2 глава
Юлия
И папе действительно не нравится.
Не нравится, что его дочь насквозь промокла и почти сразу же свалилась с температурой.
Я слышу его крики даже сейчас, лёжа под одеялом, за закрытой дверью своей полутемной комнаты. Они блуждают по всему дому. Въедаются в стены. В то время как угрозы всех уволить злобно скалятся, нависая над застывшей в испуге прислугой.
Пальцы нервно сжимают края одеяла. Тело объято жаром, окутавшим меня пылающими цепями. Я словно генерирую огонь каждой клеточкой.
Сознание путается, спотыкается и то и дело проваливается в пекло. Но отчетливо представляет все, что происходит в остальной части особняка.
Папа никогда не повышал на меня голос. Со мной он всегда ласков и заботлив. Но каждый раз, когда я наблюдаю за тем, как он кого-то отчитывает, испытываю непонятную тревогу и желание поскорее спрятаться. Он способен одним лишь словом расплющить любого, кто посмел его ослушаться.
Вот и сейчас, зажмурив глаза, на миг пытаюсь абстрагироваться. Но мне нельзя, нельзя проявлять малодушие. Нужно постараться встать и пойти к нему. Объяснить, что только я одна во всем виновата.
Вдруг он обвинит Николая. Вдруг решит его уволить. Этого нельзя допустить. Сколько себя помню именно Николай всегда возил меня в гимназию и вначале даже провожал до самых дверей. Он не просто водитель, он близкий для нашей семьи человек. Но папе, конечно, об этом не стоит говорить.
Превозмогая дикую слабость, силюсь сбросить с себя одеяло и приподняться на локтях. Но в следующую секунду над кроватью возникает величественная фигура мачехи. Бледный свет из окна освещает лишь ее тонкие руки и идеальный алый маникюр на ногтях. Ненавистный цвет. Она разом пресекает мои жалкие попытки встать.
— Тебе надо отдыхать. — сухим и бесцветным голосом говорит Констанция.
— Николай ни в чем не виноват, — глухо шепчу в ответ. — Мне надо сказать об этом папе…
— Твой папа сам прекрасно знает, кто и в чем виноват. Он сам во всем разберется. А ты лежи и постарайся поспать.
Мне её не убедить. Она ничего не сделает. Не пойдет, даже если стану умолять.
Отворачиваю лицо в другую сторону и чувствую, как соленая слеза скатывается вниз по щеке. Застревает пленником на потрескавшихся губах.
И зачем только она пришла, когда Николай буквально на руках занес меня в комнату и положил на кровать? Зачем делала вид, будто пытается помочь?
Я же видела её хмурое лицо. Неприязнь в голубых, как морозный воздух, глазах.
Должно быть, это папа её попросил. Иначе она бы не сидела все это время в кресле возле окна, а поехала бы в свой любимый салон красоты.
Нельзя сказать, что мы с мачехой открыто враждуем или придерживаемся каких-то особых отношений. На самом деле этих отношений просто-напросто нет. Между нами стойкий и установившийся с годами нейтралитет. И ни одна из нас не горит желанием посягнуть на территорию другой.
Мне и раньше доводилось болеть, но Констанция ни разу не удостаивала меня такой чести, как сегодня.
— Ты можешь идти, если хочешь. — сдавшись во власть удручающей слабости, говорю я. — Необязательно со мной сидеть.
— Твоему отцу так спокойнее. А если тебя что-то не устраивает, ты вольна сказать ему об этом сама.
Нет смысла продолжать диалог.
Закрываю глаза, чувствуя, как сознание уплывает в темноту…
— Юлечка моя! — раздаётся голос отца, вместе с громким хлопком открывшейся настежь двери.
— Михаил! — недовольно шепчет на него мачеха.
— Как она себя чувствует? Он как следует её осмотрел? Не халтурил?
— Конечно, Аристарх Вениаминович, как следует осмотрел Юлию. И не раз заметил, что ей нужен полный покой. Полный.
— Папа, — тихо выдыхаю вместе с огнем, который поднимается из горла.
