24. Беспристрастность. четверг
Так медленно бреду по удивительному полю. Тёмное и невероятно красивое объёмными рисунками пасмурное небо превращает день в почти ночь. Низкие, в своём непривычно тёмно-синем цвете и могуществе невыразимых размеров грозовые тучи внушают восхищение и волнение. Их давящее величие заставляет меня чувствовать себя крошечной и слабой. Но я не впервые здесь, всё мне знакомо и словно принимает меня, как хозяйку, словно мой дом. Высокие колосья, почти по локоть мне, сегодня шелестят от ветра... странным шипением...
— Ш-ш-ш-с-с-с-сь, ш-ш-ш-с-с-сь, ш-ш-ш-с-с-сь... — поют они, и я прикасаюсь к кончикам. Тело и ладони мягко и приятно щекочет этим двигающимся морем полусухих золотисто-бежевых отростков.
Но нечто незримое позади нервирует меня. Застываю. Оборачиваюсь. Насколько хватает глаз — везде простирается поле, перекатывающееся от ветра живыми волнами. Сопротивление плотного, но приятного влажного воздуха делает все движения плавными, неспешными, будто время здесь течёт медленнее и не позволяет телу обогнать его бег. Вдыхаю, как после грозы, свежий воздух, и он приносит лёгкость, словно сейчас и меня тоненьким листочком подхватит сильный поток воздуха, вместе с колосьями, и понесёт над ними. Странное ощущение чего-то знакомого рядом, да, я дома. Свобода и тишина, ничего лишнего. Я — властелин этого мира... Мне нравится здесь.
И всё же что-то не так... сегодня не так...
Мелкие тёплые капли начинают падать сверху, и я замираю, ловя их каждой клеткой. Ненавижу дождь... Но здесь — это нечто невероятное. Он словно держит своей главной целью ласкать каплями мою кожу. И я снова иду куда зовёт сердце.
Вперёд или назад? Сердце тянет вперёд — там нечто важное... Продолжаю двигаться и наполнять внутреннюю пустоту чем-то особенным. Поднявшись на небольшой холм, вижу силуэт молодого мужчины, и ноги сами несут туда. Мне удаётся обогнать неспешно текущий кисель времени... Я легка, как мысль, и наполнена тёплым дождём, как банка с мёдом, доверху...
Белая наполовину расстёгнутая рубашка контрастирует с тёмными волосами и чёрными глазами. Не могу разобрать черты его лица: они плывут перед взглядом и размываются каплями дождя. Но его глубокие чёрные глаза... дотрагиваются до меня, протягивая незримую нить, и притягивают к себе. Они не пугают, наоборот... греют и обволакивают, обнимают меня... И он обнимает... Волна ветра расходится от нас во все стороны поля, как круги на воде от упавшего камушка, и расчищает место вблизи нас от колосьев.
— Я смогу выжить в твоём мире? — нахмурившись, он произносит важный вопрос, не раскрывая рта.
— Да, пожалуйста, оставайся... — так хочу уговорить его. Он нужен здесь: цвета ярче, воздух слаще... Всё более живое и настоящее... с ним.
— Тогда не оборачивайся, не бойся... Доверяй мне.
Спину покрывает мелкими острыми льдинками. Чувствую это, там позади — нечто страшное. Не хочу туда...
Но разум говорит, что нельзя поворачиваться к опасности спиной, нельзя убегать. Только сражаться... пока не ранили в спину. Делаю шаг назад.
— Не оборачивайся... — его тон становится просящим.
Ещё шаг. Краем зрения улавливаю странное движение в колосьях и слышу громче их шелест... Ещё шаг...
— Нам нужно вперёд, не назад, — протягивает руку мне...
— Я обязана защитить свой мир. Дождись меня, — прошу его и отворачиваюсь. Мне нужно найти опасность.
— Ш-ш-с-с-с-сь-я, ш-с-с-с-сь-я, с-с-с-с-с-сть-я, с-с-с-е-с-с-сть-я, с-с-е-ес-с-с-тия, С-с-се-лес-с-с-сти-я, — теперь отчётливо слышу, что шепчут колосья, и мне не нравится мрачный шёпот.
Но страшнее то, что вижу в море пшеничных отростков огромное множество человеческих рук. Выхожу из круга и, подойдя к шевелящемуся краю, аккуратно протягиваю пальцы к человеческой кисти, свободно колеблющейся от ветра. Даже не дотронувшись, пугаюсь резких нервных конвульсий, что начинают выкручивать и дёргать эту кисть. В следующий момент колосья с руками вперемешку расступаются и дают мне небольшой проход.
