Осколки изумруда | Турбо

Прошел целый месяц с того момента, как черный «БМВ» на бешеной скорости разорвал границы Самарской области, унося Аню, Валеру и Марата подальше от разбитого вдребезги стеклянного трона Тольятти. Майское солнце наконец-то набрало свою полную, неудержимую силу. Оно безжалостно выжгло остатки затяжных весенних туманов, которые так долго укутывали побережье, и превратило некогда угрюмый, серый приморский поселок в цветущий, живой оазис.

Теперь здесь всё было пропитано резкими, контрастными запахами: сладким, дурманящим ароматом дикой акации, разогретой на солнце сосновой хвоей и всё тем же неизменным, резким соленым ветром, который беспрерывно дул со стороны бескрайней водной глади.

Море отступило от своих зимних берегов, обнажив бескрайнюю, пронзительную синеву, которая больше не пугала своей суровой неизвестностью, а скорее манила и дарила давно забытое чувство защищенности.

Жизнь в половине старого, пахнущего сухим деревом и известью дома постепенно обретала свои новые, удивительно мирные, но все еще хрупкие контуры. Тяжелая спортивная сумка, доверху набитая пачками денег из тайника Шведа, так и осталась лежать в самой дальней комнате, глубоко под кроватью. К ней по-прежнему никто не прикасался.

Юные беглецы обходили это место стороной, словно под матрасом лежал ящик с готовым взлететь от малейшего прикосновения динамитом. Эти миллионы давали им призрачную независимость, но одновременно с этим слишком сильно напоминали о цене, которую пришлось за них заплатить на Жигулевской ГЭС: о крови, о сгоревшей машине наставника и о том, как легко человеческая жизнь превращается в ничто ради грязных криминальных амбиций.

Валера, как и обещал Ане в ту тяжелую ночь на пирсе, устроился работать на местный лодочный причал. Его казанская уличная хватка, железная дисциплина и врожденное, почти интуитивное умение разбираться в любых моторах и механизмах пришлись здесь как нельзя кстати. Местный бригадир, умудренный опытом и повидавший виды старик дядя Миша, поначалу глядел на угрюмого, молчаливого парня со шрамами на лице и сбитыми в кровь костяшками с явным подозрением. На побережье чужаков в принципе не жаловали, а от Валера так и веяло опасной, волчьей силой асфальта. Однако всё изменилось в первый же день, когда парень за два часа, без лишних слов и перекуров, в одиночку полностью перебрал намертво заклинивший дизельный движок старого рыболовецкого катера, на который все причальные мастера давно махнули рукой. Дядя Миша тогда лишь уважительно крякнул в седые усы, похлопал парня по плечу и без лишних вопросов выделил ему рабочий брезентовый комбинезон.

Теперь Валера уходил из дома рано утром, когда солнце едва-едва цеплялось золотистым краем за серую линию горизонта, а возвращался ближе к сумеркам — уставший до изнеможения, с въевшимся под ногти черным мазутом, пахнущий дешевым табаком и соленой водой. Но самое главное — его глаза изменились. В них больше не было той бешеной, загнанной настороженности, которая заставляла его вздрагивать от каждого шороха в казанских дворах.

Появилась какая-то совершенно новая, глубокая мужская уверенность.

Он больше не воевал за право дышать. Он просто работал, зарабатывая на хлеб своими руками.

Аня ждала его каждый день на веранде. Она постепенно привыкала к роли обычной девчонки, далекой от скрипичных конкурсов и бандитских разборок. Понемногу занималась нехитрым домашним хозяйством, помогала подслеповатой и неразговорчивой старухе-хозяйке пропалывать огород, а в свободные часы уходила на разрушенный пирс.

Без своей скрипки её руки всё еще казались ей непривычно легкими и пустыми, словно у нее отобрали часть тела. Она часами сидела на самом краю деревянного помоста, поджав под себя ноги и подставив лицо соленому ветру, просто слушая монотонный крик голодных чаек и тяжелый, мерный рокот прибоя.

Внутри неё, где раньше круглосуточно звучали сложные струнные пассажи, сейчас царила оглушительная, звенящая тишина. Она училась слушать мир заново, без фальши.

В этот конкретный вечер Валера задержался на причале гораздо позже обычного. Солнце уже почти полностью зашло за горизонт, окрашивая морскую гладь в невероятные, густые багровые, пурпурные и золотые тона. Аня сидела на деревянных ступеньках веранды, грея ладони о чашку с давно остывшим чаем, когда в начале каменистой тропинки показался знакомый силуэт.

