Осколки изумруда | Турбо

Дорога назад, в маленький, Богом забытый приморский поселок, казалась Марату бесконечным, выматывающим и по-настоящему зловещим кошмаром, который растянулся на долгие часы.

Южный рейсовый автобус, старый, дребезжащий и насквозь пропахший парами бензина, многолетней дорожной пылью и тяжелым потом десятков уставших пассажиров, подпрыгивал и содрогался на каждой выбоине разбитого асфальта так сильно, словно готов был развалиться на куски прямо посреди степи.

За грязными, покрытыми разводами окнами медленно, уныло проплывали однообразные, выжженные безжалостным южным солнцем степные пейзажи, но Марат совершенно их не замечал.

Он сидел на самом заднем сиденье, забившись в темный угол, низко натянув козырек своей кепки на глаза, чтобы не привлекать лишнего внимания, и практически не смыкал век всю эту бесконечную, душную ночь.

Во внутреннем потайном кармане его куртки, прямо у самого сердца, лежал заветный, плотный бумажный конверт, который он забрал из камеры хранения ровно в назначенное Витей «Греком» время, поминутно оглядываясь назад и просчитывая каждый свой шаг на случай засады.

Внутри этого пакета находились три абсолютно чистых, новеньких бланка паспортов с идеальными водяными знаками, оригинальными гербовыми печатями и официальной пропиской в одном из отдаленных южных регионов.

По этим документам они переставали быть беглецами из Поволжья — они становились совершенно другими людьми со своей новой, чистой и непорочной историей.

Но никакой долгожданной радости или облегчения от выполненного задания Марат сейчас не чувствовал.

Наоборот, его душу изнутри буквально выжигала одна-единственная, леденящая кровь мысль: их нашли.

Кощей не просто искал их по старым следам — этот прожженный криминальный авторитет, обладающий огромными связями во всех структурах, пустил по их следу своих самых верных, безжалостных гончих, которые теперь буквально дышали беглецам в затылок.

Особые ориентировки, о которых со страхом в голосе предупреждал Грек на ростовском радиорынке, означали только одно: каждый крупный вокзал, каждая узловая железнодорожная станция и каждый милицейский пост на всем южном направлении прямо сейчас превратились для них в смертельную ловушку.

Любая случайная проверка документов — и казанская сталь столкнется с суровой реальностью следственных изоляторов, откуда им уже никогда не выбраться живыми.

Когда старый автобус с тяжелым, натужным сипением тормозов наконец-то затормозил на запыленной, пустынной развилке у самого въезда в поселок, майское солнце стояло уже в самом зените, нещадно раскаляя каменистую землю.

Марат выскочил из душного салона самым первым, жадно, глубокими глотками втягивая в себя свежий, прохладный и соленый морской воздух, который хоть немного прочищал затуманенную голову после удушливого автобусного чада и сигаретного дыма.

Он не дурак, чтобы идти к дому по главной, открытой улице, где его мог заметить любой случайный прохожий или местный участковый.

Привычно, по-казански, используя все правила маскировки, парень двинулся дворами, огородами и извилистыми каменистыми тропками, которые были надежно скрыты от посторонних глаз густыми, колючими зарослями дикой акации и цветущей сирени.

Дикое, животное напряжение внутри него росло с каждым сделанным шагом, заставляя сердце биться в ускоренном, рваном ритме.

Марат постоянно держал правую руку глубоко в кармане куртки, где среди пачек денег Шведа покоился тяжелый, привычный складной нож с идеально заточенным лезвием.

Ему казалось, что мир вокруг замер, и из-за каждого беленого известью деревянного забора, из-за каждого закрытого ставнями окна за ним могут пристально и враждебно наблюдать чужие, нанятые Кощеем глаза.

Прошлое не просто шло за ними — оно наступало на пятки.

Старый деревянный дом на окраине встретил его оглушительной, почти осязаемой тишиной, от которой внутри всё неприятно сжалось.

Подслеповатая хозяйка-старуха тихо возилась в дальнем углу огорода, собирая сорняки, и даже не подняла головы на привычный, жалобный скрип ржавой калитки.

Марат быстрым, крадущимся шагом пересек двор, поднялся по деревянным ступенькам на веранду и резко, без стука толкнул массивную дверь, ведущую в комнату.

Валера сидел за столом, залитым ярким полуденным светом. Он был абсолютно спокоен и методично, деталь за деталью, разбирал, очищал и смазывал металлические части старого лодочного карбюратора, который притащил со своей смены на причале.

Аня сидела рядом, на широком деревянном подоконнике, поджав под себя ноги.

Она аккуратно, с какой-то особенной, трепетной нежностью протирала гладкий гриф своей новой немецкой скрипки мягкой фланелевой тряпкой, полностью погруженная в свои мысли.