Не давая себе шанса испугаться ещё сильнее, ступаю на тропинку и быстро двигаюсь вперёд, с трудом преодолевая вскрики каждый раз, как за меня пытается уцепиться одна из рук. Земля в проходе передо мной из коричневой пыли постепенно превращается в чёрную и влажную густую грязь с бордовым отливом.
Внезапно колосья заканчиваются. Дальше меня ждёт только выжженная чёрная земля, покрытая белесым пеплом, реками крови. Впереди высокий длинный тёмный холм. Медленно приближаюсь к нему. Но он вдруг поворачивается ко мне, оказываясь огромным раненым человеком с белыми волосами и голубыми айсбергами в глазах. Они тают и льются на землю, а из его раны на шее всё сильнее хлещет багровая кровь. Он протягивает свои громадные пальцы ко мне, и я начинаю убегать обратно, сквозь поляну рук.
Они хватают и задерживают меня, синея и чернея на глазах, покрываясь трещинами. Сам воздух против меня, не позволяет продвигаться. Я застреваю, схваченная страшными кистями, и начинаю громко кричать и рычать, выдираясь. Они леденеют и ломаются от моих усилий, и снова бегу к нему... к важному человеку с чёрными глазами... Но поля больше нет, нет красивых туч и чистого воздуха... Его нет. Небо полностью красное, земля чёрная... и только руки везде.
Мелькает нечто блестящее впереди. Приблизившись, убеждаюсь, что это стеклянный гроб, с гранями из золотого сплава, как в витражах. Он стоит на красивом кованом постаменте. Пытаюсь залезть в него и покорее закрыть прозрачную крышку. Спрятаться... от тысяч пальцев... и самой большой руки, что тянется за мной сквозь пространство, становясь всё больше.
— Я уни-и-что-о-жу тебя-я-я-я изн-у-у-утри! — ревёт монстр...
— Убира-а-а-й-ся! — кричу навзрыд, задыхаясь от страха.
Рука накрывает гроб, и мне кажется, что сейчас она раздавит меня прямо внутри, проламывая стекло, но кровь с неё начинает затекать внутрь, сквозь металлические стыки граней. Теперь пытаюсь упереться в крышку и выбраться, но меня зажали в ловушке, и кровь скоро затопит меня. Этот ужасный запах смерти сводит с ума...
— Хватит! Хватит... хватит...
— Тия, крошка, это просто сон! Я с тобой. Всё хорошо. Всё самое страшное позади. Пойдём. Я с трудом сдержалась, чтобы не разбудить тебя, — девушка вытягивает меня из постели, и с удивлением обнаруживаю на себе голубую шёлковую ночную рубашку.
— Ты меня одела? — рассеянно спрашиваю девушку.
— Да, и ты здорово пугаешь своим измождённым видом и этими всеми... ранами и синяками. Тебе нужно в больницу... и больше есть. Вот держи: салат, картошка с мясом и ещё десерт будет. Ты должна съесть это всё, — её уверенный тон не терпит отговорок, и на меня уже взгромождён поднос с едой, на троих как минимум. — Если получше себя чувствуешь, я хочу включить телевизор, чтобы ты послушала новости, я специально сохранила запись.
— Давай, — обречённо взмахиваю рукой в сторону плоского экрана и заправляю мешающие мне у лица волосы за ухо.
Девушка нажимает несколько кнопок и быстро включает запись передачи. Там, в небольшой студии сидит незнакомая мне ведущая и хорошо знакомая Заместитель Шерифа.
— "Капитан Фэйрфилд, как вы можете прокомментировать новые сведения по делу Саваннского Охотника и спасённых Селестией Стенсон девушек? Вы всё так же придерживаетесь мнения, что семнадцатилетняя старшеклассница является соучастницей жестокого убийцы? Она объявлена в розыск,"— интервьюер явно не робкого десятка и задаёт вопросы в лоб.
— "Ну что вы! Это заблуждение: ни один из наших работников никогда не утверждал, что упомянутая девушка — соучастница. Это всё домыслы и сплетни, раздутые СМИ," — она поправляет платочек, завязанный на шее, и заправляет невидимый волосок за ухо.
А вот и он — основной жест лгуна. Тянуться к лицу и шее, к носу, прикусывать губы во время разговора, — всё это невербальные попытки нервной системы предотвратить ложь...
