21. Виноватых нет, помнишь?
1977 год.
Москва 1977 года утопала в цветущей сирени и праздничном гуле. Девятое мая в тот год выдалось ослепительно солнечным, словно само небо решило отдать дань памяти тем, кто не вернулся. Улицы были запружены людьми: ветераны с орденами, звенящими на пиджаках, молодые пары с гвоздиками, смеющиеся дети на плечах у отцов.
Женя шла по Тверской, и каждый её шаг отдавался тихим эхом в груди. Ей было уже за сорок, и в зеркале на неё смотрела статная женщина с мудрым, чуть усталым взглядом, в уголках которого затаились мелкие морщинки. Но внутри неё всё еще жила та отчаянная девчонка-сволочь в маскировочном халате, которая когда-то кричала в пустоту ледяных гор Альп, теряя самое дорогое.
***
Из уличных репродукторов, установленных на столбах, лился чистый, хрустальный голос Анны Герман.
«Покроется небо забытыми звёздами, и снова проснутся ушедшие грёзы...»
Эта песня — «Эхо любви» — в последнее время преследовала её. Она звучала из открытых окон, из радиоприемников в такси, и каждый раз Женя замирала, чувствуя, как горло перехватывает спазм.
«Мы — долгое эхо друг друга...»
Для Жени этим эхом был Костя Чернов. Её Кот. Парень с холодными глазами и самым горячим сердцем, который остался там, на окровавленном снегу в сорок третьем. Все эти тридцать четыре года она жила с этой дырой в душе. Она не вышла замуж, не завела детей — она просто не могла предать ту клятву, которую они дали друг другу еще в том проклятом диверсионном лагере.
У Большого театра её уже ждал Тяпа. Валентин — теперь солидный мужчина, отец двоих сыновей и дедушка маленькой внучки, которая сейчас крепко держала его за руку. Тяпа выжил, остепенился, стал инженером, но каждый год девятого мая он встречался с Женей. Они были последними из той группы. Последними, кто помнил гитару Маэстро, чистую улыбку Принца и мечты Бабая.
— Опять опаздываешь, Синицына, — беззлобно проворчал Тяпа, обнимая её. От него пахло хорошим табаком и одеколоном «Гвоздика». — Внуки уже все цветы раздали, а ты только пришла.
— Прости, Валя. Заслушалась... — она неопределенно махнула рукой в сторону динамика.
Они сели на скамейку в сквере. Тяпа рассказывал о том, что младший сын поступил в МГУ, а внучка начала ходить в музыкальную школу. Женя слушала, улыбалась, гладила девочку по голове, но её взгляд блуждал по толпе ветеранов. Она всегда искала. В каждом седом мужчине, в каждом прохожем она искала те самые черты, те голубые глаза.
И вдруг мир вокруг неё замер. Звуки оркестра стали глухими, а голос Анны Герман взмыл к самому небу, раздаваясь эхом.
У фонтана стоял мужчина. На нем был строгий серый костюм, на лацкане которого блестели ордена Красного Знамени и Отечественной войны. Его волосы были абсолютно белыми, как те вершины в Альпах, но спина оставалась прямой, а подбородок — гордо вскинутым. На левой руке красовалась черная кожаная перчатка, указывая на отсутствие кисти.
Сердце Жени пропустило удар, а потом забилось так яростно, что стало больно дышать. Она медленно поднялась со скамьи.
— Женя? Ты куда? — окликнул её Тяпа, но она не слышала.
Она шла сквозь толпу, не замечая, как задевает людей плечами. Расстояние в десять метров казалось вечностью. Мужчина смотрел на брызги фонтана, о чем-то глубоко задумавшись. В его облике было что-то такое знакомое, родное до крика, что у Жени закружилась голова.
Она остановилась в двух шагах от него.
— Кот? — её голос сорвался на шепот, почти не слышный в праздничной суете.
Мужчина не шелохнулся. Она подошла ближе, заглядывая ему в лицо. Он медленно повернул голову. На неё смотрели глаза — те же голубые , пронзительные глаза Кости Чернова, только теперь вокруг них пролегли глубокие борозды прожитых лет.
