Стигмалион

Мне нужно было имя.
Только одно имя.
Но Одесса не приходила в сознание и не могла назвать его.
Я сидела у ее кровати, со страхом ожидая окончания приемного времени. Смотрела, как вспыхивают золотом зигзаги пульса на мониторе. Считала гематомы – он ответит за каждую. Он уже не жилец.
Потом врач с бейджиком «Д-р Терри Тертл» положил мне руку на плечо и сказал: «Приходи завтра, подруга. Ты ее девушка? Билли? О'кей. Я поставлю ее на ноги, Билли, вот увидишь. Приходи завтра».
И я ушла. Я не стала бунтовать. Нужно было копить силы. Когда она назовет имя – они понадобятся мне все до единой.
Одесса всегда была бесшабашна и импульсивна. Бог напортачил и вшил в нее дерзость вместо инстинкта самосохранения. Я помню, как впервые встретила ее в баре: она не стояла на ногах и двух слов связать не могла. Какой-то тип, изображающий из себя ее парня, пытался увести ее оттуда. Но ведь у роскошной девушки с сумочкой от «Coach» и брелоком-ключом от «Мерседеса» не может быть бойфренда с гнилыми зубами и выговором гопника?
Я спросила, знает ли она его. И она сказала, что знает. Но только полчаса. И тогда я вывела ее из этого бара и решила отвезти к нам с Зои. Она отключилась в машине, и я не могла привести ее в чувство. Пришлось менять маршрут и мчать с ней в госпиталь, где выяснилось, что если бы за нее оперативно не взялись врачи, то она, скорей всего, не очнулась бы. То, что ей подсыпали в стакан, вызвало сильную легочную недостаточность.
Это был первый раз.
Потом был второй, когда нас подрезали на скоростной трассе, и она въехала боком в бетонное ограждение. Я успела потушить пожар и вытащить ее, пока она просто сидела и смотрела в паутину трещин на лобовом стекле не в состоянии пошевелиться от шока.
Потом третий, когда она съехала с лыжной трассы, катаясь на сноуборде, и мне пришлось искать ее в снегу, пока спасатели убеждали, что там, где я ищу, ее быть не может. «Еще как может, вы не знаете Одессу», – сказала тогда я и была права: ее нашли далеко от трассы с сотрясением и сломанной ногой.
Я как чувствовала вчера, что не стоит отпускать ее в этот раз. Объясниться, заново попробовать разгрести весь тот бардак, что навалился на нас за последнее время. Но вместо этого ноги понесли меня к Т/и, и... вот мы здесь. Посреди бардака, который уже не разгребет никто.
Едва переставляя ноги, я вышла из палаты Одессы, прикрыла за собой дверь и обожглась о взгляд. Взгляд обезумевших от страха и боли глаз. Т/и только что появилась в коридоре, ступая бесшумно, как призрак, – бледная-бледная, тревожная, заплаканная.
Моя Т/и. Моя всего на одну ночь, но что это была за ночь. Только ради одной такой ночи стоит жить. И даже умереть... Т/и, подарившая мне себя так легко, так щедро, так смело. А ведь это все, что у нее было.
Она еще не знала, что Тот-Кто-Наверху уже столкнул нас с обрыва. Что земля уже ушла из-под наших ног, и все, что сейчас происходит – это всего лишь замедленное падение. Она еще не знала, что я не смогу оставить Одессу ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. А я не знала, как сказать ей об этом. Я лажала. Говорила какую-то чушь. Складывала слова в предложения, но не могла отделаться от мысли, что их смысл неверный...
– Скажи только одно: ведь ты не жалеешь о том, что случилось вчера? – прошептала Т/и, ее глаза были полны слез. – Ведь не жалеешь?
Жалела ли я? Разве калека может жалеть о том, что ему подарили пару ног или даже крыльев? Разве птица, всю жизнь просидевшая в клетке, может пожалеть о том, что смогла взлететь к небесам? Я не жалела. Но признаться в этом и тут же отказаться от нее – было бы слишком жестоко, слишком... расчетливо?
