Найди меня во тьме (18+)

          Я просыпаюсь от того, что мои руки снова разделяют и закрепляют на вытянутом положении по обе стороны от меня, лежащей на животе. Чувствую голод и слабость, в глазах всё расплывается... Пытаюсь вырваться, но безуспешно.

   — Джейсон? — пытаюсь убедить себя, что нервничать рано.

        Он, словно не слыша меня, монотонно проверяет натяжение верёвок. И теперь я вижу, к чему они закреплены внизу — к увесистым гирям на полу с разных сторон от стола, за держатель. Пробую: не пошевелить, не с моей слабостью. Желание разрыдаться и звать на помощь накатывает с новой силой, но понимаю, что он не внемлет моим слезам, потому просто смотрю в упор, пытаясь словить взгляд демонически-чёрных глаз.

   — Джей... Что ты делаешь? — всё же надломленный голос выдаёт меня с головой.

   — Пора приступать к следующему этапу, — сухо произносит человек, именующийся Охотником и Сердцеедом. Придвигает небольшой столик на колёсах с медицинскими инструментами, отчего резко вдыхаю ставший плотным и неприятным воздух. В груди разрастается ужас, а скулы начинает сводить от истерического желания заплакать.

   — Не делай мне больно, если в тебе есть ещё хоть что-то человеческое, — пробую снова подобрать к нему ключик взволнованным тоном, срывающимся на высокий жалкий испуганный голос. Он наконец бросает на меня взгляд, замирает.

   — Будет больно, но ты не умрёшь, — в его глазах вина и неуверенность, боль и сомнения. Их нужно зацепить и вынуть наружу. Молю Бога, чтоб у меня хватило терпения и умения убедить его, но сначала кое-что важное...

Марвин!!!

Марвин Уэйст, долбаный извращенец, где ты?!... Помоги убедить его... Покажись...

   — Джей...

   — Ничего уже не изменить, — он болезненно хмурит брови, словно извиняется, всё лицо напряжено. Видно, что и сам не хочет этого делать, но настроен решительно, ради своей любви. Понимаю, что не смогу его переубедить, меня бы не переубедили.

Расскажи хоть что-то о нём, долбаный ублюдок!...

   — Хочу попросить кое о чём...

         Он подходит и, взяв стул, садится прямо перед моим лицом, почти на одном уровне. — Если не выживу, или стану Амелией, как ты и хотел, ты должен для меня кое-что сделать...

   — Говори, — он протягивает руку и аккуратно сметает слезинки с моей переносицы. Я лежу на своей правой щеке, и слёзы из одного глаза по переносице, словно по мосту, перетекают в другой.

   — В последней больнице, где была... — всхлипываю, с трудом сдерживая себя от мольбы и рыданий, — в детском отделении есть мальчишка, Пол. Он безнадёжно болен, смертельно. Неизвестно, сколько дней у него осталось, но он ждёт меня. Я обещала забрать его... стать его мамой, хоть ненадолго...

   — Не отпущу, — холодно произносит черноглазый убийца других убийц.

   — Знаю... Если умру, скажи, что я жду его на небесах, чтобы он не боялся, — внутрь потоком заливается боль, оттого, что не смогу исполнить обещание, наружу она водопадом вытекает из глаз. — А если, правда, сможешь вернуть Амелию, меня как личности в любом случае не станет...

Что, если у него получится? Откуда мне знать, что это всё не сработает, то, на что он пошёл ради своей любви?...

   — ... пообещай, что заберёте его в хорошее место, до конца его недолгих дней. Он знает меня как Джин... Пообещай! — боль прорывает броню, начинаю рыдать громко и безостановочно.

   — Обещаю... Я сделаю всё быстро, не растягивая... — он не сводит с меня глаз. Делает паузу, но будто не дышит. — Думай о чём-то хорошем, найди убежище, в котором чувствуешь себя в безопасности, будь там, — нахмурившись, уговаривает опасный преступник, будто не он сам хочет причинить мне боль. Прикасается тыльной стороной руки к щеке.