Он смотрел на неё долго, с вежливым недоумением, какое бывает у людей, к которым подошел незнакомец. Старость и время изменили её: теперь это была женщина в элегантном пальто, с аккуратной прической, а не та девочка с растрепанными волосами.
— Простите? — негромко спросил он. Голос стал ниже, в нем появилась хрипотца, но интонации... те самые интонации.
— Костя... — Женя шагнула вплотную, чувствуя, как слезы застилают зрение. — Костя... Это я. Женька.
Он замер. Его зрачки расширились до того, что глаза казались вовсе черными. Он начал жадно всматриваться в её черты, словно очищая слой за слоем всё то, что наложила на неё жизнь. И вдруг в самой глубине его глаз вспыхнуло то самое пламя. Узнавание ударило его, как электрический разряд.
— Женька... — выдохнул он, и его голос дрогнул. — родная моя...Живая.
Он сделал шаг навстречу и обнял её своей правой рукой, прижимая так сильно, что стало трудно дышать. Женя уткнулась лбом в его плечо, пачкая его костюм слезами, которые она копила тридцать с лишним лет. Она плакала в голос, не стесняясь прохожих, не стесняясь Тяпы, который уже бежал к ним, протирая глаза под очками.
— Живой! Живой, Костя! — шептала она. — Как же ты... почему так долго?
— Долго, Женя. Очень долго, — он гладил её по волосам, и его рука дрожала. — Плен, госпитали, потом Сибирь... Долго дорогу к тебе искал. Думал, не дождусь. Думал, забыла.
— Разве такое забудешь, Кот? — она отстранилась, глядя на него сквозь слезы. — «Виноватых нет», помнишь? Ты сам сказал. Я каждое утро эти слова вспоминала.
Тяпа добежал до них, застыл, а потом просто повалился на плечо другу, рыдая по-пацански, навзрыд. Они стояли втроем посреди праздничной Москвы — три «сволочи», обманувшие смерть и время. Они вновь вместе, а где то из угла играла та же песня
«Я знаю с тобой не расстанется мы. Мы память... мы память... мы звездная память друг друга.»
***
Позже, когда шум парада начал стихать, а вечернее солнце окрасило город в теплые янтарные тона, они с Костей сидели на лавочке в тихом уголке Александровского сада. Тяпа ушел к семье, пообещав, что завтра они закатят такой пир, какого Москва не видела.
Над садом всё еще плыло эхо песни.
— Знаешь, Женя, — Костя взял её руку в свою. Его ладонь была шершавой и теплой. — Я там, в горах, когда гранату сжимал, только об одном думал: чтобы ты добежала. Чтобы у тебя жизнь была. А сейчас смотрю на тебя и понимаю — нет у меня жизни без тебя. И не было все эти годы. Только ожидание.
Он полез в карман пиджака и достал маленькую коробочку, потертую, видно, что он носил её с собой долго. Открыл. Там лежало простое золотое колечко.
— Я его еще в пятидесятом купил, когда из лагеря вышел. Думал: найду — подарю. Не найду — в реку брошу. Женька... мы уже не молоды. У нас, может, не так много времени осталось. Но я хочу, чтобы каждый день, который нам отмерен, ты была моей. По-настоящему. Навсегда. Пойдешь за меня?
Женя посмотрела на кольцо, потом в его глаза, в которых теперь не было холода — только бездонная нежность и покой. Она поняла, что её тридцатилетнее одиночество закончилось здесь и сейчас, закончилось так, как и мечтала тёмной ночью в том сорок третьем.
— Пойду, Кость, — она улыбнулась, и эта улыбка сделала её той самой девчонкой из 1943-го. — Я за тобой еще тогда, в горах, пошла. И никогда не возвращалась.
Он надел ей кольцо на палец, и оно село идеально, словно всегда там и было.
Москва салютовала им залпами праздничных огней. Небо расцветало тысячами звезд, а два немолодых человека сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как в сумерках затихает великая песня о любви, которая оказалась сильнее войны, сильнее смерти и сильнее самого времени. Эту песню будто и писали специально для этой пары, ведь каждое слово, каждая строчка буквально про них. Они наконец-то вернулись с задания. Они наконец-то были дома.
Конец...