Я не смогла ничего сказать, и Т/и взорвалась. Предохранители сгорели, и она превратилась в ощетинившегося зверька – того самого, которого я однажды уже видела и с которым не смогла совладать. Она начала бросать слова, которые летели и застревали во мне, как пули. Я должна была остановить ее, должна была успокоить, пообещать, что...
Пообещать что?
Что вернусь к ней, когда другая перестанет во мне нуждаться? Когда другая решит, что может стоять и ходить самостоятельно? Когда ее тело, лицо, душа заживут, и она сможет найти кого-то взамен? Да Т/и рассмеется мне в лицо...
Я должна была просто заткнуться и обнять ее. Ничего не говорить, ничего не объяснять, мои руки сказали бы ей достаточно. Объятия пообещали бы ей больше, чем слова... Но Т/и уже не хотела слушать. Не могла. Она убрала с мокрого лба волосы и улыбнулась – насмешливо, холодно, зло.
– Сейчас я бы снова спустила на тебя собаку. Я бы закончила начатое. Зря ты простила меня...
Есть вещи, способные разъярить меня до полной потери контроля: в их числе угрозы и люди, которые бросают их. После того самого случая в доме Макбрайдов я так и не научилась справляться с этим и, боюсь, уже не смогу. Это что-то, что существует отдельно от меня и не поддается никакому контролю.
Я налетела на нее и прижала к стене. Она снова была той самой девчонкой, которая сделала меня калекой. Которая сидела на мне и лупила кулаками, пока ее псина по живому отрывала от меня куски. Это была снова она, ее безумные глаза и маленький злобный рот. Это были ее руки, ее голос, это была она сама!
Меня не стало, и Т/и не стало тоже. Она уже не помнила, как смеялась и плакала, когда мы занимались любовью. Я позабыла, как отреклась от всего, что могло помешать мне быть с ней. Боль и ненависть, ненависть и боль – вот все, что осталось.
– Беги, пока я держу себя в руках, – сказала я.
И она побежала. Не оглядываясь. Исчезла за поворотом коридора. Ушла туда, откуда я больше не смогу ее вернуть.
* * *
Одесса назвала мне имя.
Тревор Фьюри. Проклятый фотографишка.
Она хотела, чтобы я передала это имя полиции, пока ее снова не накачали снотворным и обезболивающим.
Полиция... Надеюсь, она не расстроится, если я найду его чуточку раньше?
У Одессы когда-то были дела с этим Фьюри. Какой-то общий фотопроект, за который она взялась в надежде вывести карьеру на новый уровень. Оки-доки. Совместная работа над масштабным фотосетом для престижного журнала, он курирует ее, постоянно звонит ей, не дает ей покоя.
Я не хотела мешать ее карьере, но этот сраный сукин сын просто затрахал ее. В переносном смысле. Хотя когда я видела, как он смотрит на нее, не было сомнений, что он не прочь затрахать ее буквально.
Сутулый, длиннорукий, гладко выбритый, неопределенного возраста – ему могло быть тридцать, а то и все пятьдесят. С вытатуированными буквами R, A, G, E на фалангах пальцев правой руки, которые он демонстрировал всем, когда поднимал камеру. У него была дурная репутация, репутация хищника, который сходит с ума от одного запаха молодого тела. Но за талант все были готовы закрыть на это глаза. За талант прощают многое. Не так ли?
Он терся вокруг нее, пока я не дала ему понять: если еще раз позвонит ей в полночь, то будет выковыривать болтики от Никона из своей задницы.
Какой облом. Оказывается, у Одессы есть девушка, и она умеет говорить! А то и угрожать. Какая-то норвежка, шесть футов и два дюйма в высоту, потерявшая (не иначе как в драке?) два пальца и вся покрытая шрамами.
Фьюри отступил, но не забыл. Набился ей в друзья. Приглашал на свои богемные вечеринки с наркотой и развратными развлечениями. Одессу тоже занесло туда по глупости пару раз, но она быстро поняла, что одной туда ходить не стоит. Да и вообще ходить не стоит.
Я наконец начала видеть в ней зачатки осторожности, осмотрительности, она начала прислушиваться ко мне... Пока на пороге университета не появилась Т/и Макбрайд, и между ними не началась холодная война. Постоянные приступы ревности, ссоры, мое недоумение по поводу того, чем же эта первокурсница ей так насолила и за что ее нужно так жестко травить.