Долбаный психопат! Я выдержу это! Я вынесу всё, ради того, чтобы выбраться и отомстить этому моральному калеке...

        Так больно и несправедливо смиряться с тем, что он совершенно не жалеет меня, в то время, как искренне сопереживаю ему; всё ещё думаю, как спасти от смертной казни; понимаю силу его любви к Амелии, чувствуя к Рою то же самое. Где моё хвалёное хладнокровие и неумение чувствовать? Я, наверное, теперь сломана, как игрушка, которая больше не выполняет функцию, данную ей изготовителем... ни с батарейками, ни без.

   — Хочу есть и пить... — последняя попытка оттянуть неизбежное. В меня впиваются иглы от страха боли и вида медицинских скальпелей и ножниц, пинцетов. И то, что он говорит со мной так ласково, совсем не облегчает волнение.

   — Дам воды. Есть будешь после, чтобы тебя не вырвало, — его собранность просто убивает меня. Подносит бутылку ко рту. Отпиваю, глядя на него с укором и страхом.

   — Есть ли хоть что-то, что может изменить твоё решение? Или... может быть, можно сделать это во сне? Усыпи меня, Джей, прошу... — умоляюще шепчет незнакомый мне жалобный голосок.

   — Ты должна пройти через её боль, иначе ничего не выйдет...

   — Будешь меня резать? Тебе нравится такое?! Ты же изуродуешь меня навсегда, не только физически, — с укором шепчу сквозь слёзы, не веря, что он способен на всё это, не в состоянии унять дрожь и ужас, обливающие спину жидким азотом.

    — Не нравится!!! — неожиданно рычит он, искривив лицо в озлобленной гримасе, будто нанесла ему тяжкое оскорбление. Но, чуть погодя, уже спокойнее продолжает: — Это важное условие. Ты — сильная. Отвлекайся, вспоминай свой счастливый день. Меньше будешь дёргаться — быстрее всё пройдёт, — произносит с чувством вины, но непоколебимо.

   — Ненавижу тебя, ублюдок! — рычу ему сквозь зубы и роняю голову на тонкий мягкий матрасик. Да, я только сейчас заметила, что лежу уже не на твёрдом столе с простынью, а на простеленном подо мной тонком мягком матрасе, также поверх него простелен тонкий слой полиэтилена, наверняка чтоб избежать кровавых пятен. Вздрагиваю.

Он собирает длинные кучерявые до плеч волосы в пучок сзади; обрабатывает руки гелевым антисептиком и, придвинув столик на колёсах с медицинскими принадлежностями к моему огромному лежбищу, садиться с краю от меня.

   — Пожалуйста-а-а-а, — не выдерживаю напряжения внутри и обращаюсь вся в ливень слёз. — Пожалуйста-а, не делай этого...

   — Тебе плохо настолько, насколько в это веришь. Убеди себя, что боли нет, и сможешь вытерпеть... — он расстёгивает молнию платья до самых ягодиц. Легонько проводит ладонью по спине от шеи до копчика и выдаёт с сожалением: — Выбора нет. Начну со сложного, дальше станет легче.

        Мужчина аккуратно кладёт возле моего рта небольшую квадратную палочку, похожую на брусок из игры "Дженга". Понимаю, для чего.

   — Дыши глубоко, не дёргайся, — неумолимо пугает меня его монотонный, но всё же знакомый голос.

        Неотвратимость ситуаации давит. Времени уговорить его больше нет. В голове лишь зреет план мести, и я пока не знаю, действительно ли он удачный или совершенно глупый и провальный. Успеваю только вдохнуть медленно и глубоко воздух, как на меня обрушивается боль от полоснувшего меня лезвия. Ощущение, будто во мне прорезают канал для реки Темза, почти донизу организма.

   — О-о-о-а-а-а-а-арг-х, сво-о-о-ло-о-очь, — завываю от острого лезвия на коже и ещё пуще прежнего заливаюсь слезами, вздрагиваю от рыданий, несмотря на то, что его левая широкая ладонь придавливает меня к столу. Воздуха не хватает, прижатая, я не могу вдохнуть его полной грудью, а рыдания забирают у меня последние остатки дыхательной смеси.