— "Заявление о пропаже подали родственники девушки. Департамент выделил ресурсы для личной охраны Мисс Стенсон и членов её семьи, и её розыскивают на этом основании — для предоставления защиты важному свидетелю, а также для получения хоть какой-то информации о мотивах преступника. После его требования выдать девушку, вполне разумно заподозрить связь психопата с семьёй Стенсон. Возможно, у Охотника личные мотивы для мести главе семейства — широко известному адвокату. Было бы неприятно утвердиться в мысли, что столько юных учениц старшей школы пострадало из-за личной мести недруга семьи Стенсон", — Миранда Фэйрфилд картинно вздыхает и прикрывает глаза, вроде как, пытаясь справиться со слезами. Затем поворачивается прямо на камеру и молвит севшим голосом: — "Наша семья также пострадала. Моя племянница Анжелика до сих пор не найдена. Потому я бы очень хотела встретиться с Мисс Стенсон, чтобы узнать детали спасения девушек и ухватить какую-нибудь нить, что поможет и нашей семье обрести надежду... или устроить достойные похороны нашей девочке."
— "То есть, вы хотите убедить девушку заявиться прямо в Управление Шерифа и утверждаете, что все прямые и косвенные обвинения с девушки сняты, и ей ничто не угрожает? Полиция просто предоставит ей охрану? После всего, что творилось у их дома, того, что происходит в соцсетях, и разгула сплетен по городу с самовольной "охотой на ведьм"... я к примеру, не уверена, что, на месте загнанной в угол Селестии Стенсон, явилась бы в Управление Шерифа. Что, если всплывут какие-то новые факты или люди поднимут митинг возле здания полиции с требованием арестовать девушку — как вы поступите? И нет ли у вас личных предубеждений к *чудом спасшейся* жертве?" — ведущая подаётся всем корпусом вперёд, внимательно заглядывая в глаза Миранде.
— "Конечно, у нас множество вопросов к девушке. И, так как её отец пропал, мы предоставим адвоката для допроса юной особы, но, уверяю вас, полиция не арестовывает невиновных без доказательной базы, по одним только просьбам митингующих. Наоборот, мы со своей стороны готовы предложить защиту и убежище за сведения, что может предоставить девушка..."— она снова поворачивается прямо на камеру и уверенно добавляет: — "Я лично, со своей стороны, обещаю защиту свидетеля для Селестии Стенсон и любую помощь. И хочу в который раз заметить: полиция Саванны и Управление Шерифа всегда действует беспристрастно: наша цель защищать любого гражданина Соединённых Штатов."
— "Что вы можете сказать о том, как продвигается расследование? Помогает ли ФБР?Правда ли, что жертвы не признали Охотника во взятом под арест Ройситере Геллофри? И отпустят ли молодого человека, после опроса жертв? Есть ли ещё подозреваемые в разработке? Будут ли продолжать исчезать девушки? Есть ли какие-то новые действующие лица или сведения? Дала ли показания Фелисити Хоукингс?" — кажется, интервьюер не симпатизирует Миранде и готова засыпать вопросами по самую макушку.
Роя арестовали?!...
— "Я не могу сообщать детали расследования, но пока что, сведения сбивчивы и запутанны. Те девушки, что смогли дать показания, уверены, что на них напал другой человек, и полиция проверяет эту информацию. Но мы не можем пойти против факта найденных улик на теле Мирабеллы Хоукингс, свидетельствующих о причастности Мистера Геллофри. Возможно, это разные преступления, и не стоит их оценивать как серию одного преступника".
Арестовали! Поэтому он не смог прийти за мной...
— "Нет ли между Управлением Шерифа и ФБР конфликта интересов? Сотрудничаете ли вы в расследовании или каждая контора оставляет факты при себе, как это часто бывает?" — ведущая не даёт Миранде даже вздохнуть между ответами, и, несмотря на то, что обе улыбаются, даже через экран ощущается напряжение между двумя женщинами.
— "Я рада сообщить, что мы полностью двусторонне сотрудничаем с Бюро, делимся всеми фактами и совместно ведём расследование. Специальный агент Гидеон Стрейт очень компетентен в вопросах похищения девушек психопатами и раскрыл немало подобных запутанных дел. У нас есть серьёзный прогресс, но я не могу посвящать в его подробности в интересах дела." — Миранда Фэйрфилд так чётко и уверенно отвечает на вопросы, что не остаётся ни единого сомнения — она заучила свою речь заранее.
Но активная ведущая не теряет надежды вытянуть хоть какую-то часть полезной информации из непреклонной заместителя Шерифа.
