Романтизация зла [18+]

СОЦИОПАТ

ЖАКЛИН, ПОЖАЛУЙ, ОСТАНЕТСЯ моей самой любимой девочкой.

Она как никто лучше совместима с моими желаниями. Она совершенна в той же степени, что и я. У неё идеальное тело, получше чем у Вайолет, чей труп совсем скоро начнёт опухать под водой и источать гниющий запах плоти. Я радостно думал об этом. Мир ещё поблагодарит меня за оказанную услугу.

Жаклин, неожиданно явившаяся в мой дом, стояла в облегающем коротком платье цвета спелой сливы, а фигура у неё была просто потрясающей. Настолько потрясающей, что мне казалось, такое тело просто не может принадлежать лишь одной ей.

— Я думал, мы с тобой всё обсудили ещё в тот день, — ухмыльнулся я, убирая руку с её талии, когда мы уже дошли до беседки.

— Нет, не всё. Мы вообще ничего не обсудили. — Её голосок слегка подрагивал, но я понимающе кивнул, чтобы она продолжала и не тратила моё время понапрасну. — Ты ведь знаешь, какие планы строят наши родители?

— Ты о том, что они ужас как мечтают нас поженить? Потом обзавестись очаровательными внуками?

Жаклин выбрала промолчать.

— И что? — Я нарочно удлинил свой вопрос, намекая на продолжение. — К чему ты об этом мне сейчас напоминаешь?

— Неужели ты меня совсем не любишь?

Признаюсь, этот вопрос застал меня врасплох. Я даже успел испустить короткий нервный смешок, глядя в её большие невинные глазки, которые смотрели на меня с таким блеском, словно я должен был сию же минуту растаять, очарованный ими. А я с новой волной радости вдруг вспомнил, как на меня с такими же глазками смотрела Алисия — моя первая девочка, которую я искромсал в своей комнате. Я всё-таки узнал её имя, подслушал в разговорах. Потом Патриша. А вот у Вайолет взгляд был совсем другим.

— Люблю, — сказал я, внимательно следя за тем, как это слово звучит, когда вырывается из моего горла. Как режет мне слух, как заставляет испытать странную оторопь, а потом одну лишь забаву и внутренний смех. — Я очень тебя люблю, Жаклин. Как ты могла подумать об обратном?

Конечно, она поняла сразу.

Поняла, что я говорил иронически, смеясь над ней, над её наивными девичьими грёзами о какой-то там любви, которую люди с чего-то начали переоценивать. Она, стоя передо мной с этим жалким лицом, умоляющим меня осмыслить то, что я ей говорю, казалась маленькой девочкой, которую жизнь ещё совсем ничему не научила и даже не начинала учить.

— Не издевайся надо мной, — почти шёпотом произнесла Жаклин. — Я ведь знаю тебя с самого детства. Ты не такой. Что-то или кто-то тебя изменил.

— Ты никогда меня не знала, не глупи.

— Знала, и очень хорошо. Но что с тобой случилось?

Меня её слова начинали злить, а руки чесались придушить её прямо на месте.

Преисполненный своей дикой яростью, я взглянул ей в глаза, видя в них своё собственное отражение. Жаклин похлопала своими длинными ресницами и отошла на пару шагов назад.

Она меня боится.

Какое же немыслимое блаженство — питаться чьим-то страхом. Смотреть, как чьи-то глаза смотрят на тебя с осторожностью, как на дикого озлобленного зверя, готового разорвать жертву в клочья. Смотреть, как чьи-то ноги автоматически тянутся в какое-нибудь другое место, в любое другое место подальше от тебя.

— Уезжай обратно к папочке, — сказал я, наклонившись к её уху и подправив её выбившийся локон волос. — Ты мне мешаешь.

— А что же будет теперь? С нами.

— Может, поженимся в будущем. А сейчас мне пока вообще не до тебя. Возвращайся домой.

В прелестных голубых глазках быстро собрались слёзы, а губы задрожали. Она начала выглядеть ещё более по-детски, чем пару минут назад. Потом посмотрела вперёд, сделала глубокий вдох, отчего её грудь приподнялась, и покинула беседку.

Сколько раз я видел, как люди успокаивают и поддерживают других людей. Как таскаются, сюсюкаются и изображают крайнюю озабоченность состоянием своего друга или подруги. И каждый раз мне было противно на это смотреть. Особенно забавно, когда кто-то пытается тебя утешить, а ты у себя внутри смеёшься звонким хохотом.