   — Давай же, отвлекайся! — громко рычит на меня этот псих, будто ругая провинившегося солдата. — Думай об убежище! — чувствую, как он залезает и садится сверху на мои ягодицы, ещё больше прижимая меня к столу, но чуть отпуская грудину для вдоха.

   — А-а-а-и-и-йа-я-я-я-я-а-а-а... не-е-на-а-а-ви-и-жу-у-у те-бя-я-я, — кричу и затем громкими судорожными всхлипами пытаюсь схватить как можно больше кислорода. Кости черепа болят от напряжения стискиваемых зубов, а мозг внутри трубит сиреной. — Бо-о-о-о-же-е-е-е-е...

   — Умоляю, не ори... — и мои слух, и зрение, и осязание усиливаются в несколько раз. Слышу, как тяжело и быстро он дышит, как сама паническими вскриками втягиваю в себя комки воздуха, словно свою погребальную почву. — Сконцентрируйся на том месте, где хочешь быть! Дыши! — громко настаивает он с оттенком отчаяния и страха в голосе.

Что, нелегко слушать мои крики, скотина?! Я бы кричала ещё громче, если б уже не была на пределе своих возможностей... Как же ненавижу тебя!...

   — А-а-а-а-о-о-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, хва-а-а-а-ти-и-и-и-и-и-и-т, — чуть заскребнув воздуха внутрь, продолжаю рыдать во всю мощь, — у-у-у-мо-о-о-ля-я-я-я-я-ю-ю... а-а-а-а-аг-х...

   — Разозлись, матерись, ненавидь меня, думай о мести — только не зацикливайся на боли. Дыши!

В его голосе отчаяние?... Меня истязает взрослый мужик с проблемами в психике, а я вижу перед глазами маленького пацана, ревущего над горсткой окровавленных птенцов, желающего отмыть их, пожалеть и похоронить в красивой коробке. Того пацана, которого вскоре до крови избивает жестокий отец, ломая ему, невиновному, ребра и пальцы. И всё же я ненавижу его! И всех, кто его таким сделал...

         Пытаюсь сконцентрироваться на словах, понять, что он говорит мне так громко, но рассекающие мою спину широкие полосы ран сводят с ума. Шея ноет от напряжения мышц; широко раскрытые глаза готовы лопнуть от невыносимой боли и я, словно перед собой вижу и чувствую, как все слои кожи и мышц разрываются и расходятся в огромный каньон под давлением острого жгучего лезвия.

   — А-а-а-а-а-а-ар-гха-кха-а-гк-ха-а-а-э-э-э-э-э... Тва-а-а-а-ар-р-р-рь... — закашливаюсь, давясь своими слюнями и хрипами, — Бо-о-о-о-о-же-е-е-е...

Хочу потерять сознание... пожалуйста... Я ведь должна потерять сознание от боли...

        Один короткий неглубокий надрез на шее и следом один на задней стороне предплечья ощущаются слабо и дают небольшую передышку. Почти теряя сознание и связь с реальным миром, наконец-то знаю, как отомстить своему жестокому мучителю, где найти своё убежище...

   — О...Он... бог-г-гот-твор-рит меня-я-а...

— Мне нужно попить воды... — хрипло шепчу после ещё одного острого интенсивного оргазма, уже третьего.

— Не нужно, — он закрывает мой рот поцелуем, не собираясь прекращать движения.

— Рой... я умру от обезвоживания... Ты нарочно сдерживаешься? — знаю, что после первого раза, когда сказала об аптеке и современном решении, он всего раз позволил себе дойти до конца. Это было быстро, громко, страстно, обоюдно. Но после он стал спокойнее.

— Хочу растянуть особенный момент, — от этих слов по мне снова прокатывается сладкая электрическая волна, и я, забыв о воде, притягиваю его за плечи ближе к себе, обвиваю спину.

