывает на тумбу, затем берёт блокнот и записывает что-то. Спрашивать нет смысла: вряд ли скажет, лишь выявлю свой интерес.

— Только за мной, значит... Кого-то попроще выбрать не думал? — сквозящий в ответе сарказм всегда был моим верным спутником, всё время забываю, что здесь ему не место.

— В каком смысле? — спрашивает так обыденно, будто правда не понимает.

— Не чувствуешь некий барьер между нами? — хмурюсь и спрашиваю ещё язвительнее.

— Так ты тоже заметила свою Китайскую стену самовлюблённой заносчивости и непомерного эгоизма? — вздыхает с притворным облегчением. — Я-то думал ты безнадёжна, после того представления в школе.

Несколько теряюсь, не зная, что ответить. Он всё ещё записывает, что вызывает любопытство и ужасно раздражает. Это обо мне?

— Не строй из себя дурака, ты должен видеть разницу между нами!

Чем же перерезать верёвку? Перегрызть зубами?... Но что делать с ремнём и наручниками на щиколотках?...

Боль становится явнее, будто радуясь, что о ней вспомнили и танцуя перед затуманенным рассудком. Вздрагиваю и упрямо сжимаю губы. Отчаяние подхватывает танец и зовёт все вчерашние страхи присоединиться, чтобы включить главный хит — истерику. Нет уж, хватит!

— Вижу, но хочу верить, что тебя ещё можно вернуть к человеческому мировоззрению.

Он наконец откладывает блокнот, высыпает содержимое неясного горшочка в тарелку и подносит мне.

— Перекуси пока. Здесь немного, но оно вкусное пока тёплое. Разницу я вижу, но хочу верить, что тебя ещё можно вернуть к человеческому мировоззрению.

Пока нервно орудую ложкой в гуще овощей с мясом, Ройситер тянется за мазью... Боже, ну и имя!... и принимается аккуратно, едва касаясь, втирать её в мои раненые ноги. Еды оказывается действительно мало, чтобы утолить стрессовый голод

— Да это ты безнадёжен... — пытаюсь звучать недовольно, хотя его мягкие массирующие движения убаюкивают не только боль, но и меня саму.

— Заледенели и опухли. Это плохо, нужно кровь разогнать, — хмурится, и звучит так, словно чувствует вину и сожаление. — Приляг, будет легче терпеть.

С подозрением во взгляде укладываюсь назад, опираясь на локти. Облегчение и болезненное удовольствие, что испытываю сейчас, повергает сознание в лёгкий ступор.

— Извини, если больно, это необходимо, чтобы ты не потеряла чувствительность в ногах и не появилось тромбов.

Зачем заботиться обо мне, если может получить всё силой? Свидетелей нет... В мире всё основано на превосходстве: сильнейший получает трофеи... всегда...

Тепло с кровью поднимается по ногам и разогревает тело, что мешает злиться на него. Он не даёт рукам воли зайти выше, хотя свобода моих пижамных штанов позволяет. Вскоре черноглазый уже оборачивает оковы новым слоем мягкой материи.

— Не надо... — голос звучит более жалко, чем хотела бы. Он смотрит внимательно, переводит взгляд на мои губы. Понимаю, что неосознанно облизнула их.

— Не стоит так делать. Хочешь пить? — от его взгляда странное ощущение.

— Очень, — отвечаю растерянно.

Он всё же защёлкивает наручник вокруг лодыжки, за второе кольцо цепляет один из браслетов других наручников и только их край закрывает на кованой спинке кровати. Так свободы у ноги больше.

Затем даёт мне воду и гигиеническую помаду. Не думала даже, что так хочу пить, пока прохладная жидкость не коснулась языка. И голод снова: мысли о еде, как о единственном спасении от ускользающего контроля и стресса. Вспомнив о шоколадке, голодно хватаюсь за неё. Гэллофри некоторое время смотрит с раздражающей улыбкой и после идёт к рюкзаку.

Блаженство... Шоколад с миндалём и кусочками солёной карамели... так давно не ела ничего запрещённого мамой и вкусного...

— Не был уверен, оценишь ли: ни разу не видел тебя со сладостями, — говоря это, подносит мне небольшую тарелку с лазаньей. — Вот, это тебе тоже стоит попробовать, фирменный рецепт бабушки. Ещё принес тебе пару книг, — кивает в сторону тумбы.