Валера шел медленно, сильно припадая на уставшую правую ногу — сказывалась старая травма и тяжелый день на ногах. Но внимание Ани привлекло совсем другое. В правой руке он аккуратно, словно величайшую ценность, нес большой, громоздкий, обшарпанный черный футляр из плотного дерева, перевязанный в двух местах толстой бечевкой.

У Ани перехватило дыхание, а сердце в груди пропустило тяжелый удар.

Чашка едва не выскользнула из её онемевших пальцев. Она медленно, словно во сне, поднялась со ступеньки, не в силах оторвать взгляда от этого потрепанного временем чемоданчика.

Воспоминания о Тольятти, о Самарском, который превратил её музыку в дорогую игрушку для авторитетов, мгновенно вспыхнули в голове. Но этот футляр не был похож на роскошные кожаные кейсы из прошлой жизни. От него веяло чем-то совсем другим. Настоящим.

Валера тяжело поднялся по ступенькам веранды, бережно, стараясь не стукнуть, опустил громоздкий футляр на старый, потрескавшийся деревянный стол и устало прислонился спиной к дверному косяку. На его скуле всё еще виднелся бледный, едва заметный след от того самого синяка, полученного в засаде на Жигулевской ГЭС, но сейчас его лицо светилось какой-то чистой, искренней мальчишеской гордостью, которую он так тщательно пытался скрыть за привычной пацанской маской суровости.

— Марат сегодня из Ростова передал через водителя рейсового автобуса, — негромко, слегка хриплым от усталости голосом произнес Валера, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Паспорта наши новые, чистые, пока задерживаются. Там у дельцов ростовских какие-то терки с бланками начались, просили еще неделю на шифрах посидеть, не высовываться. Но парень, у которого Маратик сейчас на квартире живет, крутится на местном барахольном рынке. Марат помнил... помнил, о чем мы тогда на пирсе в первый день говорили, когда ты про море и Волгу рассказывала. В общем, поднял связи, нашел. Сказал, вещь старая, немецкая, еще до войны сделана.

Какому-то профессору музыки принадлежала, который в эвакуацию попал. Я в этом деле ни черта не смыслю, Аньк. Ты сама посмотри, руками потрогай. Если дрова какие-то подсунули или звук плохой — ты прямо скажи, не молчи. Мы другую найдем. Деньги под кроватью лежат, на хорошую вещь не жалко.

Аня подходила к столу так тихо и медленно, словно боялась неосторожным движением спугнуть нахлынувшее наваждение. Ей казалось, что если она сделает слишком резкий шаг, этот обшарпанный черный чемоданчик просто растает в предзакатных сумерках, как утренний туман. Её руки заметно дрожали, когда она протянула пальцы к тугой, жесткой бечевке, которой был перевязан футляр. Узлы не поддавались, пальцы путались от волнения, но Валера не вмешивался. Он просто стоял рядом, скрестив руки на груди, переминаясь с ноги на ногу, и с замиранием сердца, затаив дыхание, наблюдал за каждым её мимолетным движением.

Для него этот момент был не менее важным — он возвращал своей девчонке её душу, которую у нее отобрал криминальный мир.

Крышка старого деревянного футляра с глухим, жалобным скрипом откинулась назад, приоткрывая тайну своего содержимого. Внутри, на выцветшем, сильно потертом в углах куске темно-бордового, почти черного бархата, покоилась она.

Это был инструмент, совершенно, абсолютно непохожий на ту безупречную, блестящую, покрытую толстым глянцевым лаком скрипку, которую ей когда-то купил Самарский, чтобы хвастаться перед своими гостями в пентхаусе. Та скрипка пахла большими деньгами, фальшью и чужой властью. Эта же скрипка была живой.

Темное, глубокого каштанового оттенка дерево местами было стерто до матового блеска от многолетних прикосновений.

На верхней деке виднелись крошечные, едва заметные царапины и вмятины — благородные шрамы времени и свидетельства чьих-то чужих рук, которые любили и берегли этот инструмент задолго до того, как его коснулась Аня.

От нее не веяло роскошью. От нее пахло историей, канифолью, старым сухим деревом и какой-то невероятной, благородной теплотой, которая мгновенно передалась Ане.