— Деточка моя, — он тут же садится на кровать подле меня.
Берет мою ладонь в свою. Целует. Целует. Целует.
— Ты чего это вздумала устраивать прогулки без зонта? — стараясь звучать беспечно, говорит отец. — В могилу меня хочешь свести?
— Миша, — вновь раздаётся недовольный голос Констанции.
— Я со своей дочерью сам разберусь. Я всего лишь хочу донести до ребенка, что ее родитель волнуется. И что так поступать не следует. — в словах отца ощущаются вкрапления железа.
— Конечно. — с усмешкой отвечает его новая жена. — Это ведь твоя дочь. Не смею вмешиваться.
Она отступает к окну, а папа снова принимается целовать мою руку.
— Это безответственно, Юлия. Не только по отношению к своему организму, но и к окружающим любящим тебя родным людям. Или я в чем-то не прав?
— Прости меня, пожалуйста, папочка. — сжимаю пальцами его запястье. — Но только не наказывай Николая. Это все моя вина. Моя…Но я обещаю. Обещаю, что больше не буду так делать. Мне просто очень хотелось прогуляться под дождем. Сама не знаю, как так вышло. Прости.
— Юлечка, девочка моя. А почему ты уехала с той вечеринки? Что-то произошло? — ласково спрашивает папа и щурит глаза, — Николай сказал, что ты там от силы минут пятнадцать пробыла.
— Нет, ничего. Просто ты оказался прав. Там было совсем не интересно. — стараясь вытеснить из голоса всякое волнение, отвечаю я.
— А я говорил, что не стоит ездить на вечеринки к недрагоценным, дочь. Не просто так не пускал тебя на сборища ко всякому сброду… — он не договаривает. — Это совсем не твой уровень, Юлия, не твой. Пойми ты уже, наконец.
Молча киваю, хоть и не согласна с ним. Мне никогда не удастся разрушить убеждения отца. Общество разделено на аристократов, чьи дома относятся к драгоценным металлам, и простой народ. Однако я не считаю, что дружбу и общие интересы можно найти только среди представителей своего круга. Папа такие взгляды не одобряет, потому я стараюсь с ним не спорить.
Вуз, в котором я учусь, числится в списке лучших в стране, но попасть в него может лицо любого сословия.
Папа вначале желал отправить меня в Алмазный, тот лишь для драгоценного общества. Но я на протяжении нескольких лет упрашивала его позволить мне подать документы в Малахитовый Дворец. Ведь именно там в свое время училась моя мама.
Довольно долгое время он не соглашался, но в итоге все же сдался и разрешил. Моему счастью в тот день не было предела.
— А твой этот женишок, что же, тоже там был?
От его вопроса мне становится дурно. Пожалуйста, только не сейчас. Пожалуйста, я не готова говорить о Дане.
Но неожиданно в кресле, на котором сидит Констанция, раздается шуршание.
— Миша, не следует ли нам оставить Юлию одну, раз она собирается поспать? Аристарх Вениаминович сделал ей укол и строго велел не беспокоить, обеспечив полный покой. — сказав это, она не дожидается ответа отца.
Бесшумно поднимается и покидает комнату.
Папа прикладывает мою ладонь к своей щеке.
— Конни права. Отдыхай, дочка. Поправляйся как можно скорее. И ни о чем не…
— Николай…— шепчу я.
— Нашла из-за чего переживать. Не уволю я старика. Ты, главное, не волнуйся о пустяках и отдыхай.
Наклонившись, он целует меня в щеку, а затем встает и уходит вслед за мачехой.
Бросаю взгляд на окно. Дождь все также барабанит в стекло. Врезается в преграду и грустно сползает вниз. Он так безнадежно одинок. И кажется, никто в целом мире не способен ощутить его глухое кромешное одиночество. Никто, кроме меня.
Очередная неделя проходит, как в вязком тумане. Симптомы болезни отступили на третий день, но желания встать с постели с тех пор так и не возникло.
Ничего не хочется. Время превратилось в черепаху. Мечты – в груды пепла.