Недовольно скривившись, беру вилку. Со связанными руками крайне неудобно пытаться отделить и набрать еды. Пытаюсь одолеть лазанью, как вдруг Гэллофри перехватывает прибор из непослушных пальцев, отламывает, набирает идеальный кусочек и подносит ко рту.

Чёртов извращенец! Здесь нет твоих питомцев!...

Мы некоторое время воюем глазами, без слов. Не хочу сдаваться, и он не настаивает, просто держит её и смотрит терпеливо. Впервые сложно не отводить взгляд.

Плохо... Уверена, в поединке на силу воли и терпение он разгромит меня, не глядя...

Лазанья оказывается, действительно вкусной. Пока позволяю себя кормить, память подкидывает информацию о Стокгольмском синдроме.

Если верно помню, это естественная реакция на опасность, и потому он не включён в классификацию психических болезней.

Симпатия к захватчику и отсутствие агрессии снижает риск быть убитым или покалеченным, поэтому Сс подталкивает жертву принимать позицию врага, ведь проявление ответной симпатии залог безопасности. Главное не переходить грань, а время и изоляция уже работают против меня.

— Обдумываешь план побега? — спрашивает с располагающей улыбкой, но внимательно сканирующими глазами.

Он видит меня почти насквозь... Это жутко...

— Вот с этим всем?! Принимаешьменя за идиотку? — демонстративно приподнимаю руки в ремне и прикованную ногу.

— Нет, наоборот, ты очень умная девушка, просто иногда действуешь сгоряча, а иногда творишь глупые вещи от скуки, — ласковым тоном он, кажется, старается сгладить острые углы. Недовольно хмыкаю, отворачиваюсь от еды и отодвигаюсь от него подальше.

Гэллофри игнорирует мою грубость; начинает убирать тарелки, крошки и остатки еды в принесённый пакет и рюкзак, пока зависаю в своих размышлениях.

Выглядеть покорной, не внушать опасений. Значит, сейчас не время нападать на него с острой костью от лифчика. В подходящий момент, когда он отходит, перекладываю её под подушку.

Придёт время, и любой даже крохотный шанс будет использован...

— Ты ведь знаешь, что иногда разговариваешь странно, верно? — заполняет он тишину и смотрит на меня внимательно, почти не моргая.

— О чём ты? — не могу до конца сейчас понять, не издевается ли он.
— Ты почти не произносишь «я», и активные конструкции. И сленг у тебя встречаются редко, зато много канцеляризма, заумной адвокатской терминологии. Это что, твоя фишка?

— Что за вопрос вообще? Ты правда сейчас ищешь во мне изъяны, чтобы почувствовать себя выше? Лучше? Умнее, может?

Его губы чуть дёргаются, но на провокацию парень не поддаётся.
— Нет, нет, что ты... Искать дефекты в совершенстве? Как глупо и низко это было бы с моей стороны, — открытая улыбка смягчает тон. — Это просто любопытная особенность, как то, что ты не помнишь меня. Или не запоминаешь.
— Не помню... может быть, потому что до семнадцатого октября мы не встречались, а?! — моим сарказмом сейчас можно камень резать. — И ни единого намёка на то, что ты сталкерил за мной.
Он сухо усмехается
— Значит, у тебя есть двойник?
— Ты пьян или под чем, что за чушь?
— Мы встречались много раз, — в ответе оседает тонкая пыль разочарования.
— Не было этого, — произнесено максимально жёстко, с прямым взглядом в его упрямые чёрные глаза

Он сумасшедший или просто бредит?...

— Ладно, не будем спорить с твоей памятью, — он снова звучит не столько мягко, сколько внимательно, — но насчёт того, как ты разговариваешь... разве никто раньше не говорил, что ты общаешься не как остальные девушки твоего возраста. Неужели сама не слышишь?

Он наклоняется ко мне совсем чуть-чуть, желая разглядеть хоть искру реакции. Его взгляд не отпускает, мягкий, тёплый, будто дружелюбный и при этом неестественно устойчивый, как у хищника, что смотрит на слишком хрупкую добычу, но не нападает.

— Сперва я думал это осознанно, но сейчас больше похоже на какую-то скрытую травму.

— Бред... Как манера речи связана с травмой? — стараюсь звучать одновременно насмешливо и невозмутимо, только голос предаёт, будто сам как раненый зверь.