— "Капитан Фэйрфилд, внёс ли какие-то новые факты человек, что подобрал спасшихся двух девушек и частного детектива Артура МакЛахлана на дороге? По сообщённым данным, именно он указал, где были спрятаны ещё живые жертвы. Подозревают ли его на данном этапе расследования?... Оу... постойте-ка... — девушка придерживает мини-микрофон в ухе и внимательно выслушивает суфлёра, слегка кивая. Миранда заметно напрягается, ещё сильнее выровняв спину и подправив ресничку на глазу. Ведущая продолжает, с явным интересом поглядывая на заместителя шерифа: — Прямо сейчас наши информаторы сообщают, что найден ещё один труп, недалеко от города, но полиция не даёт никаких комментариев. Труп молодого мужчины, работавшего в одной из замешанных в деле школ...
Она не успевает полностью задать вопрос в связи с полученной информацией, так как Фэйрфилд резко встаёт со своего места и перебивает её.
— "В таком случае, прошу меня простить, меня ждёт моя основная работа,"— Миранда срывается с места прямо посреди прямого эфира и спешно покидает студию.
— "Невероятно! Всё новые и новые подробности всплывают. Возможно, полиция близка к разгадке самого ужасного и громкого дела штата Джорджии о похищении и убийствах старшеклассниц. С вами Лили Дженкинс, и мы вернёмся к вам с новыми подробностями о произошедшем после небольшой рекламы. Мне ещё есть чем вас удивить."
Перед глазами всплывает лицо, и поднос с едой выскальзывает на пол, громыхая ещё до того, как коснулся ламината. Я вижу его, как в замедленной съёмке, но уже не могу ничего предотвратить. Красная пелена застилает глаза, словно кровью заливает окна моего жилища. Это уже произошло, слишком поздно...
Перегрев опасных элементов. Сигнальная звуковая тревога, уровень опасности третий, разрушение целостности хранилища токсических отходов. Возможность «отсечь» негерметичные тепловыделяющие элементы без перегрузки активной зоны отсутствует...
— Я не успела бы... Уже не могла... Слишком поздно... и не хотела! — во мне нещадно рушится нечто огромное и хрупкое, кропотливо выстроенное, с таким трудом и нервами, по кирпичику. То, что должно было скрыть под собой ужасное и защитить всю окружающую местность от пагубного влияния внутренней опасности. Голос срывается на крик, пытаясь перекричать громыхающее в ушах сердце и собственные оглушительные рыдания.
Это же просто сон! Это всё ненастоящее! Этого не могло произойти на самом деле...
— Её нельзя было остановить! Нечем помочь... Я думала потом уже... но нельзя... Я смотрела... и просто ждала... Он заслужил это! Заслужил сдохнуть! Он заслужил! Это всё он!
Руки, что пытаются схватить меня... они не опасны, надо просто помнить об этом. Это я опасна...
— Ты не понимаешь! Это всё он! Я должна была!!! Он заслу-ужи-и-и-и-л!!!
— Тише... Давай, выпей! Тихо, Тия, солнце, ты не обязана держать это в себе, но сейчас, пожалуйста, успокойся. Я очень хочу тебе помочь. Пей, возможно, это поможет...
Жидкость льётся внутрь и обжигает. Жидкость должна помочь... охладить... но она обжигает внутренности так сильно... Не вода, яд, которого нужно избегать... и всё же он помогает, сжигая всё на своём пути...
Нужно много воды... очень много, чтобы предотвратить опасную катастрофу...
Вокруг меня мягкий серый туман, но сквозь него слышаться звуки и голоса.
— Элен ... умоляю, я не знаю что она пережила, но тут срочно нужна помощь...
Помощь... Мне надо помочь... но ничто уже не сумеет... это всё ненастоящее... нужно вырваться, проснуться... туман...
Медленно выныриваю из вязкости сна, словно из желе. Меня отпускает тёплая безмятежность, и наваливается головная боль и воспоминания. Интервью. Миранда. Марвин... Внутри всё съёживается, будто втягиваюсь сама в себя от страха перед реальностью. В горле песок, в голове колючая плотная стекловата.
— Кел... — голос совсем осипший и скрипучий, в руках слабость.
— Дорогая, прости, что разбудила. У нас гостья, — фальшиво радостным голосом сообщает мне Келли.
Встрепенулась. Глубоко вдыхаю: она не предаст меня, но я уже тяжёлой ношей повисла на доброй девушке. Пора искать новое убежище...
— И что?
— Я очень беспокоилась о тебе и попросила... своего психолога навестить нас. Это безопасно и она очень компетентна в травмах. Давай найду тебе что-то из одежды... — она суетится, полезая в шкаф, и, быстро перебрав вещи, выкладывает мне нежно-голубую трикотажную кофту и красивого небесного оттенка джинсы.
