30.)Просьба души
Фреш давно уже был в глубине самого леса. В том самом лесу, откуда всё началось.
На улице уже давным давно кончился проливной дождик, на небе ярко светил полумесяц, который немного скрывали чёрные тучи, недавно прошедшего дождя, стоял блёклый туман, практически не заметный, словно бы прозрачный и совсем невзрачный. Мягко светящийся луч от полумесяца, был направлен прямо в окно домика Свежего, где он сейчас сидел за маленьким деревянным столиком и что-то калякал на листке бумаги своим карандашом. Лист бумаги был очень измятым и обмокшим, из-за слёз которые на него потоком проливались из глаз бедняжки, который снова и снова вспоминал про старое мирное детство. Иногда в воспоминаниях Фреша мелькали сцены убийств его жертв, таких невинных, в особенности ему было жаль Омни. Ведь даже при том, что он сам и создал Тёмного, он совершенно не помнил, почему же возненавидел её.
Сейчас Свежий скрывался от всех в домике на дереве, который был в глубине леса. Тут он и его братья в детстве играли в разные весёлые и увлекательные игры, которые так хорошо отпечатывались в черепушке яркого скелета, что было ощущение того, что всё это происходило прямо сейчас.
Дом был самым обычным, не большим и не маленьким, просто идеальным для временного проживания. Брёвнышки, из которых и был создан дом детской мечты, были немного потрескавшиеся, выцветшие и облупленная краска коричневого с оттенком какого-то красного, медленно сползала с брёвен, осыпаясь на пол в доме, который был накрыт ковром радужного цвета, но из-за дождей, попадавших из окон, которые забыли закрыть по своему уходу, давным давно выцвел, становясь практически полностью бесцветным. Дверь была явно выпилена и сколота из ясеня, она тоже потеряла свой красивый красно-коричневый цвет, и стала вся высохшей, будто бы из неё забрали всю жизнь. Окна более менее уцелевшими выглядели. Ну, по крайней мере, так показалось Фрешу. Внутри же домик из дерева был очень даже уютным, располагающим по всем правилам: мини кухонька, двухэтажная кровать, которую можно было встретить чаще всего в лагерях, столик тоже по видимому из ясеня и из этого же материала четыре стула, и маленькое уютненькое креслице, по видимому из плюша, или похожей на эту ткани. В доме конечно же не было лампочек и люстр, а только лампочки на парафине, довольно-таки старые, но очень полезные, нужные и очень при очень красивые. И какая разница, что в этом веке они уже не используются?! Правильно, никакая, главное — удобность и надобность.
Фреш сидел за столом и явно что-то писал на листочке, что точно грустное, ведь он плакал, иногда пошмыгивая носом. Интересно, что же он такое печальное писал? Он писал стихотворение, хотя никогда не имел пристрастия к писательству, у него получалось довольно-таки сносно и с очень большим смыслом:
«Как же высоко желание смерти теперь уж моё!
Не избежать мне ничего!
Ну сколько лжи течёт,
Ах, сколько много лжёт!
Хочу я утопиться,
Ну как же мне упиться?!
Одна лишь ложь кругом бредёт,
Ох, как же много лжёт!
Прошу, убей меня!
Закончи муки для меня!
Не можешь взять ты нож?
Ну и зачем же лжёшь?
Везде одна лишь ложь,
Насколько часто лжёшь?!
Прошу уж, перестань,
Ну, я молю, отстань!
И как же бренно мне,
И как не потонуть во тьме?
Скитаюсь здесь часами,
Не сплю я здесь ночами!
И боль не унимая,
Кричу я умоляя:
— Убей, убей, прошу!
Закончи ж наконец игру!»
Свежий хотел ещё что-то дописать, но последний карандаш сломался, и яркий скелет лишь плакал, опуская голову на стол.
***
Утро. Солнечные лучи резво пробираются сквозь жалюзи на окнах больницы. На часах где-то шесть или семь часов, рассвет давно уже прошёл, осталось только яркое солнышко, которое так и поноравило поторапливать скелетов.
Все присутствующие собрались уже идти на поиски Фреша, и предположительно знали, где тот может находится. Но к сожалению, Дриму пришлось отойти по важным делам, а Киллер и вовсе позабыл о том, что попросил о встрече с Оутером, которая должна была состоятся сегодня. И вот, теперь только Рипер и Гено, Кросс и Найтмер, Эррор и Инк, Даст и БлуБеррри, идут за Свежим.