При внезапном появлении Марата Валера мгновенно, за долю секунды поднял голову.

Его серые, стальные глаза сузились до размеров двух острых щелок, безошибочно и моментально считывая внутреннее состояние друга.

Жесткая пацанская школа «Универсама» и законы асфальта не требовали долгих расспросов и лишних слов — по одной только рваной, дерганой походке, по бледным, заострившимся чертам лица Марата и по тому, как тяжело он дышал, Валера сразу понял: случилось самое страшное дерьмо, которого они так долго боялись.

— Привез? — коротко, глухо спросил Валера, не меняя позы, но медленно откладывая в сторону замасленную ветошь и тяжелый ключ.

Марат молча, не произнося ни слова, подошел к столу, запустил руку во внутренний карман ветровки, вытащил оттуда плотный конверт и с глухим стуком бросил его на потрескавшуюся деревянную поверхность прямо перед Валерой.

Следом он вытащил из карманов и выложил оставшиеся пачки наличных денег, к которым так и не прикоснулся за всю дорогу.

— Вот. Забирай. Документы чистые, комар носа не подточит, — хрипло, с трудом сглатывая сухую слюну, произнес Марат, снимая кепку и взъерошив волосы. — Имена другие, прописка краснодарская, печати настоящие. Можем хоть завтра покупать билеты в любой конец страны и начинать всё сначала. Но радоваться нам, Турбо, вообще нечему. Нас ищут. Ищут так жестко, как никто никогда в Казани не искал.

Аня от неожиданности и страха замерла на месте.

Её тонкие пальцы судорожно, до побеления ногтей сжали хрупкий корпус скрипки, словно она пыталась защитить инструмент от невидимой угрозы.

В комнате в одно мгновение словно похолодало на несколько градусов, вытесняя остатки майского тепла и уюта, которые они так бережно создавали этот месяц.

— Что там произошло в Ростове? Рассказывай всё как есть, — Валера медленно, со скрипом поднялся со своего стула.

Его высокая, широкоплечая фигура в этот миг снова обрела ту самую пугающую, монолитную и безжалостную жесткость уличного бойца, которая, казалось Ане, начала постепенно исчезать за этот месяц их мирной жизни у моря.

В его глазах снова вспыхнул тот самый волчий огонь асфальта. — Кощей подал заявление, или его люди вышли на Грека?

— Хуже, Валер, намного хуже, — Марат зло сплюнул на деревянный пол и нервно зашагал по комнате от стены к стене, сжимая кулаки. — Барыга мой, Грек, когда бланки отдавал, прямо сказал, что официальные ориентировки из Поволжья, из самого Тольятти, экстренно спустили по всем южным управлениям милиции и на все транспортные узлы. Особый отдел землю носом роет, на уши всех подняли. Ищут конкретно двоих: высокого парня со характерными шрамами на лице и молодую девчонку-музыкантку со скрипкой. Кощей подключил все свои огромные криминальные и ментовские связи, которые у него были в Тольятти и Самаре. Он не просто хочет вернуть миллионы из тайника Шведа, Валер. Дело вообще не в деньгах. Мы его опустили, уничтожили его авторитет перед всем городом, перед всеми ворами, когда разнесли Жигулевскую ГЭС и живыми ушли из его засады. Такое на асфальте, в их мире, не прощают никогда, ты сам это прекрасно знаешь. Если мы сейчас дернемся на любой вокзал, на автостанцию или попытаемся сесть на поезд с этими новыми паспортами — нас примут на первом же линейном контроле. Ищейки Кощея и продажные менты уже прочесывают все приморские курортные поселки и узлы. Нам нельзя здесь оставаться ни одного лишнего дня. Поселок крошечный, чужаков видно сразу, как на ладони. Дядя Миша твой с причала хоть и мужик мировой, правильный, но если его менты или бандиты к стене прижмут и начнут ломать — никто ради чужих пацанов молчать и под пули лезть не станет. Нужно уходить. Снова бежать, сниматься с места и как можно быстрее исчезать.

Валера выслушал эмоциональную речь Марата абсолютно молча, не перебивая его ни единым словом и даже не шелохнувшись.

Его лицо в этот момент окончательно превратилось в холодную, безжизненную каменную маску, а на крепко сжатой челюсти бешено заходили тяжелые желваки.

Прошлое, страшное, кровавое и безжалостное прошлое, от которого они так отчаянно и искренне пытались отмыться в ледяной морской воде, настигло их гораздо быстрее, чем они успели сделать свои первые свободные вздохи полной грудью.

Весь этот последний месяц — тяжелая, честная работа на лодочном причале до кровавых мозолей, тихие, теплые вечера на веранде под чарующие звуки старой немецкой скрипки, наивные планы на чистую, законную жизнь без уличных банд, районов и криминального насилия — всё это в одно мгновение рассыпалось в прах, как тот самый проклятый стеклянный трон Тольятти.