Рядом, в специальном пазу, лежал старый смычок с немного пожелтевшим от времени волосом.

Аня осторожно, едва удерживая дыхание, протянула руку и коснулась подушечками пальцев изящной шейки грифа. Дерево отозвалось приятной, успокаивающей прохладой. Она бережно, словно хрустальную вазу, подняла скрипку из футляра, мгновенно ощущая её идеальный, до боли знакомый и родной вес.

— Ну как? — наконец не выдержал Валера, напряженно всматриваясь в её лицо, по которому внезапно, одна за другой, покатились крупные, бесшумные слезы. Он сжал кулаки. — Плохая, да? Сильно побитая? Ты скажи, Ань, я завтра же её обратно отправлю...

— Нет, Валер... — Аня судорожно всхлипнула, изо всех сил прижав инструмент к груди и отчаянно качая Readiness головой из стороны в сторону. — Она... она прекрасна. Она настоящая, понимаешь? Та, первая, была мертвой, холодной игрушкой в руках чудовищ. А эта... она живая.
Она помнит настоящую музыку, а не страх и унижение. Она чистая.
Она привычным, заученным до автоматизма движением уложила скрипку на левое плечо, мягко прижав её подбородком. Пальцы левой руки сами собой, повинуясь многолетней мышечной памяти, легли на холодный гриф, безошибочно занимая правильные позиции. Правая рука уверенно подняла смычок, зависая над струнами.

Валера замер, инстинктивно отступив на шаг назад, словно боялся своим дыханием разрушить этот хрупкий, священный момент. На веранду окончательно опустились тихие, прохладные сумерки, море за окнами мерно и тяжело шумело, накатывая волнами на берег, и в эту прибрежную тишину ворвался первый, чистый звук.

Это не была сложная, технически тяжелая классическая пьеса Баха, Вивальди или Паганини, которую от нее когда-то требовали строгие преподаватели в казанском музыкальном училище. Аня просто вела смычок по струнам, позволяя инструменту самому дышать, самому выбирать мелодию. Звук был невероятно густым, глубоким, немного хрипловатым на низах и бесконечно, пугающе искренним.

Музыка ткалась прямо из прохладного вечернего воздуха. Она текла, удивительным образом переплетаясь с шумом морского прибоя, со свистом соленого ветра в щелях веранды и с тихим, уютным потрескиванием дров в старой печи.

Это была музыка их общего спасения.

В этих звуках слышался и бешеный свист шин ночного «БМВ», летящего в неизвестность, и пугающий, смертоносный рев Жигулевской ГЭС, и тихий, честный шепот на деревянных ступеньках в тумане. Это была музыка надежды на то, что завтрашний день наконец-то принесет им долгожданный покой, свободу и право быть просто людьми.

Марат, который как раз вернулся в поселок тем самым вечерним рейсовым автобусом и тихо, стараясь не шуметь, подошел к калитке дома, внезапно остановился на каменистой тропинке. Он замер в наступающей темноте, держа руки глубоко в карманах куртки, и молча слушал, как играет Аня. На его жестком, привыкшем к уличным дракам лице пацана с казанских окраин появилась странная, непривычно мягкая и умиротворенная улыбка. В этот момент он окончательно понял, что всё, через что им пришлось пройти — все потери, шрамы, страх и предательство — было не зря.

Они выкупили эту музыку, эту тишину и эту свободу своей собственной кровью и непоколебимой верностью друг другу.

Аня закончила играть на высокой, тонкой, звенящей ноте, которая еще очень долго вибрировала в прохладном воздухе веранды, постепенно, неохотно растворяясь в бесконечном рокоте набегающего моря. Она медленно, словно просыпаясь, опустила смычок и посмотрела на Валеру.

Турбо стоял, всё так же прислонившись спиной к косяку двери. На его ресницах в полумраке блестели мелкие капли — то ли от соленых морских брызг, принесенных яростным ветром, то ли от чего-то другого, скрытого глубоко в душе, чего казанские пацаны никогда, ни при каких обстоятельствах не показывали миру. Он молча подошел к ней, бережно, стараясь не повредить инструмент, обнял её вместе со скрипкой, крепко прижимая к своему широкому плечу.

— Вот теперь мы точно дома, Аньк, — тихо, прямо ей в макушку сказал он, целуя её в темные волосы. — Теперь всё позади. Пусть она поет. Нам больше никогда не придется молчать по чужой указке.