А Геллофри, мой сладкий соблазнитель, подсовывает руки под мою спину со стороны талии, так, чтобы его ладони держали меня из-поднизу за плечи, прижимая к себе ещё ближе и плотнее с каждым толчком. Чувственно и нежно целует меня и, распознавая приближение моего оргазма, начинает замедляться, словно дразня. Мои ноги, обвив его спину, прижимают горячее тело к себе ближе и быстрее, пытаясь задать нужный ритм, но он улыбается мне прямо в губы и замедляется ещё больше, неумолимо медленно скользя внутри.

Мой возмущённый стон никак не действует на него, и я, притянув его шею к себе, легонько кусаю и, целуя чувствительное место, шепчу:

— Хочу свой оргазм... пожалуйста... — мне и самой так нравится моя сдавшаяся, просящая интонация.

— Знаю... — выдыхает мне в губы, — а я хочу, чтобы ты научилась растягивать удовольствие... Моя ожившая мечта, ты такая нетерпеливая... Обожаю тебя, принцесса, — шепчет ласково, и я, несмотря на мучительно-медленный темп, вместе с новой накатившей волной возбуждения, взрываюсь огненными астероидами во все стороны.

— Хитрая лисица, как ты сумела обмануть меня? — с удовольствием целует меня в шею и с тяжёлым дыханием содрогается от того, что и сам не сдержал напряжения.

— Накрыло с головой от твоих слов, — с придыханием оправдываюсь перед своим захватчиком. — Да и терпение не мой конёк, — смеюсь в губы, пытающиеся мной завладеть.

— Я заметил...

— Я всё ещё в плену, в твоём плену, — бессвязно произношу в перерывах между поцелуями.

— Как же рад этому... — отвечает мне мой разрастающийся порок сердца.

— Хотя бы накорми... пленницу, — он замирает. Достав из-под меня правую руку, проводит ею по рёбрам и боку до бедра.

— Сам чуть не съел тебя, настолько сложно оторваться, — недовольный собой он привстаёт и забирает с собой тепло и удовольствие. На секунду задумываюсь: правда ли так сильно хочу есть, что готова расстаться с его объятиями?

   — Кха-а-а-а-а-а-а-а-о-о-о-а-а-а-а-а, — снова возвращаюсь в реальность, где утопаю в ощущениях острой, полосующей меня по спине боли.

   — Нарочно бьёшь по больному?... Что... дальше? — тихим и подавленным баритоном задаёт вопрос.

   — Ты ведь з-знаешь, ч-чёртов п-псих, — с горечью отвечаю осипшим отчаявшимся голосом. — Ты б-был рядом? П-прошу, хва-атит... Больше н-не выдержу-у... — тихонько ною себе под нос.

   — Вернись туда, немного осталось... потом вколю обезболивающее и снотворное, — уговаривает меня истязатель. — Я... ушёл тогда, не мог больше слышать этого всего.

   — Я... п-подошла-а к окну... п-пока ж-ждала е-его...

Я, завернувшись в тонкое покрывало, подошла к окну и вдохнула приятный свежий воздух с оттенком сосновой хвои. Казалось, все мои чувства обострились и при этом заточены только на приятные ощущения. Совсем рядом был стол, именно это небольшое пространство между столом и кроватью позволяло стоять почти вплотную к реальности мира снаружи.

"Это не мой прекрасный сон, это настоящее, но так сложно в него поверить"...

Лёгкий ветерок окатил меня ободряющей волной, оттого чуть вздрогнула. Решила немного прикрыть окно, и прислонилась лбом к прохладному стеклу, улыбаясь себе, как влюблённая дурочка. Вскоре послышались лёгкие шаги. От пяток вверх заструилось приятное тепло и сконцентрировалось внизу живота и центре груди.

— Там что-то интересное? — он поставил поднос с едой на стол и обнял меня сзади.

— Просто хотела подышать... Почему ты так встретил меня? С ножом? — не могу удержаться от вопроса.

— После того, что ты сказала тогда, я чувствовал себя разбитым вдребезги, винил за несдержанность. А потом, когда возвратился, тебя уже не было... Домой ты не вернулась... — он тяжело вздыхает. — И все эти дурацкие газеты... Я тоже не мог понять: зачем ты ему, если вы не знакомы? Когда увидел, что вы вместе забрались к нам в дом, мне снесло крышу. У меня осталась только бабушка, заменившая мне мать. Не могу допустить, чтобы ей причинили вред. Думал, вы заодно, и ты пришла мстить за пленение...