— Есть что-нибудь чёрное? — с надеждой скриплю, глядя на шкаф и обхватывая болящую голову пальцами.
— Потом найду, пока надень это и пойдём пить чай, — её волнение заметно не только по голосу, но и по рукам, что цепляют края джинсов и крутят ткань и лямки для пояса. Словно это она подросток: такая добрая и наивная... — Кстати, вот, — протягивает мне маленький бумажный пакет, — тебе ведь нужно нижнее бельё, а этот комплект когда-то был подарен мне парнем, ещё до Брайана. Мы вскоре расстались, и я так и не надела его, а теперь он мал, — она смущённо улыбается.
Выхожу в кухню, и глаза начинают сканировать яркую блондинку с локонами и широко посаженными серебристо-серыми холодными глазами: еле заметный макияж; тонкий прямой нос, брови вразлёт и высокие скулы делают её немного похожей на хищную орлицу; свободная шёлковая блуза оливкового оттенка и тёмно-коричневые брюки контрастируют с красивыми волосами чуть ниже плеч, подколотыми по бокам. Стесняюсь собственного вида при виде её выглаженной блузы и аккуратного маникюра. По первому впечатлению не старше меня, но, присмотревшись и ощущая её спокойную уверенную энергию, понимаю, что она ровесница Келли или даже старше.
— Добрый день, — хочу сказать спокойно и настороженно, но выходит надменно. Медленно вдыхаю и сажусь за стол. У меня есть психолог в Лос-Анжелесе — Лавиния Дэрли, и, кроме неё, мало с кем могу общаться о своём внутреннем мире.
— Тия, знакомься, это Элен Хаустроф. Элен, позволь представить мою племянницу, Тию Колдуэлл.
— Предлагаю сразу разобраться, — чётко и уверенно переходит к делу сидящая напротив особа. — Я пришла сюда помочь, безвозмездно. Но не хочу начинать со лжи: будет глупо делать вид, что я не узнала, кто эта девушка. Твоим лицом увешан весь город, милая, наравне с другими пропавшими, а я привыкла читать по лицам и уделять им много внимания, — она уверенно смотрит мне в глаза, затем переводит взгляд на столовый нож, который я неосознанно схватила и сжимаю до боли в пальцах.
— И что мы будем с этим делать? — спрашиваю таким же холодным металлическим тоном, как звук прибора, что осторожно откладываю.
— Ничего, — совершенно обыденным тоном отвечает молодая женщина. Я не могу определить её возраст, но уже не могу называть её девушкой. — Келли, дорогая, ты не могла бы сходить за вафельным тортом? — обращается она доброжелательно к мой союзнице.
— У меня есть свежеприготовленный клубничный пудинг и... шоколадные маффины, — с сомнением отвечает Келли, глядя по очереди то на меня, то на Элен, пока у нас всё ещё длится битва взглядов. — Ти, как думаешь... вы не будете скучать в моё отсутствие? — она наверняка уже жалеет, что организовала эту встречу, и как бы спрашивает, что делать дальше.
— Мы чудесно проведём время, можешь не торопиться, — твёрдо отвечаю новоприобретённой подруге и беру со стола кусочек сыра.
— Итак, мы остались наедине. Хочу снова сделать упор на то, что желаю помочь, на самом деле. Не знаю, каковы твои дальнейшие планы, но если хочешь взять себя под контроль, чтобы срывы, кошмарные флэшбеки и диссоциации не повторялись, ты должна понять: у нас нет времени постепенно приводить тебя в порядок. Это будет жёсткий метод. Мне нужно немного узнать тебя, и я рассчитываю на полную откровенность с твоей стороны и содействие. После ты возненавидишь меня, но сейчас нужно решить проблему...
Женщина замирает, обдумывая нечто.
— С чего мне вам верить? — скрещиваю руки на груди, всем своим видом показывая, что она мне неприятна и доверия не вызывает уже на этапе знакомства.
Может, оттого, что она так шикарно выглядит, пока я разваливаюсь на части? Не привыкла стесняться себя...
— А как я могу тебе навредить, кроме того, что выдать твоё местоположение полиции? Ты всё равно сегодня покинешь этот дом, — она обращает внимание на моё удивление и продолжает: — Келли не сказала? Не успела, видимо. Завтра возвращается её семья, и она не сможет им объяснить твоё присутствие. Как понимаю, тебе негде пересидеть. Я смогу приютить тебя, если справишься и захочешь после сеанса.