Дальше хуже: злополучная сцена на крыльце и я, увозящая Т/и в неизвестном направлении и бросившая Одессу одну на глазах всего университета...
А потом между мной и Одессой словно треснула земля, и любое событие только увеличивало эту трещину, эту бездонную пропасть. Смерть Квенлин, моя депрессия, спонтанная поездка в Норвегию, сорванная фотосъемка, на которую Одесса возлагала большие надежды, грандиозная ссора после моего приезда – и наконец Т/и, к которой меня начало тянуть как магнитом. Боже, стоило подумать о ней – и я оказывалась у дверей ее квартиры. Стоило закрыть глаза – и память тут же рисовала ее лицо, губы, красивее которых я никогда не видела, крохотные веснушки на носу...
С одесской творилось все то же самое: разочарование, растерянность, злость. Она либо избегала меня, либо устраивала скандал за скандалом. Не пропускала ни одной пьянки, хвастаясь в Инстаграме новыми друзьями и новыми алкогольными рекордами. И наконец – смертельный номер без страховки – отправилась на вечеринку Фьюри, который устроил ее как нельзя кстати. Сукин сын.
Фьюри никогда не боялся, что его могут в чем-то уличить. Первое правило хищника – научиться манипулировать сознанием. Выглядеть беззащитно, или даже забавно, жалеть и изображать влюбленность, корчить из себя друга, подставлять плечо. А когда жертва потеряет бдительность, можно хватать, рвать, обгладывать до костей. Что он и сделал. Предварительно нанюхавшись кокаина. А когда Одесса сказала, что не хочет его руки под своей юбкой и его слюней на своем лице, и попыталась уйти, Фьюри обезумел. Одесса ударила его, врезала по яйцам и бросилась бежать. Фьюри догнал ее и начал душить, чтобы сделать посговорчивей.
Это все происходило на втором этаже его особняка, пока на первом грохотала музыка, а из фонтанов тек «Абсолют». Никто ничего не слышал, никто ничего не знал...
Потом хищник закончил свое дело, обтер руки от крови, напялил маску друга и сказал, что любит, что приревновал, что вознесет на вершину успеха, сделает из нее звезду – но с одним условием: она должна молчать. И простить его. И позвонить девушке и сказать, что на нее напали незнакомцы в переулке. А иначе он не даст ей уйти. Мразь.
Одесса тут же согласилась (в кои-то веки дефектный инстинкт самосохранения сработал), изобразила понятливость и покорность, и Фьюри отвез ее домой. Но как только она попала в квартиру, то сразу заперлась на все обороты и вызвала скорую. Она рассказала, что ее изнасиловали, но боялась мести Фьюри и никому не назвала имя.
А еще Одесса всю ночь звонила мне.
Звонила, пока я была с Т/и, пока я теряла голову рядом с ней, пока я думала о том, как бы разорвать изжившие себя отношения и начать строить новые.
Я узнала о том, что случилось с Одессой, только под утро, когда захотела написать Т/и СМС.
Множество неотвеченных от Одессы.
И множество сообщений от Т/и.
«Норвежские пальцы,
Ирландские губы.
Твое имя вписали
Во все мои судьбы...»
Вещи, которые могут подсечь меня и сделать больно, можно пересчитать по пальцам. Теперь стихи Т/и будут в этом списке.
* * *
Фьюри я разыскала быстро. Подонок даже не пытался скрыться. Сидел в своем доме, пил «Асти» и ждал Гарду чтобы рассказать ей, что ничего не знает о том, куда и во сколько ушла двадцатитрехлетняя Одесса А'Зион прошлой ночью с его вечеринки. Он уважаемый фотохудожник, серьезный человек, он, конечно же, ничего не знает. И даже не слишком помнит, кто такая Одесса А'Зион.
Ага. До первого удара в зубы. Ровные фарфоровые зубы, из которых я потом сделаю бусы для Одессы.