— Почему же поверил? — спрашиваю шёпотом. Не знаю, что хочу услышать, но мне важен его ответ.

— Моё внутреннее шестое чувство меня не обманывает. А ты ещё и начала терять сознание. Сначала решил, что ты спряталась под кроватью, чтобы убить меня во сне, но потом понял, насколько это глупое предположение. И твоё состояние... Ты должна поесть, — мягко говорит и уже подносит бутерброд с нарезанными ломтиками мяса.

Послушно откусываю и разворачиваюсь к нему, опершись ягодицами на небольшой подоконник. Беру еду из его рук и понимаю насколько голодна. Запиваю вкусным чаем, который хорошо помню. Его тепло растворяется внутри меня, пока ладонь моего пленителя нежно гладит мою щёку, а вторая перебирает пальцы моей свободной руки.

Едва расправляюсь со съестным, он аккуратно оттягивает верх покрывала и, сняв с меня, бросает его на кровать сбоку от себя.

— Тебе это не нужно. Хочу любоваться... — опускается передо мной, целуя живот и двигаясь губами к ногам. Резко вдыхаю воздух.

— Я с трудом стою. Ноги подгибаются от слабости... — со стоном шепчу, зарываясь пальцами в его волосы.

Он встаёт и тянет меня к себе на кровать, садится спиной к стене и заставляет меня сесть сверху, лицом к лицу. Чувствую его желание и снова вздрагиваю от губ на моей груди. Запрокидываю голову и начинаю глубоко и тяжело дышать от захватывающего меня волшебства.

— Почему так чувствую себя с тобой, схожу с ума от твоих рук? — шепчу в недоумении.

— Потому что мои руки нестерпимо обожают тебя, — нежно шепчет в ответ, целуя мои ключицы и остро реагирующие на ласку впадинки возле них. 

Он снова оказывается внутри и одновременно страстно и глубоко целует меня, прижимая к себе за чувствительную спину. Впервые в такой позе занимаюсь... нет, не сексом... Не могу называть то, что происходит между нами, сексом. Любовью. Только с ним с таким наслаждением отдаюсь всему процессу. 

— Не торопись, Сладкая, — вздыхает, словно никак не может научить дитя простому действию.

— Я ждала этого три года...

— И нежности — всю жизнь... — ласково шепчет мой терпеливый опытный любовник.

— Откуда тебе знать? — замираю и, чуть отодвинувшись, пытаюсь рассмотреть его лицо. Пугает, что он видит меня насквозь. Я действительно всю жизнь ждала внимания, любви и нежности от окружающих людей, пока не разуверилась в том, что это вообще возможно.

— Ты нуждаешься не в сексе, а в нежности и доверии, во внимании. А я не могу от тебя оторваться и чувствую себя бессовестным гадом, пользуясь твоей слабостью, — говорит медленно и осторожно, словно боясь спугнуть меня.

— Пользуйся на здоровье, — с придыханием отвечаю и запрокидываю голову от накатывающих волн пробирающего наслаждения. — Боже, Ро-о-о-ой, — протягиваю его имя, содрогаясь от внутренней стихии, сметающей все мысли. Во мне взрываются салюты, оставляя слабое щекочущее чувство в руках и ногах.

— Ну что, достаточно утомилась, чтобы спать? Или определим наш рекорд? — он так нежно гладит меня ладонями от шеи до плеч и вниз, до кончиков пальцев, переплетает их вместе со своими и, подняв вверх, по очереди целует каждый палец.

— Не могу рядом с тобой просто спать... — отвечаю, теряясь в сладких ощущениях, всё ещё чувствуя его внутри... снова позволяя его губам захватить себя и унести в мир, далёкий от реальности.