Далее только неловкая, натянутая тишина, словно комната сжимается вокруг нас. Он делает паузу и говорит тише:
— Порой кажется, что ты не только говоришь без «я», но и думаешь так же,
будто всё вокруг происходит не с тобой, все эти глаголы и действия не твои, а кого-то стороннего, неважного... Может, поэтому лица размываются и люди стираются из памяти, пока не приблизятся настолько... что станут угрозой.

Вздрагиваю, будто температура упала на пару градусов, хотя здесь нет открытых окон и сквозняков. Приглушённый далёкий гул собирается в ушах, неприятное напряжение давит изнутри черепа. И он тут же подмечает перемену.

— Твои зрачки... Ты настолько боишься меня?

Тишина держится ещё пару секунд, но в следующий миг пытаюсь вернуть себе самообладание и контроль над ситуацией.

— Как складываются мысли, как выбираются слова и интонации... всё это не предмет твоего препарирования и вовсе не твоё собачье дело! — произношу размеренно прямо ему в глаза.

Пекло, он прав, очередная фраза без «я»...
— Я не твоя пациентка, не сканируй, не лечи и не исправляй меня, просто отпусти!
Он наконец отклоняется назад, будто от пощёчины. Пауза, затем смиренный выдох.
— В тебе нечего чинить, хочу лишь понять, — лёгкий пожим плечами, — насчёт «отпустить», эта часть не обсуждается. Пока нет.
Черноглазый отступает на шаг, удерживая взгляд на мне ещё на миг, затем принимается собирать тарелки, крошки, остатки еды.

— Снова притихла... Я действительно не пытался уколоть тебя и искать изъяны.

— Просто задумалась о твоих словах насчёт «вернуть к человеческому поведению и мировоззрению». Что значит вернуть? Ты меня совсем не знаешь и не мог знать ранее. И почему к «человеческому»? — раздражение снова не поддаётся контролю.

— Скажем проще: почему считаешь себя лучше меня, лучше остальных учеников или других жителей Саванны? Не претензия, чистое любопытство, — любезный тон, без намёка на издевку и осуждение, сбивает меня с толку.

В привычке отвечать на выпад, вызов или агрессию, но сложнее на простой заданный вопрос, не ощущая интонацию.

— Это же очевидно: мы на разных ступеньках социальной иерархии. Я более умна, образованна, финансово обеспечена, красива, наконец! У меня другие цели в жизни и другие шансы на успех, — будто сама себя в этом убеждаю. Злит.

— Более, чем кто? Ты застряла во временах расизма и рабовладельческого строя? Ваша семья до сих пор считает некоторые расы низшими и воспринимает людей из сферы обслуживания рабами, и я лично с этим столкнулся, побывав у вас в доме.

— Что значит «побывав у вас в доме»? — слегка пугаюсь и не успеваю скрыть реакцию.

Он вломился к нам в дом?...

— Годовщина свадьбы твоих родителей. Я был в обслуживающем персонале, на разливе выпивки. Даже заговорил с тобой, когда ты подошла, за что меня отчитала твоя мать и потребовала уволить, даже не зная всей ситуации с Беном Салевски. Она даже пыталась меня подставить. Что было дальше припоминаешь?

— Совершенно не помню ничего подобного... — и это правда. — Хотя имя мне знакомо...

— Я уже даже не удивляюсь. Но вопрос остаётся. Выходит, что любой недостаточно богатый человек не может общаться с тобой на равных? Или, по-твоему, умных людей настолько мало, что их стоит определить в отдельную касту? Или твоя внешность настолько божественно неосягаема, что не позволено с тобой заговорить? Ты прекрасна, без сомнений, но всё же это какая-то фашистская евгеника, не находишь?

— Не у всех хватает ума чтобы говорить со мной на равных...

— А кто определяет? Ведь степень образованности вообще понятие относительное, не подвергающееся строгому оцениванию, и, уж точно, она не является критерием принижения других людей. Все, кто недостаточно богат, высокороден или красив... они просто шум? Пыль под вашими ногами?

— Незачем так преувеличивать. Не пыль, но и не ровня нам, — пытаюсь смягчить обвинения со своей стороны зала суда и понимаю как тёрпко и неприятно это звучит вслух. Если защищаюсь, значит уже проигрываю.

— Значит, я выдумал, и ты никогда не встречала этого вокруг себя? Правда? Задумайся, Лести, оглянись вокруг. Чем или кем обусловлено твоё отношение к окружающим? — говорит размеренно, изучая моё лицо и реакцию.

