Осколки изумруда | Турбо

Первая неделя в качалке «Универсама» после того, как Аня окончательно сожгла мосты с прошлым, была похожа на погружение в холодную, вязкую воду. Время здесь потеряло свою привычную форму. Больше не было школьных звонков, не было расписания уроков, не было маминого голоса, зовущего к ужину.

Вместо этого — вечный полумрак подвала, лязг железа, который отдавался в зубах, и низкие голоса пацанов, обсуждающих дела, от которых у «домашней» Ани раньше волосы встали бы дыбом. Но та Аня умерла в тот момент, когда фарфоровая балерина разлетелась в пыль об стену сталинки.

Подвал пах остро и тяжело. Это был коктейль из застарелого мужского пота, дешевых сигарет «Прима», мокрой шерсти пальто и машинного масла, которым смазывали тросы на самодельных тренажерах. Поначалу Аню мутило от этого запаха, но к четвертому дню она перестала его замечать. Он стал её естественной средой обитания. Она обустроила свой угол за тяжелой брезентовой занавеской в глубине помещения, рядом с душевыми. Там стояла старая, шаткая тумбочка, на которой теперь лежали её расческа, пара учебников, которые она зачем-то прихватила, и нож, который Валера заставлял её держать под подушкой.

Валера Турбо выздоравливал мучительно. Рана на боку затягивалась медленно, постоянно напоминая о себе резкой болью при каждом неловком движении. Он стал еще более мрачным и нелюдимым.

Его любовь к Ане теперь превратилась в какую-то болезненную одержимость: он контролировал каждый её вздох.

Если она отходила в туалет дольше чем на пять минут, он начинал звать её охрипшим голосом. Если кто-то из «скорлупы» — младших пацанов — осмеливался бросить на неё хотя бы мимолетный взгляд, Турбо срывался на крик, обещая вырвать глаза любому, кто «пялится на святое».

Аня видела, как эта гиперопека злит остальных. Зима часто сплевывал под ноги, глядя на то, как Валера кутает Аню в свою куртку, хотя в подвале было накурено и душно.

Марат хмурился, понимая, что Турбо теряет хватку, превращаясь из лидера в сторожевого пса при девчонке. Сама Аня чувствовала себя птицей в золотой, но очень грязной клетке. Она не хотела быть просто «приложением» к раненому авторитету. Она хотела быть частью этой силы, которая заставила её мать дрожать от страха.

В среду вечером в качалке собрались «старшие». Дым стоял такой плотный, что лампочки под потолком казались туманными шарами. Обсуждали «Разъезд».

После того как Череп слег в больницу с пробитой головой, его банда не затаилась, как ожидали многие. Напротив, они начали «кусать» точки «Универсама».

Накануне вечером кто-то забросал кирпичами окна видеосалона, а на рынке двоих пацанов из «скорлупы» зажали в углу и отобрали всю выручку, порезав куртки.

— Надо укрепляться, — Адидас стоял в центре, опираясь на самодельные брусья. — Кисель сейчас злой, он будет лезть везде. Турбо, ты как?

— Я в норме, — Валера поднялся, стиснув зубы от боли в боку. Его лицо было бледным, но взгляд горел прежним огнем. — Я возьму видеосалон. Там сейчас самое опасное место. Если они придут громить видаки — я их там и закопаю.

— Ты еле ходишь, Валер, — Марат покачал головой. — Сиди здесь. Мы с Зимой справимся.

— Я пойду, — повторил Турбо так, что спорить стало бесполезно. — И Аня пойдет со мной.

В подвале повисла тишина, нарушаемая только шипением чайника на плитке. Пацаны переглянулись.

— Ты че, Валер? — Зима нахмурился.

— Девчонку на объект? Там же мясо может быть в любую секунду. Если Кисель придет с толпой, ты её телом закрывать будешь?