— Уходить куда, Марат? — тихо, едва слышно спросила Аня, медленно спускаясь с широкого подоконника и прижимая скрипку к плечу.

Её голос заметно дрожал от подступающих слез, но в нем, к удивлению парней, не было девичьей паники или истерики.

Месяцы, проведенные в постоянном страхе в золотой клетке Самарского, научили её встречать самую страшную опасность с холодной, звенящей головой. — Нас ведь теперь ищут абсолютно везде. Если все вокзалы, порты и дороги перекрыты ориентировками, мы заперты в этой области, как в клетке. Любой шаг в сторону — и это конец.

— Пешком пойдем, лесами, проселками, если надо будет! — резко, как отрезал, ответил Марат, поворачиваясь к ней и активно жестикулируя. — Будем ловить попутные грузовики через третьи руки, уедем в самые глухие деревни, где нет никакой милиции и бандитов. Главное сейчас — немедленно свалить из этого поселка, пока нас тут не зажали. Грек четко сказал, что засады ищейки выставляют по всему побережью. Сюда, в эту глушь, они могут нагрянуть в любой день, это просто вопрос времени.

Валера медленно, тяжелым шагом подошел к открытому окну, безотрывно всматриваясь в бескрайнюю, мирную синеву моря, которая еще вчера казалась им главным символом их обретенной свободы и спасения.

Теперь эта бескрайняя вода выглядела как огромная, глухая и непреодолимая стена железной ловушки, отрезающая все пути к отступлению.

Казанская сталь внутри него, его уличная сущность бойца, которую Аня так бережно, день за днем пыталась растопить своей чистой музыкой, в это мгновение снова закалилась, мгновенно покрываясь ледяной, непробиваемой коркой привычной уличной ярости и хладнокровия.

Он слишком долго бежал. Он бежал из Казани, спасая свою жизнь, он бежал из Тольятти, бросив роскошный пентхаус, огромные деньги и высокий статус в банде.

Но бегать всю жизнь, как побитый пес, просто невозможно. Валера прекрасно понимал: если волк постоянно бежит от охотников, не огрызаясь, его рано или поздно всё равно загонят за красные флажки и хладнокровно пристрелят в какой-нибудь грязной канаве.

— Нет, — негромко, но с такой леденящей, непреклонной силой, что Марат и Аня инстинктивно вздрогнули на месте, произнес Валера.

Он медленно повернулся от окна лицом к комнате, и его взгляд был абсолютно пустым, решительным и пугающим.

— Бегать мы больше не будем. Хватит с меня этой трусости. Мы так до самой старости будем от каждого шороха за окном и от каждого скрипа половицы под кровать прятаться, в каждой проезжающей рыбацкой копейке видеть наемников Кощея. Если этот старый черт думает, что казанские пацаны из «Универсама» разучились зубы показывать и могут только хвосты поджимать — он очень сильно ошибся. Мы примем этот бой.

— Валер, ты с ума сошел?! Ты что вообще такое задумал?! — Марат сделал резкий шаг вперед, его глаза округлились от искреннего ужаса и непонимания. — Ты трезво головой подумай! Нас всего трое, у нас из всего оружия — один единственный ствол с парой обойм и наши уличные ножи. А против нас стоит вся огромная, вооруженная до зубов банда Кощея и купленные им с потрохами менты двух областей! То, что ты предлагаешь — это чистое, осознанное самоубийство! Нас просто перещелкают по одному!

— Я не собираюсь тупо прыгать под пули и лезть на рожон, Марат, я еще из ума не выжил, — жестко, с нажимом ответил Валера, подходя вплотную к столу и беря в свои широкие ладони один из новых, пахнущих типографской краской паспортов. — Но и крысами по темным норам сидеть до конца дней я тоже не буду. Документы у нас теперь есть, спасибо тебе, ты всё сделал правильно. План будет такой. Завтра на самом рассвете, пока поселок еще спит, ты, Марат, забираешь Аню, собираешь вещи и немедленно уезжаешь отсюда вглубь страны. К морю больше не суйтесь, здесь ловушка. Двигайте в сторону Ростова, делайте пересадку, а оттуда — уезжайте как можно дальше, на Урал или вообще в Сибирь, в глухие рабочие города. Там, среди заводов и шахт, их ищейки искать вас никогда в жизни не додумаются. Деньги Шведа из-под кровати делите ровно пополам, забирайте всё до последней копейки, они вам понадобятся, чтобы обустроиться на новом месте и купить жилье.

— А ты?! Кем ты будешь здесь без нас?! — Аня в один прыжок преодолела разделяющее их расстояние и мертвой, отчаянной хваткой вцепилась обеими руками в жесткий рукав его ветровки.