Лести... меня так никто не называет... Как-то слишком близко...

Пытаюсь разложить по полочкам вопросы, чтобы дать ответ без лишних эмоций, и... не выходит. Они поставлены так, что в них уже и содержится ответ. Вот только меня и мою систему ценностей он не устраивает... Нельзя зависать и злиться как-то мелочно.

— Нужно обдумать, — осторожно выкраиваю себе немного форы, чтобы найти чем возразить.

— Конечно, нам некуда спешить, — мягко соглашается.

— Попробую ответить, не касаясь нашей ситуации: более образованные и умные люди всегда стремятся найти себе окружение из таких же индивидов. Это возможность расти и развиваться в ментальном смысле. Общаясь с менее образованным окружением, человек деградирует, — улыбаюсь с выражением лица: «что теперь скажешь, умник?»

— Это аксиома? Или твоё личное мнение? Может, подкреплённое исследованиями, фактами и аргументами людей, разбирающихся в работе мозга и его активности при разных видах взаимодействий? — слегка ухмыляется.

Наверное, этого он и добивается... Хочет лишить меня уверенности в себе...

— Конечно, если ты поклонник кастового разделения и дискриминации по любому из признаков отличия, будет сложно убедить тебя в неверности твоей позиции, — его тембр одновременно твёрд в высказываниях и мягок в интонации. Отмечаю его умение достойно вести спор, не принижая оппонента, не раздражаясь, не повышая тона, не перебивая.

— То есть, ты считаешь, что такая, как я, может запросто общаться с тебе подобными, и это никак не повлияет на успех моих достижений и положение в обществе?! —выпаливаю, недовольно сощурив глаза.

Кажется, проигрываю не в самом споре, а в ведении его, тем самым умаляя свои шансы убедить его хоть в чём-то. Ведь сама начинаю сомневаться в собственных непреложных истинах.

— Не могла бы ты конкретнее обозначить разницу фраз «такая, как я» и «тебе подобными», раз уж мы обсуждаем теорию «не касаясь нашей ситуации». Пожалуйста, — он выводит из себя, продолжая оставаться спокойным и внимательным. На слове «пожалуйста» и вовсе так улыбается, что хочется...

— Ты меня бесишь! — отвечаю пламенно и едко. И всё моё существо не соглашается с выпадом, ведь врать себе последнее дело...

— Значит, у тебя ко мне необоснованная личная неприязнь и проблема не в кастовых, физических или ментальных различиях, верно? Могу ли предположить, что у тебя такая же личная неприязнь почти ко всем жителям Саванны, кроме узкого круга твоего общения? Не замечал тебя в компании других людей, — словно насмехается надо мной своей доброй улыбкой и снисходительно-дружелюбным тоном.

— О личной неприязни речи не шло, только о том, что ты меня выводишь из себя! — нервничая, начинаю приглаживать пальцами кончики волос и прочёсывать их, будто это сейчас самое важное занятие.

— Могу уточнить, чем именно? — чуть наклоняется ко мне и прищуривается всё с той же улыбкой.

— Да вот этим всем! — эмоционально взмахиваю связанными руками. — Ты меня похитил и лишил гражданских прав на свободу действий и передвижений, свободу выбора и свободу слова. Ты — угроза моей безопасности! — всё более возмущена его непониманием простых вещей.

— Допустим. А до похищения? — и вот сейчас он уже серьёзен. Смотрит без тени улыбки, наклонившись и опершись на кулак, в позе Роденовского мыслителя.

Замолкаю, распознав подвох. Об этом не подумала, и готовых ответов в голове нет. Личная неприязнь... Чем она была вызвана?

Да не было никакой неприязни! Просто разочарование, что он не соответствовал воображаемому образу и одет как попало...

— Ты ведь знаешь, что означает слово дискриминация? — спрашивает спокойно и авторитетно. Ощущаю себя провинившимся ребёнком, хотя терпеть не могу это чувство.

— Дискриминация это негативное или предвзятое отношение к человеку, лишение его определённых прав и свобод на основании наличия какого-либо признака и неприятия его оппонентом, — автоматически выдаю определение и внезапно сама понимаю, что Гэллофри пытается до меня донести. — Да, я знаю, что означает это слово, и у меня нет предвзятого отношения.

— И ты сейчас честна с собой, ходячая Википедия? — этот вопрос уже серьёзен, несмотря на иронию про известный интернет-словарь.