Даже приемы пищи сродни пыткам. Мачеха преобразилась в инквизитора.
Она каждый раз лично заходит в мою комнату и строго следит за тем, чтобы я поела. Проявляет мнимую заботу.
— Поругалась с Даней? — в один из своих надзирательных визитов интересуется она.
На ней темно-зеленый халат в мелкий цветочек, светлые волосы собраны в высокий хвост. Неизменна лишь броня безразличия в голубых глазах.
Ничего не отвечаю. Молча отодвигаю от себя тарелку и перестаю насильно впихивать в себя рисовую кашу.
В последующие приходы она ничего не спрашивает. Только раз тихо произносит:
— Все наладится, Юлия. Помни, что в твоей крови серебро.
Но в ее словах я остро ощущаю затаенную усмешку, обернутую в равнодушие.
Сидя на кровати, бесцельно смотрю на противоположную стену и вновь задаюсь неразрешимым для себя вопросом.
Почему папа на ней женился?
Почему после смерти мамы он взял в жены ее дальнюю родственницу?
Ну и что, что она отдалённо напоминает маму. Какими-то общими чертами они с ней похожи, да. Но ведь это лишь внешнее сходство, не более того. Мама была другой. Намного лучше. Совершеннее. Во всем.
***
Стоя перед зеркалом, придирчиво изучаю свой наряд. Я выбрала закрытое черное платье с расклешенной юбкой и уложила волосы в аккуратный пучок.
Безуспешно убеждаю себя, что потеря пары килограмм при моем худощавом телосложении не так сильно бросается в глаза. Девушка из отражения криво усмехается в ответ.
Темные круги под глазами тщательно спрятаны под слоями консилера. Первый раз в жизни я использовала розовые румяна, чтобы хоть как-то приглушить бледность лица. Вроде бы у меня получилось. Или это снова самовнушение?
Сегодня должны начаться съёмки дипломной работы Дани. Еще недавно я с замиранием сердца ждала этого дня. Волновалась, подолгу репетировала и не верила, что главная роль моя. Одна только эта мысль порождала в теле волны бесконтрольной радости.
А сейчас – пустота. Сквозняк. И река печали, в которой запросто можно упасть на самое дно.
Нет никакого желания куда-то идти. Тем более нет желания идти туда. Как мне себя вести? Смогу ли я остаться спокойной и не выдать всю ту горечь, которая засела на сердце?
Несколько раз я предпринимала попытки написать кому-нибудь из группы, что вряд ли приеду. Находила тысячи причин вежливо снять с себя награду, превратившуюся в тяжкое бремя. Пальцы быстро печатали сообщение, а потом так же быстро его стирали. Раз за разом. Снова и снова. Но так и не решились нажать на заветную кнопку «отправить».
От папы я часто слышала, что нельзя смешивать работу и личную жизнь. Он говорит, что это в высшей степени не профессионально.
Получается, если я откажусь от проекта – поступлю плохо. К тому же подведу остальную команду.
Да, всем известно, что на роль меня утвердил сам Даня. Но я не имею права вымещать свою злость таким некрасивым образом. Не могу подставлять под удар других, никак не связанных с нашими с ним отношениями, людей.
— Ты сегодня куда-то едешь? — удивлено замечает папа за завтраком.
— Сегодня первый день съёмок «Зимней Принцессы», — не отрывая глаз от тарелки с омлетом, отвечаю я. — Помнишь, я тебе как-то рассказывала...
— Это разве не работа этого твоего дешевого женишка? — брови отца сталкиваются в недовольстве.
— Его.
Я сотни раз просила не называть так Даню, но папа никогда не слышит меня. Он то и дело использует это уничижительное слово, когда говорит о нем.
— И ты поедешь?
— А что такого? — решаюсь поднять взгляд, но отец только ухмыляется.
— Я не вчера родился, дочь. По твоему поведению понял, что между вами что-то случилось. Вот скажи, он хоть раз навестил тебя во время твоей болезни? Хоть бы цветы прислал или открытку. Или даже на это денег не хватает? И за этого жалкого слюнтяя ты собираешься выходить замуж?