— Она будет на кассе, — отрезал Турбо. — Там под столом место есть, если что — спрячется. А глаз у неё верный. Она Киселя в лицо знает. Увидит его на подходе — свистнет. Пора ей пользу приносить, а не просто матрас просиживать.

Аня почувствовала, как по спине пробежала дрожь — смесь страха и дикого, необузданного восторга. Это было признание. Её пускали в дело.

Она встала со своего места, поправляя огромную куртку, которая висела на ней мешком.

— Я пойду. Я справлюсь, — сказала она, глядя прямо в глаза Адидасу.

Тот долго изучал её лицо, будто пытался найти там тени прежней «домашней» девочки, но нашел только холодный блеск изумрудов.

— Ладно. Но если с ней что-то случится, Турбо — отвечать будешь перед всеми.

Видеосалон «Мечта» находился в полуподвальном помещении на окраине района. Это была тесная каморка, разделенная на две части: крошечное фойе с кассой и зал на пятнадцать мест, где на старых табуретках и ящиках сидели люди, жадно впитывая диковинную западную жизнь с экрана телевизора «Электрон». В воздухе стоял стойкий запах пыли, дешевого одеколона и нагретой пластмассы от двух видеомагнитофонов, которые работали на износ.

Аня сидела за маленьким столиком, освещенным настольной лампой с треснувшим абажуром. Перед ней лежала тетрадка в клеточку, куда она записывала выручку, и стопка самодельных билетов. Её пальцы, когда-то привыкшие к нежным струнам скрипки, теперь пахли металлом монет и типографской краской. Валера сидел рядом, в тени за стеллажом с видеокассетами. Он почти не двигался, только его рука постоянно лежала на тяжелом фонаре-дубинке, висевшем на поясе.

Сеанс «Рэмбо: Первая кровь» подходил к концу. Из-за двери слышались звуки выстрелов и хриплый голос переводчика. В фойе было пусто, только часы на стене отмеряли секунды громким, раздражающим стуком.

— Валер... — тихо позвала Аня.
— М? — он отозвался не сразу, его голос был сухим и напряженным.

— А если они правда придут? Ты же еще не до конца... ну, швы...

— Придут — встретим, — перебил он её. — Ты главное под стол ныряй сразу. И нож не забудь достать. Поняла?

— Поняла.

Дверь на улицу скрипнула. Аня мгновенно выпрямилась, сердце забилось где-то в горле. В помещение зашли двое. Они не были похожи на обычных зрителей, которые обычно заходили скромно, потирая замерзшие руки. Эти вошли по-хозяйски, широко расставив ноги.

Один из них был в длинном кожаном плаще, другой — в спортивном костюме под пуховиком.

— Вечер в хату, — осклабился тот, что в плаще. Аня похолодела: это был Кисель. Зам Черепа, человек с репутацией садиста и абсолютно отбитого отморозка. — Опа, а что это у нас тут за красота на кассе? Турбо, ты что, филиал школы искусств открыл?

Валера медленно поднялся со своего места. Он выходил из тени медленно, как хищник, который экономит силы перед решающим прыжком.

— Ушли отсюда, — голос Турбо вибрировал от сдерживаемой ярости. — Пока я вас в эти же кассеты не упаковал.

— Да че ты такой дерзкий, Валерка?
— Кисель подошел ближе к столу, демонстративно покручивая на пальце массивный кастет. — Мы просто кино пришли посмотреть. Про любовь. А то у нас на районе всё только про войну да про похороны.

Второй парень начал обходить Турбо сбоку, пытаясь зайти со спины.

Ситуация стала критической. Аня видела, как Валера побледнел — резкое движение отозвалось болью в боку, он на мгновение закусил губу.
Она поняла: если сейчас начнется драка, Кисель просто добьет его.

Валера не выдержит физического напора двоих здоровых лбов.

В голове Ани за доли секунды пронеслись тысячи мыслей. Она вспомнила маму, её крики, вспомнила разбитую балерину. Она поняла, что фарфоровое время кончилось. Настало время свинца.