— Если ты о себе, ты просто не в моём вкусе, — отвечаю нервно, неосознанно прикусываю губу и, словив себя на этом, удивляюсь. Явный жест лгуна или того, кто хочет нечто скрыть: закусывать губы, язык; прикрывать рот; тянутся к губам или почесывать нос, щеку, поправлять волосы или галстук.

— Мы ведь говорим сейчас в целом... Но, если касательно меня и тебя, то у меня встречный вопрос... — снова смеётся надо мной.

— Кто в моём вкусе? — спрашиваю с лёгкой ироничной улыбкой.

Прости, парень, придётся тебя расстроить...

— Ты всегда перебиваешь в разговоре? Хотя это риторический вопрос, — слегка хмурится мой собеседник. — В твоём вкусе Фьюэр, это я и так знаю. Он гей, кстати. Меня интересует другое: ты всех людей своего окружения выбираешь по своему вкусу, и на чём он базируется, если так?

Брендон Фьюэр гей?! Вот же... Следовало раньше догадаться...

— Мои предпочтения во внешней привлекательности и чувстве стиля, успешности, амбициозности, перспективах развития. Также в том, насколько человек интересен для меня, насколько умён, воспитан, образован, сексуально-привлекателен, — перечисляю с удовольствием, давая понять Гэллофри, что ему ничего не светит.

— Из твоих слов следует, что Алиса, Кэндис и Меган воспитаны, успешны и сексуально-привлекательны в твоих глазах? Фелисити и Молли с прекрасным чувством стиля, образованы, амбициозны, умны и интересны для тебя? Вы просто одеваетесь одинаково, — слегка подначивающий весёлый тон передаётся и мне. Сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. — А Энди, Грэг, Кайл... Они также все сексуально-привлекательны, образованны, красивы, воспитаны и интересны для тебя? Я верно понимаю, что человек обязан обладать всеми перечисленными качествами? — он еле сдерживает улыбку, зная, что подловил меня.

— В школе выбор невелик, — пытаюсь спасти ситуацию с серьёзным лицом.

— Тогда скажи, кроме школы: где и кого выбираешь в свой круг и всегда ли довольна общением? Какие критерии наиболее важные?

— Так ты хотел быть просто моим другом? Для чего критерии? Попытаешься соответствовать? — спрашиваю с тенью сарказма.

Вот тебя и подловили, Ройситер!...

— Сперва, я хотел начать с тобой общаться, дабы разобраться, насколько мы друг друга понимаем. А дальше, мы бы вместе решили, во что это выльется. Я не подстраиваюсь под других людей и стараюсь не подстраивать их под себя, но ты меня пока плохо знаешь. Возможно, я подхожу под твои требования, и ты бы заметила это, не будь так упряма и эгоистична. Так это всё, что для тебя важно?

— Ещё честность и надёжность, порядочность, умение поддержать и защитить, развеселить, — чем больше продолжаю, тем ярче раскрываются истинно важные для меня качества. Но есть такие, что вслух не произнесёшь...

Из всех названых им людей меня никогда не напрягает общаться только с Джаредом. Но я бы не сказала, что он для меня сексуально привлекателен или стильно одет и с хорошими перспективами. Фел принимаю за её непосредственность и позитив, от неё не ждёшь ножа в спину, а остальные девушки просто рыбы-прилипалы для количества.

Мы ещё некоторое время продолжаем спорить, приводя каждый свои доводы и аргументы. Затем он предупреждает, что покинет меня до вечера, по своим делам, и уходит.

Он хочет убедить меня, что мы могли бы быть парой? Или друзьями? У меня в принципе друзей нет. Знакомые и те, кто считает, что мы друзья. Отец приучил никому не доверять, но в чём-то Ройситер, конечно, прав. Мне всегда казалось, что в принципе не нуждаюсь в общении, но тут остро чувствую нехватку приевшегося социума.

И снова это... Безличные предложения... Он заметил это или внушил мне? Неужели я правда разговариваю вот так странно и неправильно?...

Нельзя позволить кому-то выискивать во мне недостатки. Давай же... Я... я, я, я, я, я... Как это должно работать? Довести до автоматизма?

— Я... могу сделать это... ничего сложного... Я расстроена, я зла, я... потеряна. Нет, черт бы его побрал! Я запуталась, но... я справлюсь!

По телу пробегают мурашки, неприятно стягивая кожу и отторгая такое простое местоимение, будто с ним идёт признание вины, слабости, ошибок, признание себя ничтожной, мелкой, незаметной, неуслышанной... жертвой.