   — Ты меня на части разрываешь, — зло бросает мучитель и слезает с меня. Через секунду чувствую укол в руку, всё ещё рыдая и цепляясь за сладостные воспоминания той ночи в комнате Роя, но уже погружаюсь в сон. На краю дремоты всё же слышу его последние слова. — Теперь, когда сам усомнился, придётся проверить тебя, тем же способом, что и...

Я мягко плыву сквозь своё поле, внимательно гляжу по сторонам в поисках его... Краем зрения замечаю, что справа от меня тучи не такие пушистые и тяжёлые, не такие объёмные, как я люблю, а словно тонкие перистые серые облачка... Да, они именно серые, будто сотканы из сигаретного дыма. Любопытство ведёт меня туда, и вскоре выхожу на уже знакомый белый песочек пляжа и светло-голубую прозрачную воду. Чуть далее в воде вижу странную стену воздуха, за ней стоит девушка с длинными волосами. Прикасаюсь к кончикам своих волос у талии и с интересом следую к стене. Ступни погружаются в приятную тёплую воду, но, чем дальше от берега, тем она холоднее, и глубже дно. Начинаю всматриваться в то, что вижу за стеной: там, за спиной девушки, бескрайнее ночное небо со звёздами, хотя надо мной — пасмурный день.

"Я видела её раньше, чуть похожую на меня, но не здесь..."

Подхожу вплотную и гляжу в её красивые зелёные глаза в обрамлении застенчиво подкрученных ресниц. Она выглядит уязвимой. Протягивает мне руку. Тяну в ответ свою сквозь странную стену.

— Тебе подарил крылья тот, кого я больше всего на свете любила, а мне их вырезал тот, кого почти ненавидела... — печально и виновато улыбается девушка, пока её слова звучат в моей голове. — Прости его, иначе душа его будет потеряна. Только прощённые души попадают сюда.

— Какие крылья? — спрашиваю и вдруг улавливаю странное ощущение и тихий шелест позади себя.

Чуть обернувшись, вижу свои крылья, чувствую их, расправляя и приподнимая лопатками и затем снова складывая. Они не тяжелы, хоть и ощущаются неким грузом. Начинаю улавливать что-то знакомое и понимать...

— Мне они не нужны... — хмурюсь и снова гляжу на неё.

— Они нужны мне... были...  Боль... что сделала меня сильнее. Но не хочу туда больше: я отвыкла от всего, что когда-то было важно. Только бы знать, что его кто-то защитит... Их обоих... — она начинает испаряться, как видение, у меня на глазах.

— Иди сюда, скорее, — тяну её за руку в свой безопасный мир.

— Не стоит этого... делать, — она противиться, но я сильнее, вытягиваю её и оттаскиваю подальше от стены и воды.

— Ты совершаешь ошибку, — она виновато смотрит на меня и, вырвав свою руку, пятится обратно. Но только мне видно, что теперь стены за её спиной уже нет, там только бескрайнее море с тучами над ним.

— Неужели теперь у меня два подарочка? — слышу отвратительный смеющийся голос за спиной и чувствую, как крайние перья на моих крыльях превращаются в острые кинжалы. Они растут прямо из кожи, прорезая её и обагряя часть белых по краям в ярко-красный, но мне не больно.

— Ах ты ж ничтожество! Где ты был, когда я взывала мыслями к тебе, в надежде, что ты придёшь и поможешь мне одолеть умом ещё одного маньяка?! — спрашиваю, надвигаясь на него, широко раскрывая и заворачивая внутрь крылья.

— Я боюсь боли, я бы не вытерпел, — взвизгивает жалкий худой человек с глазами-айсбергами и отбегает от меня. — Ты разозлилась, что ли, Сизли? Ну прекрати, мы же заодно теперь...

— Никогда мы не будем заодно! — взмахиваю крыльями и отправляю в полёт множество ножей в его сторону. — Я всё ещё желаю твоей смерти! — снова и снова бросаю в него метательные ножи, раня и отбирая шансы сбежать.

И вот он падает и начинает булькать кровью из распоротой раны на шее... И я всё также не могу на это смотреть. Одним взмахом руки-крыла отправляю его потоком воздуха далеко в тёмные земли, где ему место.