— Так что же такое страшное вы сотворите со мной? Будете пытать и насиловать? —снисходительно и саркастично хмыкаю, чувствуя как никогда в себе силу бороться с чем угодно.
— Скажи для начала: что успокаивает тебя более всего?
— Гипноз? — настороженно, с подозрением спрашиваю. Хочу понять, что она задумала. Вообще не уверена, что мне нужна помощь этой странной женщины с тонкими губами.
— Нет, никакого гипноза. Просто мне нужен план отхода.
— Я не заколю вас столовым ножом, если вы беспокоитесь. Или тоже считаете меня соучастницей? — снова во мне говорит мерзкая надменная сучка, но теперь улавливаю этот момент.
— У нас не так много времени, — сообщает она, явно упрекая, что трачу её время.
— Вода. Всегда вода. Словно смывает с меня всё... — сдаюсь, чтобы покончить с этим фарсом поскорее. — Музыка, объёмная поглощающая, без слов... Еда, особенно острая. Не знаю, что ещё...
Рой... Рой Геллофри со своими волшебными руками...
— Есть ли какой-то близкий человек, которого ты вспоминаешь с улыбкой и положительными эмоциями?
— Назвать имя? — насмешливо спрашиваю, вздрагивая внутри: не хочу открывать свои слабости.
— Так мне будет легче напомнить тебе. Но если не хочешь, не говори.
— Рой... Дуэйн... Фел. Что Келли наговорила вам?
— Это не родители, но так даже лучше... О, она была в панике, очень испугана. Сказала, что у тебя случился истерический приступ. Ей пришлось напоить тебя крепчайшим виски, чтобы соседи не вызвали полицию от твоих оглушительных криков.
— Теперь вы спросите, о чём я хотела бы поговорить? — вздыхаю уже без сарказма. Придётся смириться с вторжением в свой внутренний мир — я не могу так реагировать на воспоминания о тёмном холме в моём сознании. Не имею права.
— Твоё состояние погранично с опасным. Я вижу несколько нехороших последствий, поэтому сейчас важно погасить действие твоего Острого Стрессового Расстройства и признаки диссоциации. Ты должна вспомнить и описать всё, что произошло с тобой травмирующего, проговорить вместо того, чтобы закрывать внутри. Или потеряешь свою личность, растворишься в страхе, в эмоциях, потеряешь ощущение реальности. Давай пройдём в ванную комнату.
— Странные у вас методы психотерапии, — скривилась я в непонимании и сомнении. — А если не хочу говорить об этом? Тем более сообщать сведения, которые могут навредить мне в будущем?
— Придётся, или в скором времени слетишь с катушек и попадёшь в реабилитационный центр. Лучше не доводить до этого. Кроме того, рано или поздно тебе придётся давать показания в полиции, и поверь, они вытрясут из тебя всю душу. Моя миссия помочь тебе не сломаться. Я знаю, о чём говорю. В юном возрасте я подверглась групповому изнасилованию и начала терять рассудок. Чтобы не дать другим сломать себя, ты должна сделать это сама: перебрать себя по кусочкам и выбросить слабые или надломленные звенья в цепи.
— Мне залезть в ванну? — склоняю голову набок в саркастичном сомнении.
— Нет, просто садись на коврик как тебе удобно, — спокойно отвечает молодая женщина и, подвернув брюки и рукава блузки, усаживается поудобнее напротив. — Пожалуйста, делай то, что буду говорить, даже если злишься и не хочешь. Я вскрою твои раны... Дай мне твои ладони.
— И... что мне делать? — мне неловко, я почти согласилась с её условиями , но не понимаю с чего начать. Протягиваю ладони вперёд, она довольно крепко обхватывает их.
— Как жаль, что тебя никто не любит, — оскалившись в жестокой насмешке начинает она. Я просто роняю челюсть. Женщина чуть наклоняется ко мне и продолжает: — Ты — беспомощная, проблемная, никому не нужная. Не отвечаешь требованиям и желаниям своих родителей и общества.
The Sisters Of Mercy — Lucretia My Reflection (делала настроение)
— Что? — силу моего недоумения и изумления не передать никаким из известных мне слов.
— Ты не заслуживаешь любви, потому не получила её и потому не умеешь отдавать другим. Слабое, ничтожное существо, и все вокруг это чувствуют. В тебе нет силы, целостности, тебе не на что и не на кого опереться, — её выражение лица и ставший жестоким и сухим тембр выбивают меня из колеи состоянием лёгкого шока.
Это не правда! Что она делает? Что отвечать?! Почему так... больно?...