На улице стоял сегодня погожий денёк; ярко светившиеся солнце, которое слепит глаза, чисто и голубое небо, по которому медленно и деловито плыли белые и пушистые облачка. Свежий воздух потихоньку распространялся по всем даже самым маленьким улочкам и улицам, забираясь под одежду скелетов, мягко щекотя их косточки.
Вот скелеты идут снова через лес, который при свете оказался не таким уж и устрашающим, но всё равно очень густым. Идя вновь по тропинкам аллей, Эррора охватило чувство грусти и вины, которое всё росло и росло в душе юного скелета, переливая и превращая все остальные чувства в ноль. Он винил себя в том, что Фреш стал таким, что яркий и весёлый брат поник, закрылся в себе, воспроизвёл вторую себе личность, и в том, что теперь его любимый брат хочет покончить с собой. Оши ведь думает, что это всё из-за него, бедняжка. В этом глючном скелете практически исчезла надежда и вера в лучшее, в хороший для них всех конец. Но хоть это чувство было очень мало, оно росло, становилось сильнее, возвращалось к жизни.
Скелеты пробрались сквозь все густые заросли деревьев, миновав любое потенциальное препятствие. Посреди леса, как и говорил Глюк, стоял на дереве маленький домик. С виду такой маленький и неприметный, но внутри очень удобный.
Скелеты поднялись по лестнице, которая была прикреплена прямо к дереву. Лестница жутко скрипела, создавая неприятный шум и помехи. Дверь медленно открыли, просто потянув на себя, та с неприятным для слуха лязгом отворилась, показывая внутренности дома. Но дом был пуст. В этот момент ещё одна частичка надежды была разрушена глупыми, несбывшемся мечтами. Чувство всё гасло и помирало, при этом принося непоправимый вред хозяину. Интересно, насколько же ещё хватит этой маленькой частички?
На улице быстро переменялась погода; пушистые, словно овечки, облачка, потемнели, будто потеряли всю свою радость, солнце скрылось за тучами, красивое светлое небо стало тёмным, подул сильный холодный ветер, начал медленно капать дождь. Капли, словно мечты Ошибки, мгновенно разрушались о преграды: камни, земля, листок травы и много чего ещё. Хм, что же случится, если вся надежда иссякнет? Что же тогда будет с Эррором? Он станет как Фреш? Или ещё что-то более ужасное, чем диссоциативное расстройство личности?
Глюк резко рванул к церкви, той самой заброшенной церкви, как будто бы зная, что именно тут Свежий и находится, и так и вправду было.
Все побежали за Оши, не понимая, что тут вообще происходит. Надежда снова вспыхнула в глазах глючного скелета, как бы напоминая ему о том, что всё можно пережить, даже не смотря на то, какие трудности тебя могут ожидать, ведь главное — верить. Вот почему Фреш стал таким, его надежду и веру погасили, а он даже не попытался всё наладить, а лишь вновь и вновь винил себя во всех бедах, думая лишь о том, что он обуза, и его ненавидят его братья, которые были для него превыше всего и ценнее всего. Бедный.
Эррор просто бурей влетает в здание, вместе с ним толпа скелетов. Оши посмотрел вперёд и едва ли не упал в обморок; около органа стоит Фреш, из его глаз потоком текли слёзы, украшающие его лицо и мокрую до ниточки одежду. Похоже, что у скелета в яркой одежде закончилась последняя капля надежды, вместо этого чувства, которое играет не последнюю роль, а практически самую важную, приходит отчаяние. Это чувство сводит людей с ума, заставляет их идти на непоправимые ошибки. Например сейчас, Фреш держит нож, и уже готов снова было протаранить свою душу, как на него с объятиями влетает Оши и Геннадий; которые пытаются успокоить Свежего, и похоже, что у них это получается. Вдруг что-то в сердце Свежего ёкнуло, нет, это не надежда и вовсе не вера, это наслаждение. Его нож резко меняет курс направления и проходится прямо по грудным клеткам двух скелетов, которые просто хотели помочь. Они оба отшатнулись и чуть было не упали, как их схватили их вторые половинки после помогшие им привстать. На это весёлое по его мнению представлению, Свежий расхохотался мерзким смехом во весь голос, а после выпрыгнул в окно, и сбежал.
Из глаз Гено и Эррора потекли слёзы, но даже сейчас, они не потеряли надежду. Они всё ещё верят Фрешу и надеятся на лишь хорошее.