На её глазах наконец-то выступили крупные, горькие слезы, но она упрямо, не отрываясь, смотрела прямо в его серо-стальные, холодные глаза.

— Валер, нет! Я умоляю тебя, не смей этого делать! Ты ведь обещал мне! Ты там, на пирсе, у этого холодного моря обещал, что мы начнем всё сначала, вместе! Ты снова хочешь полезть в этот ад, из которого мы едва выбрались живыми?! Ты хочешь бросить меня?!

Валера аккуратно, стараясь не причинить ей боли, но очень крепко взял её за запястья, заставляя разжать тонкие пальцы музыканта и отпустить его куртку.

Его огромные ладони, всё еще пахнущие мазутом, смазкой и морской солью, были обжигающе горячими.

Он плавно, но властно прижал её хрупкое тело к своей широкой груди, утыкаясь подбородком в её темные, пахнущие ветром волосы.

Аня прижалась к нему всем телом и услышала, как бешено, сокрушительно и тяжело стучит его сердце в грудной клетке — ему тоже было страшно, но он не мог поступить иначе.

— Я должен остаться здесь, в этих краях, и окончательно обрубить все наши старые хвосты, Анька, — тихо, спокойно, прямо ей в волосы прошептал он, и его теплое дыхание коснулось её виска. — Пойми ты наконец своими чистыми, музыкантскими мозгами: пока Кощей жив, пока он знает, что мы живы и где-то прячемся с деньгами, он никогда, ни на секунду не остановится. Этот человек перевернет вверх дном всю страну, доберется до Урала, до Сибири, но найдет нас и убьет. Я должен сделать так, чтобы они все там, в Тольятти и Казани, были абсолютно уверены, что Турбо погиб. Или я должен пустить их гончих по ложному, тупиковому следу. Я останусь в Ростове, найду через людей Грека выходы на их связных, пущу слух, что Турбо с девчонкой и миллионами Шведа уехал в Одессу, чтобы сесть на корабль и сбежать за границу. Я перетяну весь удар, всё внимание их ищеек на себя одного, встречу их гончих здесь лицом к лицу.
— Марат, — Валера резко поднял голову и посмотрел на друга поверх плеча Ани, и его взгляд стал смертельно опасным.

— Ты теперь за нее головой отвечаешь. Перед пацанами, перед Богом, передо мной. Если с её головы на новом месте хоть один единственный волос упадет, если ты её не убережешь — я тебя из-под земли достану, в каком бы городе ты ни прятался, и сам лично закопаю на нашей универсамовской коробке. Ты понял меня, Марат?

Марат очень долго, не мигая, смотрел в упор на Валеру.

Его молодая челюсть была сжата так сильно, что зубы скрипели от нечеловеческого напряжения. В этот тихий момент в комнате старого приморского дома между двумя казанскими пацанами происходило то самое высшее, безмолвное прощание людей, которые знали друг друга с самого раннего детства.

Они с малых лет делили один асфальт, дрались спина к спине в самых кровавых уличных замесах, хоронили общих друзей, и теперь один из них совершенно сознательно, добровольно оставался умирать или идти на каторгу, чтобы прикрыть отход и подарить свободу другому и этой хрупкой девчонке.

Такие клятвы на улице давались один раз в жизни.

— Я всё понял, Турбо, — глухо, надрывным шепотом ответил Марат, медленно опуская голову и пряча глаза, в которых вопреки всем пацанским законам блеснули слезы.

— Сберегу Аньку. Чего бы мне это ни стоило. Клянусь всеми нашими погибшими пацанами. Клянусь асфальтом.

Аня больше не кричала, не плакала и не умоляла его остаться.

Она просто молча, изо всех сил прижалась лицом к его груди, закрыв глаза и судорожно впитывая в себя его родной запах, тепло его тела, форму его сильных рук.

Она прекрасно понимала, что эта теплая майская ночь на веранде старого приморского дома, под крышей которого они были так недолго счастливы, может стать их самой последней общей ночью в этой жизни.

За закрытыми окнами бескрайнее море продолжало свой вечный, монотонный и равнодушный рокот, накатывая тяжелыми волнами на пирс, но теперь его звуки казались Ане трагичным реквиемом по их так и не начавшейся мирной, свободной жизни.

Старая немецкая скрипка из темного каштанового дерева осталась лежать на столе рядом с поддельными паспортами, пачками наличных денег и замасленными металлическими деталями лодочного мотора.

Она лежала там как немой символ того, что в их сломанных судьбах чистое искусство, искренняя любовь и криминальное насилие переплелись в один тугой, мертвый узел, и разрубить его мирным путем было уже невозможно.

За всё в этой жизни приходилось платить, и сейчас Валера был готов заплатить самую высокую цену за молчание их общего прошлого.