— Гори в аду, чёртов недоносок Гэллофри! — выкрик в пустоту позволяет отпустить напряжение и вытереть мокрые ручьи на щеках.

За размышлениями время пролетает быстро. Некоторую его часть трачу на короткую передышку от реальности во сне и на ковыряние замка наручников железкой от лифчика, но без успеха. Принимаю решение сильно не царапать металл, не выдавать попыток. Поспешно прячу косточку обратно под покрывало, когда слышу шаги, и дверь начинает открываться.

— Соскучилась? — его дурацкий магический голос вкупе с покоряющей улыбкой заполняют пустое подземелье особой атмосферой. Но всё ещё с осторожностью воспринимаю его присутствие.

— Не будь о себе столь высокого мнения, — язвлю по привычке.

— Может, хотя бы по человеческому общению? Я купил тебе одежду и вкуснейший в Саванне брауни.

— Мне от тебя ничего не нужно, особенно одежды. Планируешь меня здесь до старости держать?! — не могу скрыть, что вопрос и ответ на него пугают. Снова поправляю волосы, часть пряча за ухо, так, чтобы некоторые пряди всё же прикрывали его.

— Только пока тебе угрожает опасность.

— Мне угрожаешь ты. Но меня уже ищут и, поверь, тебе несдобровать, когда найдут, — заявляю спокойно, как бы между прочим. Парень только усмехается в ответ.

Вручает мне пирог и молоко в бутылке, за которые с жадностью хватаюсь. Он же присаживается со своей порцией на кровать у моих ног и, вместо того, чтоб есть, завороженно глядит на меня и улыбается.

Мама и Аманда прибили бы меня за такой ужин...

— Но у меня нет выбора... — с облегчением признаюсь себе, вгрызаясь в пирог.

— Ты о чём? — его голос спокоен и заинтересован.

— Дома мне бы выели мозг за такой ужин, ведь "нужно тщательно следить за параметрами и весом" — перекривила своего самого строгого тренера — мать. А здесь у меня нет выбора. Ещё одна порция была бы кстати, — говорю, слизывая последнюю крошку с ладони.

— Тогда отдам тебе свою. Он с добавлением соли, но именно потому мне и нравится. А ещё эти хрустящие вкрапления... — передаёт мне ещё кусок пирога.

Без зазрения совести поедаю ещё и его часть вкусности, стараясь не замечать тёплого обволакивающего взгляда

— Не смотри так, уже не верну. С солью ничего так, — киваю сама себе с полным ртом. — Сам, что ли, готовил? — пытаюсь отвлечь его, чтобы не затягивать неловкие паузы.

— Я смотрю не на пирог, а на тебя, — и этот взгляд странно действует на меня.

— Так ты сам готовил?

— Не-е-ет, что ты! Пожарить овощи или яичницу, отварить кашу, макароны или простой суп — да, но на большее я не способен, — он забавляется моему предположению.

Некоторые и этого не могут, если на то пошло...

— Снова планируешь спать здесь? — спрашиваю как бы между прочим, но чувствую, как щёки заливает горячим соусом из смешанных чувств.

— Да, — отвечает просто, будто это само собой разумеется.

— Почему не дома? Нравится усыплять и лапать беззащитную пленницу? — стараюсь звучать осуждающе.

— Верю, что сегодня обойдёмся без крайних мер, и ты уснёшь сама, без криков. Лапать нет, обнимать да. Так приятнее, теплее и удобнее. Сегодня ещё один плед притащил, отдельно для тебя.

— Кому удобнее? — с издевкой бормочу.

— Не произойдёт ничего, что причинило бы тебе боль, — наклоняется и берёт мои связанные руки в свои. С небольшим запозданием высвобождаю их и гляжу на него с осуждением.

Мне нечего на это ответить. Ройситер снова аккуратно покрывает мазью и старательно растирает мои ноги, надевает свежекупленные носки и мягкий наручник, уже на вторую ногу. Затем подходит и снова привязывает длинной верёвкой мои стянутые ремнём руки к кровати, стараясь оставить побольше свободы для движения. Отговаривать его нет сил, да и массаж ног меня расслабил. Ловлю себя на мысли, что уже слишком хочу спать, чтобы пререкаться с ним.

Он ответил в моём стиле без «я»? Зеркалит меня или мне показалось?...