Мне понадобилось примерно три минуты, чтобы напомнить ему, кто такая Одесса А'Зион и что он с ней сделал. Потом еще минут пять, чтобы пожалел о том, что сделал. И еще пять, чтобы пожалел, что родился...
Руки жгло. Перчатки порвались, пока я придавала лицу Фьюри новую форму, и его кровь въелась в костяшки моих пальцев. Я вела машину домой, а на тыльных сторонах ладоней выступали волдыри. Впервые в жизни боль доставляла мне почти радость.
* * *
Неделю спустя мне позволили забрать Одессу домой. Фьюри разрушил ее, превратил в испуганную, затравленную тень, но она оживала в моих объятиях. Пару раз ее слезы насквозь промачивали мои футболки, я приезжала домой и накладывала повязки на свежие ожоги. Было больно. Как обычно. И затягивалось медленно и печально.
Но гораздо хуже заживало сердце, на котором, как оказалось, тоже появился сильный ожог. Т/и с тех пор ни разу не написала и не позвонила. И почему-то это сводило с ума. Ни просьб, ни проклятий, ни попыток снова поговорить – ничего. Я била себя по пальцам, прекрасно понимая, что звонки ничем ей не помогут. Только сделают хуже.
– Ты видишься с Т/и? – спросила я у Зои, когда неизвестность окончательно вымотала меня.
– Нет, она постоянно занята...
– Но вы созваниваетесь? Как она?
– Созваниваемся. Да вроде, в порядке. А что? – нахмурилась Зои. – У тебя к ней какое-то дело?
– Не то чтобы дело... Когда ты видела ее в последний раз?
– Примерно неделю назад, – ответила она, все еще ничего не понимая.
– Когда? – Руки похолодели. Я прикинула в уме даты. Зои тоже не видела Т/и после того, как мы с ней разругались. – Дай телефон...
Зои вручила мне айфон, и я начала звонить Т/и. Без ответа. Вылетела из квартиры, спустилась вниз к ее дверям и начала стучать. Тишина.
– Билли, что происходит? – испуганно спросила сестра, выбегая за мной босиком на лестничную площадку.
– Зои, мне нужно забрать Одессу из больницы. Она останется у нас на выходные. А ты можешь выяснить, где Т/и или когда ее в последний раз видели?
– Да, конечно, – взволнованно залепетала Зои. – Я вспомнила! Я говорила с ней вчера утром.
– И что она сказала?
– Голос был слабый. Сказала, что болеет. И что уехала к родителям.
– Может, у тебя есть телефон ее брата? Позвони ему. Выясни, приехала ли она туда.
– Телефон где-то был, – кивнула Зои – такая же белая, как ее новые волосы.
Потом я отправилась за Одессой в госпиталь, по дороге завернув на этаж Т/и и еще раз грохнув кулаками в дверь ее квартиры...
Пусть она будет дома у родителей.
Пусть она будет дома у родителей.
Пусть она будет дома у родителей.
Господи, разве я о многом прошу?!
* * *
Дорога до госпиталя и обратно заняла час, и все эти шестьдесят минут я была рядом с Одессой только физически. Мыслями же была у квартиры Т/и, колотила в дверь, выбивала ее плечом, вламывалась внутрь и...
«Она не была у родителей, – написала Зои. – Приехал ее брат, сейчас будем решать, что делать».
«Ломайте долбаную дверь», – ответила я, только с третьего раза попадая по нужным буквам.
Я внесла Одессу в квартиру и уложила в кровать. Она и раньше была очень легкой, но сейчас стала легче пуха. Люди столько не весят. Только призраки... Надеюсь, что она быстро пойдет на поправку. Быстро снова станет той Одессой, которая ни в ком не нуждается. И во мне тоже...
– Посмотрим что-нибудь вместе? – попросила она, забираясь в мою кровать.
– Да. Только... я сейчас вернусь, – пробормотала я, заслышав глухие удары в дверь этажом ниже.
– Билли, – позвала она. – Сегодня со мной снова связывались люди из полиции...
– И? – Я замерла на полпути к двери.
– Они спрашивали о тебе. Ты... ты что-то сделала с Фьюри?
– Что именно они спрашивали?