— Бред... Вы оскорбляете меня, вместо того, чтобы спросить что пережила? Не слышала о такой технике, а я в психологии тоже разбираюсь... — пытаюсь наладить контакт, только ради Роя, ради хорошей Селестии, в которую он верит.
— Ты не заслужила помощи, вечная жертва. Ты же привыкла всё терпеть, такая жалкая и несуразная. Тобой будут пользоваться, как бы ты ни хотела казаться сильной и опасной, глупая маленькая девочка... Бесполезная...— она смотрит на меня со злорадным удовольствием, растягивая каждое жестокое слово, наслаждаясь их терзающими острыми краями. Что-то во мне щёлкает от последнего слова. — Когда против тебя ополчился весь город, твоя мамаша предпочла жалеть себя, а папаша сбежал подальше от опасности. Ты — безнадёжная обуза, от которой они устали и рады бы избавиться. Вечно приносишь всем неприятности, не так ли? Тебя теперь некому спасать!
Почему её так радует это издевательство с оскорблениями?...
— Я не собираюсь в этом участвовать, — сказав это раздражённо, пытаюсь подняться. Меня уже трясёт. Гнев закипает во мне, но не дам ему вырваться.
Я стала лучше. Даже если она просто проверяет меня...
— Ты никуда не пойдёшь, маленькая мерзавка! Из-за тебя убили столько людей. Ты ответишь за это сполна! — женщина хватает меня за обе руки, прямо по больному месту и, больно сжимает запястья вместе параллельно друг другу, а мои ноги придавливает своими. Во мне бушует буря ужаса недоверия, страха и злости.
Я даже сообразить ничего не успела... не была готова к этому!...
— Ах ты ж драная сука! — встать, в том сидячем положении, что она меня держит, для меня нереально. Она прикрывает мне рот и продолжает говорить ужасные слова. Слёзы градом текут, заливая мои щёки.
Зачем она так? Что происходит с этой полоумной? Что она задумала? Мстит за кого-то?... Когда вернётся Кел?... Что, если не выберусь отсюда?...
— Признай! Ты — жалкая, бесполезная и никому не нужная! Тебя некому спасать! Ты никогда не интересовала родителей и не получала их поддержку! Ты — моральный инвалид, тебя не научили любить, только угождать и бояться! И вредить другим! Ты испорчена! Все, кто видят в тебе жертву — пользуются этим! Ты никчёмная, и никого не обманешь показной смелостью! Признай это, — она убирает руку от моего рта, и поток боли выплёскивается из меня через край.
— Да-а-а! Да! Я слабая и бракованная! Боюсь, что совсем никому не нужна, и без меня мир станет лучше. Я не приношу пользы, я разочаровала их! Что бы ни сделала — я всегда их разочаровываю, как бы ни старалась! Я не умею любить, но хотела заслужить их любовь и уважение... а всё становится только хуже... — слова рвут на части, оставляя во мне огромные дыры, как будто пропаливают изнутри тонкую хрупкую мембрану, лишая меня всего. Сотрясаюсь в рыданиях, не пытаясь больше что-то доказать, вырваться, бороться. Не понимаю, куда мне двигаться, какой быть, как дальше жить... и зачем...
— Просто отдайте меня этому монстру! Больше не могу так, не могу притворяться!!! Думала, я помогаю! Думала, это правильно, но сама поступила так же, как он! Меня никто не примет такой! Грязной, гнилой, испорченной! Он гниёт и разлагается у меня внутри! ... я же хотела помочь — спасти всех... Не могу больше-е-е! Не могу больше ошибаться! Ненавижу себя! Не знаю как с этим жить! — кричу с надрывом, понимая, что терять больше нечего.
Когда рыдания отпускают моё скрюченное покорёженное тело, осознаю, что она обнимает меня, и руки свободны.
— Молодец, девочка! Скажи мне, кто покалечил тебя?
— Итан... изнасиловал. Я сама пришла, была согласна, но он... было ужасно и жестоко. Мне хотелось умереть! — плачу и не могу остановиться.
Когда же будет легче?...
— Нет, дорогая. Кто покалечил тебя изнутри? Кто сделал тебя слабой? — её тон становится тише.
— Марвин... один из Охотников... Я так сильно боялась его слов и описаний... его безумия...
— Селестия! Хватит! Скажи это! Кто покалечил тебя?! Впервые?! Сильнее всего... — она жёстко встряхивает меня.
Я вспоминаю свой сон. Небо, затянутое красивыми мрачными тучами. Хочу туда. Хочу спрятаться... Но тучи в моей голове расплываются, теряют очертания, испаряются, оставляя меня без укрытия... И вижу, что скрыто за ними, от чего я отгородилась.