Несмотря на слегка подпорченное неожиданным визитом Жаклин настроение, я всё же сумел выйти из беседки и взглянул на свой дом. Он словно пел мне какую-то навязчивую колыбельную, из-за которой в голове вспыхивали кроваво-бархатные произведения искусства. Успокоения в душе я так и не получил после последней попытки его заполучить.

Мне очень нужна новая кровь, а рядом нет никого из подходивших бы на эту роль кандидаток. Чёрт возьми.

— Мистер Максвон, ваша мать хочет с вами поговорить, — появился голос за моей спиной. — Она ожидает вас в гостиной.

Ещё бы. Где эта старая сука ещё может находиться в доме?

Больше всего мне сейчас не хотелось заходить в дом, проследовать в гостиную, встретить взгляд матери и выслушивать всё, что будет вылезать из её поганого рта, но это требовалось по одной очень важной причине: я должен быть идеальным сынишкой, лучшим мальчиком, которого все любят. Я всю жизнь играю эту роль блистательно и никогда не сойду с этой тропы.

Так что я поправил свою рубашку, волосы и двинулся к дому. Прохладу летней предвечерней свежести быстро заменило тяжёлое тепло, как только я оказался в прихожей, снял ботинки и вошёл глубже. В вестибюле сидело, прохлаждаясь, несколько девочек, и при виде меня все они резко вскочили с дивана. Их губы выдавали много извинений, но мне было совсем не до них, так что я лишь махнул рукой и проигнорировал их безалаберность, чего точно не сделала бы моя мать.

И вот, сама она как раз уже действительно в гостиной и сидела. На том же месте, за длинным столом, накрытым даже больше, чем подразумевало бы целую толпу собирающихся трапезничать людей. Она заметила меня, едва я вошёл, и своей костлявой рукой указала на противоположное себе место. Я сел на стул, скрепил руки в замок и приготовился внимательно слушать её. Хотя внимательность была искусственно воссоздана лишь для неё.

— Тони, милый, — начала она точно так же, как и начинала большую часть своих бесед со мной, — что это было?

— Ты о чём? — улыбнулся я и притянул ближе к себе мраморное блюдце, заполненное конфетами.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, Тони. Что с тобой в последнее время происходит? Ты словно... словно живёшь в каком-то другом мире.

Мой палец, схвативший конфету, сам разжался, и сладость громко упала на стол. Это могло бы выдать моё удивление и настороженность, так что я быстро взял себя в руки, чтобы не позволить этому случиться. Ненавижу беспорядок и неумение контролировать собой же.

— Много работы, — коротко пояснил я. — Наверное, всё из-за неё. Я читаю сотни электронных писем, которые мне присылают секретари в нашем офисе. Голова забита многим мусором. Всё в порядке. Не беспокойся, мам.

Я думал, этого вполне хватит, чтобы отмести от себя любое желание продолжать разговор, но мама была настроена прямо противоположно. Она сжимала губы в тонкую линию, нервно теребила обручальное кольцо на безымянном пальце, и я даже заметил, как у неё дёргается правая нога под столом. Она была очень напряжена и взвинчена. Давно мне не выпадало возможности понаблюдать за подобным её состоянием.

Обычно мама всегда была сдержанна. Настолько, что я порой считал, что моё умение контролировать свои эмоции и выдавать ровно те, которые нужно показывать окружающим, я унаследовал от неё. Но сейчас, сидя в полупустой гостиной, за накрытым столом, где пока единственным звуком являлось тиканье часов на стене, я видел, что ошибался.

— Нет, Тони, это не совсем так. — Она прижалась спиной к спинке стула, сложила руки на груди и принялась внимательно глядеть мне в лицо. А я смотрел на неё в ответ и не мог понять, от чего мне так противен её взгляд. — Может быть, ты вспомнил что-то?

— О чём ты?

— Воспоминания... Ничего подобного тебе не приходилось в последнее время не... Боже, Господи, я не знаю, что должна говорить. И твой отец постоянно на меня давит.

Я нахмурился, и это мимолётное движение было вполне искренним.

— Может, пояснишь, что ты хочешь мне сказать? — спросил я, хоть и не был уверен, что мне действительно интересно узнать.

Она хочет сказать о том же, о чём я подумал?

Надежда.

надежда

надежда вспыхнула в сердце ярким пламенем...

Моя мать лишь прочистила горло, вернулась в исходное положение, перестала теребить кольцо, а ногой стучать по полу, и стала обычной самой собой. Резко, но одновременно с этим и плавно, если такое, конечно, вообще возможно.

Мне пришлось наблюдать за непривычной картиной прямо перед собой, и я от этого, мягко говоря, вообще не был в восторге. Мне захотелось встать и с шумом покинуть чёртову гостиную, но я сумел справиться с подступившими эмоциями.