– Знаю ли я Билли О'Коннелл , и кем она мне приходится.
– А ты?
– Сказала все, как есть. Что ты моя девушка. Ведь все и так об этом знают... Билли ... Что ты наделала?
– Ничего, о чем бы жалела, – сказала я.
– Ты избила его? – сжалась в комок она.
– Только сделала немного похожим на человека...
– Билли, – расплакалась Одесса. – Ты представляешь, что теперь будет? Они заберут тебя у меня, они заберут...
– Никто не заберет меня у тебя, – успокоила я. – Никто...
В дверь нашей квартиры ударили. Она дрогнула на петлях. Одесса подскочила на кровати, прижав к пересохшим губам руку. Ее начало трясти.
– Будь здесь, хорошо?
Я вышла из спальни, открыла входную дверь, и на меня обрушился ураган в облике брата Т/и. Обезумевшего брата Т/и со сверкающими, как у дьявола, глазами.
– Что ты сделала с ней, мразь?! – рявкнул он.
Мой разум объяло невидимое пламя. С ней я не сделала ничего. Ведь она в порядке? Я ничего не сделала с ней, Господи... Разве я могла? Ведь она жива?
Он бы снес мне пол-лица, если бы не Зои, влезшая между нами. Сейдж орал, Зои умоляла прекратить, а я... из меня просто выдуло всю жизнь.
С Т/и что-то случилось. И тут вдруг...
– Сейдж, не нужно, – сказал кто-то, чье появление мы не сразу заметили.
Мои пальцы рефлекторно сжались, как только я услышала этот голос. Но он не принадлежал Т/и. Он принадлежал человеку, только отдаленно похожему на нее.
Такая худая, такая бледная, такая невесомая. На ней была только мятая ночная рубашка и больше ничего. Ее волосы спутались, глаза потухли, руки безжизненно повисли вдоль тела.
Неужели все это случилось с ней только за одну неделю? Ела ли она? Спала ли она? Был ли рядом кто-то, кто мог бы ее утешить? Боже правый, я не знала. Я не знала, что ей так плохо...
Т/и нервно коснулась шеи, словно что-то мешало ей дышать. Или словно пытаясь спрятать что-то. Ее шея, грудь, губы – все было покрыто синяками, они были повсюду, где я целовала ее, как одержимая...
Ее брат был прав: все это сделала с ней я. Он продолжал орать мне что-то, но я не слышала его и не видела. Я видела только Т/и, стоящую на верхней ступеньке лестничного пролета в измятой рубашке.
– Что здесь происходит? – сказала позади меня Одесса, встревоженная всем этим шумом.
Т/и перевела взгляд за мое плечо, и по ее лицу пробежала тень. Губы сжались, глаза потеряли всякое выражение, а потом кто-то словно потянул ее назад и...
– Т/и! – заорала я, вытягивая руки и бросаясь вперед. Но передо мной стояли Зои и Сейдж, и драгоценные секунды были потеряны. Я приземлилась у тела Т/и, когда оно уже рухнуло на ощетинившийся ряд ступенек. Рядом упал на колени ее брат. Вопль Зои ударился о стены. Я аккуратно стащила Т/и на ровную поверхность, сжала ладонями лицо. Ее голова оставила на полу красную, смазанную линию, мои пальцы стали липкими...
– Т/и-Т/и-Т/и... – повторяла я, как заклинание. – Не смей. Не смей закрывать глаза.
Сейдж начал вызывать скорую, пока я пыталась что-то сделать, разбудить ее, растормошить, вернуть...
– Мы справимся сами, Билли, иди, – пробормотала Зои, опуская руку на мое плечо. – Скорая уже едет. Иди к Одессе, ей нехорошо.
Я утерла лицо, то ли вспотевшее, то ли мокрое от слез, и поднялась на ноги. Сейдж держал на руке голову Т/и, пока Зои подкладывала под нее свернутую куртку. Одесса стояла в дверях нашей квартиры, ее трясло так, что стучали зубы.
– Почему так много крови? – прошептала она, прижимая к моему плечу лицо. – Почему так много?
Потому что я не смогла ее поймать.
Я бросила ее, но не смогла поймать.