Назад в прошлое.
Весь дом словно сотрясается от землетрясения. Так страшно. Они бьют посуду и статуэтки, каминные часы и вазы. Я прячусь с Ди за диваном в гостиной.
"Пожалуйста не надо... Как страшно... Не надо так... Господи, пожалуйста, защити мамочку и папочку от вселившихся бесов. Защити Ди... "
— Это даже не твои дети! Я получила что хотела, а ты сгниёшь рядом со мной, понял?! —кричит пьяная и озлобленная в слезах мама.
— Тварь! Бездушная грязная тварь и шлюха! — он бьёт её по щеке, а она истерически хохочет ему в лицо и продолжает:
— Ты не получишь её и никогда не посмеешь уйти, или я тебя уничтожу! Ты засядешь в тюрьму и повесишься в камере на вторые сутки! И если со мной что-то случится — всё всплывёт! Я позаботилась!
— Я убью тебя, бессердечная шлюха! Я готов за это сесть в тюрьму! Только за это! — мужчина подбегает к ней, и она хватает нож с кухни.
"Я должна остановить их!..."
— Мамочка! Папа, нет! Не убивай её! Пожалуйста, умоляю, папа! — что-то резко обжигает сбоку на ноге, становится горячо, но мне смертельно страшно потерять кого-то из них.
Они пытаются отобрать друг у друга нож, пока я закрываю собой маму и смотрю в его красивые глаза. Пытаюсь найти там знакомого мне улыбчивого шутника и уговорить его перестать. Но глаза красные, влажные, с диким огнём внутри.
"Это не папа, наверное, кто-то вместо него, украл его тело... опасный... Нужно спасти мамочку..."
— Папа, пожалуйста! Не надо! — шепчу испуганно, не могу выдавить ни одного громкого звука... и он меня не слышит.
— Пошла вон! — он откидывает меня одной рукой, но снова подползаю к ним, сотрясаясь от панического ужаса.
Мужчина берёт жену за шею и приподнимает.
— Ты не стоишь моей угробленной жизни, подлая тварь! — он отбрасывает её и уходит.
"Ей, наверное, страшно. Обнять маму, успокоить, спасти. Я буду её защищать... Если Бог забыл о нас, я сама смогу всех защищать... Я больше не буду верить в него, как и в Санту..."
— Мамочка! Он не убьёт тебя! Я не дам ему! Давай выгоним его навсегда! — преданно заглядываю в её глаза. Мама такая красивая, хочется отдать ей своё сердце, всю себя до последнего кусочка.
"Она, наверное, полюбит меня за смелость... хочу помогать, защищать её и стану лучше, чем папа..."
— Выгоним? — подозрительно спокойно спрашивает красивая даже в слезах женщина, и в следующую секунду точно также поднимает меня руками над полом, за шею. Взрывается:
— Ты — мелкое ничтожество! Я лучше вас отсюда выгоню! Вы испортили мне жизнь! Он должен был меня любить. Боготворить! Только ради этого я пожертвовала деньгами, карьерой и фигурой — ради его любви! А вы всё испортили! Не заслужили его любви, не оправдали ожиданий, забрали у меня столько шансов, времени и возможностей! Я потеряла всё, даже Артура! Я сама готова тебя прикончить, бесполезное уродливое создание! Как же я ненавижу тебя!
— Рейчел! Что ты творишь?! — папин голос звучит удивлённо. В глазах темнеет, и в груди так тяжело и больно. Он берёт меня на руки.
"Папа спасает меня? Или тоже хочет убить? За что они ненавидят меня?..."
"Она ведь шутит... Зачем она так говорит? Мама же должна любить нас. Просто эта горькая жидкость делает всех злыми. Опасная жидкость... я пробовала её. Она выжигает всё в груди и животе. От этого ей больно и страшно, наверное. Хоть бы Ди не выгнали из дома, он совсем кроха...Где же ты, Добрый Бог? Ты присмотришь за Ди, если выгонят меня?"
— У меня никогда не было велосипеда... я не падала с велосипеда — тихо ошеломлённо шепчу, прикасаясь к уродливому шраму на бедре...
Весь мир вдруг обрушился, потерял очертания. Тяжелые тучи защищали меня от того, чего не хочу знать, не хочу помнить...
—... у меня не было... велосипеда...
— Селестия, скажи это... Ты должна справиться... Кто покалечил тебя больше всех?
— Мама... она ненавидит меня...