— Ты защитила меня, спасибо, — она прикасается к моей руке, и я вмиг теряюсь от накатившей слабости. Медленно оседаю на колени, в то время, как у девушки за спиной вырастают такие же большие и красивые крылья. Она резко отдёргивает руку. — Что я... натворила?! — в ужасе шепчет, вновь пятится назад и даже пытается убежать.

— Постой... — шепчу вдогонку... и уже начинаю ощущать, как моя спина горит адской болью...

   — А-а-а-а-г-г-х-х... Бож-е-е... пи-и-ить...

   — Сейчас станет легче...

   — Рой?... — с надеждой поднимаю голову на голос, но новый приступ боли заставляет запнуться на резком вдохе и разом вспомнить всё произошедшее, — Твою мать! Сукин сын...

   — Не стоит так о моей матери... — с угрозой произносит Охотник. Я всего лишь жертва, нужно думать, что говорю... — Можешь говорить обо мне что хочешь, но не тронь её.

   — Это правда... она н-не заслужила, — тяжело выдыхаю, — таких слов... и т-таких с-сыновей...

        Чувствую укол в предплечье и с внутренней благодарностью жду, когда полегчает. Пока даже дышать больно. Отголоски сна ещё отдалённо чувствуются, хоть и рассеиваются реальностью постепенно. Пытаюсь ухватится за них.

Неужели мне снилась Амелия? Значит ли это...

   — Воды, прошу... — он берёт меня за подбородок и подносит что-то к губам, по запаху понимаю, что не воду, начинаю тихонько плакать. — Не сейчас... не могу... воды...

   — Выпьешь — получишь воду и еду. Проще принять правила игры, чем отстаивать что-то при неравных силах, — его спокойный, словно родительский, голос сейчас настолько похож на Роя, что слёзы с ещё большей силой заливают меня, а в груди разрастается тупая распирающая боль. — Залпом, не думая. Дам тебе ещё и таблетки.

        Боль всё сильнее заполняет меня, снаружи и изнутри и затуманивает разум настолько, что уже не сопротивляюсь, когда снова подносит колбу с кровью к моему рту. И пить так хочется, что даже от охлаждённой холодильником алой субстанции становится легче.

Я превращаюсь в монстра? Или меня можно оправдать болью и неволей?...

        Следом мне дают прохладную со сладковатым привкусом воду. Пью с жадностью, но она вскоре заканчивается,а я бы осушила сейчас Ниагарский водопад. Всё наконец закончилось? С удивлением обнаруживаю, что страха больше нет. Это хорошо: нужно мыслить разумно, найти выход.

Что не убивает нас, то делает сильнее... 

   — Ещё...

   — Сейчас принесу, вместе с таблетками...

   — Почему не включишь свет? — мой испуганный лепет звучит настолько жалко, что вовсе не хочется больше слышать себя. Но именно так я и должна звучать: пусть считает меня более слабой, сломленной.

   — Поверь, без света будет лучше, — голос снова приближается. — Не разжёвывай, проглатывай сразу... Вот вода. Сможешь есть?

        Слегка киваю, продолжая жадно глотать необходимую для выживания жидкость вслед за таблетками. Аппетита и нет, но нельзя лишаться единственного источника энергии, если хочу выжить. Снова роняю без сил голову на мягкое лежбище. Боль постепенно начинает уходить. Слышу, как включается микроволновка. Пытаюсь вспомнить и просчитать, сколько дней здесь нахожусь, и не могу. Как будто всё время длиться ночь... одна длинная, нескончаемая ночь.

   — Кто вырезал ей крылья? — медленно, но достаточно громко, чтобы он услышал даже на расстоянии, задаю вопрос.

   — Ты поняла... Её отец... Свихнувшийся священник, который видел в своих дочерях ведьм, — Джейсон произносит это с тихой ненавистью. — Младшей доставалось ещё больше, пока она не сбежала. А глупая добрая Ами оставалась, надеясь его вылечить. Мы мечтали, что поженимся и вовсе уедем из Саванны, куда-нибудь в маленький городок, где никто нас не знает, и где не будет преследовать прошлое...