Опускаю глаза обратно, но успеваю заметить, что лицо мачехи, как и всегда, полностью непроницаемо. Она сидит с прямой спиной и разрезает на тарелке какие-то фрукты. У неё особая диета. Только овощи, фрукты и рыба, приготовленная на пару.
Скрывать от них дальше правду не имеет смысла.
— Мы с Даней расстались. — коротко сообщаю я. — И замуж я за него больше не собираюсь.
Внутренне съёживаюсь и отгоняю от себя картинки того дня. Воспоминание той двери стало для меня чем-то вроде личного триггера.
— Он тебя обидел, Юля? — строго спрашивает отец. Вся веселость тут же сходит с его лица.
— Нет.
— Ты уверена? Если я узнаю, что этот паршивец…
— Папа, нет. Я сама так решила. И, пожалуйста, давай больше не будем возвращаться к этой теме.
Воцаряется тишина. Но лишь на пару минут. Вскоре папа громко ухмыляется и никак не скрывает радость от услышанного.
— Хоть что-то приятное за утро. — широко улыбается он. — Конни, я же говорил, что моя Юлечка осознает, какое ничтожество ее женишок.
— Папа, пожалуйста...
Сказанные им когда-то слова болезненно всплывают в памяти. Он с самого начала был против наших с Даней отношений. Даже грозился отправить меня в другую страну или посадить под домашний арест. Я отчетливо помню, как он сказал тогда:
— Хорошо, Юлечка, хорошо. Будь, по-твоему. Раз так сильно хочешь встречаться с этим дешевым отродьем, я не стану чинить препятствий. Но однажды ты сама поймешь, что безродный оборванец из неизвестного захолустья никогда не станет парой для благородного металла! Придет время, и он тебя разочарует. Поверь моему опыту, дочь. Однажды он выберет не тебя.
Тогда я не хотела ему верить. Меня ранили те слова. Доводили до слез. Но больше всего мне было обидно за Даню. Я не понимала почему папа так к нему категоричен.
А Даня...
Даня был для меня самым лучшим человеком на свете. Не считая, конечно, папу. И меня нисколько не волновало, присутствует ли в его крови металл или нет. Я знала, что у него доброе сердце и этого было достаточно.
— Он совсем не такой. — уверенно сказала я тогда отцу. — Даня никогда не поступит плохо. Никогда не предаст.
От нахлынувших воспоминаний хочется встать и убежать в свою комнату. Пальцы начинают дрожать и вилка падает из моих рук на тарелку с характерным звуком.
— А я говорил тебе, Юлечка— произносит отец.
Он упивается тем, что оказался прав. И я не смею его винить. Меня накрывает боль, стыд и желание исчезнуть. Вжимаю голову в плечи, мечтая закрыть глаза и оказаться далеко-далеко.
— Михаил, ты не передашь мне соль? — подаёт голос мачеха.
Она никак не комментирует услышанное. Ей, должно быть, все равно.
Папа хмурится, словно его радость прервали из-за ерунды, но просьбу выполняет.
Все оставшееся время, пока проходит завтрак, я сижу, как на иголках. Папа ещё только раз спрашивает, точно ли не обидел меня Милохин, но я качаю головой.
Я никогда не расскажу папе правду. Иначе он будет в ярости и, наверняка, это просто так не оставит. А мне, несмотря на случившееся, не хочется, чтобы он пострадал. И зла ему я тоже не желаю.
Хочу только, чтобы он убрался из моих мыслей. А он как назло, снится мне практически каждую ночь с того дня. И каждую ночь он говорит, что любит меня. А потом наступает утро, я открываю глаза и в ушах раздается Улин смех, преобразующийся в ненавистный стон.
Я смогу. Я смогу. Я смогу. — непрерывно повторяю про себя, пока иду к дверям центрального корпуса.
С каждым шагом сердце все сильнее грохочет в груди. Желание сбежать сгущается и холодными руками тянется к щиколоткам. Непроизвольно стискиваю зубы.
Я сильная, я смогу. Смогу.