Рука Киселя потянулась к её лицу, он хотел ущипнуть её за щеку, глумливо улыбаясь.

— Какая кожа нежная... Прямо как у куклы.

Аня не стала кричать. Она не стала прятаться под стол. Она схватила самую тяжелую видеокассету в металлическом боксе, которая лежала на углу стола, и со всей силы, вкладывая в удар всю ненависть за свою разрушенную жизнь, швырнула её прямо в лицо Киселю.

Удар пришелся точно в переносицу.

Раздался противный, влажный хруст. Кисель взвыл, хватаясь за лицо, из-под его ладоней брызнула темная, почти черная в свете лампы кровь. Он покачнулся, теряя ориентацию.

— Ах ты, сука! — заорал второй, бросаясь на Аню, но Турбо уже был наготове.

Несмотря на боль, он совершил рывок. Тяжелый фонарь-дубинка с глухим стуком опустился на колено нападавшего. Парень рухнул как подкошенный, заходясь в беззвучном крике. Турбо не остановился — он перехватил фонарь и добавил локтем в челюсть Киселю, впечатывая того в стену.

В фойе стоял запах крови и адреналина. Аня тяжело дышала, её руки тряслись, но в глазах не было ужаса. Только дикое, первобытное торжество.

— Вон! — Валера схватил Киселя за шиворот, разворачивая к двери. — К своему хозяину в палату лети! И передай: еще раз кто-то из «Разъезда» здесь тень отбросит — я вас по кускам в Волгу вывезу!

Он вышвырнул их на морозный асфальт и с грохотом запер дверь на тяжелый засов. Секунду он стоял, прислонившись лбом к холодному дереву, а потом медленно сполз на пол, зажимая бок.

— Валера! — Аня выскочила из-за стола, падая рядом с ним. — Валера, ты как? Кровь... боже, снова кровь!

— Нормально... — он тяжело дышал, его лицо было мокрым от пота. Он посмотрел на неё и вдруг коротко, хрипло рассмеялся. — Видела, как он... хрустнул? Анька, ты бешеная. Ты реально бешеная. Кассетой... в лицо заму... Это ж надо додуматься.

Он привлек её к себе, пачкая её куртку своей кровью, но Ане было всё равно. Она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Она только что перешагнула черту, за которой больше нет возврата к скрипке и истории. Теперь она была частью войны.

— Ты теперь в списках у «Разъезда», Ань, — серьезно сказал Турбо, когда дыхание немного выровнялось. — Они этого не простят. Теперь ты не просто моя девчонка. Теперь ты их враг.

— Пусть, — ответила она, сжимая в кармане рукоятку ножа. — Я готова.

Когда они вернулись в качалку, их встретили как победителей. Зима, выслушав рассказ Турбо, долго хохотал, похлопывая Аню по плечу так, что она едва стояла на ногах.

— Наша школа! — орал он. — Изумрудная с характером! Слышь, Марат, она Киселю нос кассетой вправила! Это ж эстетика, пацаны!
Адидас подошел к ней позже, когда все немного успокоились. Он посмотрел на её окровавленные манжеты, на её решительное, осунувшееся лицо.

— Ну что, Аня. Поздравляю. Ты только что прошла крещение. Завтра Турбо начнет учить тебя серьезным вещам. Если ты решила быть с нами — ты должна уметь убивать. Потому что они — умеют. Ты готова?

Аня посмотрела на спящего Валеру, на ржавые блины штанги, на грязные стены подвала, ставшие ей родными.

— Готова, — твердо ответила она.

Этой ночью ей снился не фарфор и не балет. Ей снилась сталь.

Холодная, блестящая сталь, которая разрезает зимний воздух, принося свободу. Она заснула в объятиях Турбо, зная, что завтра начнется её настоящая учеба. Учеба выживанию в мире, где слабых не просто обижают — их стирают с лица земли. И она больше не была слабой.