Включает снова свой небольшой с неярким светом настольный фонарь и подходит с ним и тарелкой ко мне. Ставит его на передвижной столик, где ещё лежат скальпели и медицинские инструменты. Резко испуганно всхлипываю, и он так же быстро забирает фонарь и ставит его на левый край моего лежбища, в темноте отодвигая ужасающий меня небольшой стол.

— Прости...

И это всё, что я получаю за измывательства, что длились почти вечность?... Или это относится только к столу, а не к содеянному?...

Он отходит куда-то снова в темноту и возвращается со сбитой из досок коробкой в руках. Ставит её набок возле моего огромного "разделочного стола-лежанки", а сверху глубокую тарелку с ложкой и придвигает ко мне стул.

— Не чувствую рук...

— Я сам буду кормить тебя, — отвечает спокойно.

— Я не чувствую рук, — повторяю уже с большим отчаянием и раздражением, несмотря на поднесённую ложку к моему лежащему на правой щеке лицу.

— Съешь первую ложку, и я отвяжу их ненадолго, — уговаривает меня, слегка киваю, соглашаясь с условием.

После первой ложки печёных овощей и консервированного тунца, он действительно отвязывает мои руки и, приблизив фонарь, осматривает их, нахмурившись. В ответ рассматриваю его, чуть придвинувшегося к фонарю. Он без рубашки и без футболки, с голым торсом, и хоть меня это напрягает, начинаю присматриваться к огромному количеству разнообразных жутких шрамов на плечах и верхней освещённой части груди. По и так болящей спине начинают двигаться гусеницы, вызывая у меня тошнотворный ужас. Кажется, что на его коже вовсе нет живого места...

Встаёт и отходит. Я, совсем некстати, начинаю чувствовать жуткий голод после первой ложки съестного, попавшей в желудок. Рот набирается полный слюной. Что ж, чувство голода это хороший признак, стараюсь радовать себя этой мыслью. Мой опасный похититель-психопат начинает смазывать растёртые раны на руках, но боль в них не сравнится с тем, что творится с моей спиной.

— Я так часто прикасался к её шрамам, гладил, целовал... и ненавидел его за то, что он мог причинить такую боль своей дочери и моему свету... — с сожалением вспоминает Джейсон. — Причинить эту боль тебе... было наказанием и для меня. В прошлом убил бы себя нынешнего за то, что творю. Я окончательно утратил разум, надеясь вернуть её. Это единственное, что может меня хоть как-то оправдать...

— Не может, — тихо режу ледяной коркой, надеюсь, по его нервам.

Он помогает убрать руки под себя и опереться на них, чтобы чуть приподняться над столом. Плечи и кисти подрагивают, несмотря на твёрдый упор локтями и запястьями в стол подо мной. Снова протягивает ложку с едой, и я стараюсь не выказать, как сильно хочу есть, и как ждала этой ложки. Джейсон чуть прикасается к моему левому веку, инстинктивно закрываю глаза и ощущаю, как меня продолжают ощупывать по контуру лица.

Что это значит? Вырежет мне глаза? Какие ещё этапы ожидают меня, и стоит ли спрашивать?...

— Что ты делаешь?

От страха правда теряю здравый разум и не могу ни на чём сконцентрироваться.

— Обезвоживание... Ешь всё, и надо попить, ты почти сутки спала, — упрашивает меня, поднося последнюю полную ложку. — Сейчас подсоединю систему с капельницей. Тебе это необходимо, — предупреждает меня и включает ещё один небольшой фонарь на деревянном столе у стены.

— Только не туда, не под колено... — чувствую как он, придвинув к себе поближе фонарь, ощупывает мои ноги под коленями, вздрагиваю. — Только не туда, не под колено...

— В вену на лодыжке? Руки твои сейчас не в том состоянии и положении...

— Что ещё меня ждёт? — это звучит почти хладнокровно.

— Пока ничего... Восстанавливайся.

— Всё чего я хочу, это сдохнуть, а не восстанавливаться — с осуждением и тихой ненавистью выплевываю слова.