— Ладно. Может и не нужно. — Она говорила это скорее себе, а не мне, потому что голос был едва слышным. Даже тиканье часов казалось намного громче.

Я вдруг начал подозревать, что мама может быть психически не здорова. Может даже какая-нибудь шизофрения в лёгкой форме? Было бы забавно. Я с радостью спустился бы в вестибюль, нашёл номер семейного врача и попросил его приехать по срочному вызову. А после того, как возле ворот показался бы мужчина в белых одеждах, я с такой же радостью проводил бы его в гостиную, где сидит мама. Дальше последовал бы успокаивающий укол, носилки, вой сирены скорой помощи и абсолютное успокоение от того, что теперь нет в моём доме человека, который вызывает во мне желание кричать во всё горло и ломать всё вокруг.

— Ты уверена, что всё в порядке? — спросил я, и вместо меня заговорил уже тот самый «идеальный сынишка», отличающийся своей заботой. — Может, ты приболела? Принести таблетку?

— Нет, Тони. Всё хорошо. Я просто слишком много думаю о вас с Жаклин.

Только я забыл об этой девочке, как она вновь вломилась в мою жизнь.

— Она уже ушла? — спросила мама. — Вы поговорили?

— Да, поговорили.

— Когда ты собираешься сделать ей предложение?

— Разве это так срочно?

— Вы знакомы с Жаклин практически с младенчества. Кто как не она годится тебе в спутницы? Неужели тебе нравится кто-нибудь из тех девиц, каких ты без конца тащишь к себе в кровать?

— Ты ведь прекрасно знаешь, мам, что это только моё дело — кого куда тащить. Пожалуйста, не нужно устраивать на этот счёт спектаклей.

Она наклонила голову набок, слегка сузила глаза, будто пытаясь прочитать на моём лице ответ на её вопрос. А потом мама произнесла:

— Не говори мне, что положил глаз на свою новую служанку.

Я понял, что она говорит об Анике, поэтому сразу же её и исправил:

— Она не служанка, а личная помощница. И если даже я положил на неё глаз, я могу себе это позволить. Я ведь пошёл на уступки: согласился жениться на Жаклин по вашей с отцом воле. Будь добра, теперь и ты пойди на уступки и прекрати копаться в моей личной жизни.

— Ты ей тоже нравишься, Тони. И неужели не понятно, что вы можете сойтись? Ты ведь любвеобильный мальчик, а она может решить этим воспользоваться в своих целях. Выйти замуж простой девочке за богатого красивого юношу вроде тебя мечта очень многих. Ты можешь ослепнуть. Ты, может, сейчас уже слеп.

Каждое её слово вызывало во мне тошнотворную смесь, состоящую из гнева, дичайшего желания расхохотаться и одновременно недоумения. Я даже подозревать не мог, что способен испытать эти три чувства в одно и то же время. Неосознанно хлопнув ладонью по столу, я посмотрел на свою мать нарочно свысока. С полным презрением и высокомерием в своих глазах, потому что она никакого права не имела разговаривать со мной так, как говорила сейчас. Мой взгляд вдруг случайно упал на лежащий возле меня нож, и я преисполнился желанием его схватить.

Но не сделал этого. Вместо этого только лишь встал.

— Спасибо за приятную беседу, дорогая мама, но я пойду. Дела сами себя не доделают.

И именно после этих слов, я вырвал свою тягу к ножу из головы и вышел из гостиной. Ноги сами повели меня на второй этаж, добрались до двери, а затем уже руки впустили меня в мою комнату. И только я переступил порог, как вспомнил о занимающейся моими делами Анике. Я миновал спальню, прошёл мимо рояля и дверей, ведущих в ванную и гардеробную, и оказался в своём кабинете. Милая светловолосая девочка сидела за столом, склонив голову, из-за чего даже моего появления не заметила.

— Привет, — сказал я.

Она ожидаемо вздрогнула, а затем с шумом встала. Прямо как перед своим господином. Мне нравится.

— Привет. А я не услышала, как ты вошёл.

— Бывает. Ты была так сосредоточена на деле, которое я тебе поручил... Так что это похвально.

Аника улыбнулась, посмотрела на документы, а потом снова подняла взгляд.

— Я, кстати, почти закончила. Осталось всего ничего.

— Отлично. Быстро справляешься.

Я подошёл ближе и опёрся на свой рабочий стол. А вот она от этого моего действия словно наоборот слегка отодвинулась, хоть и попыталась сделать это незаметно. И каким же притягательным это её маленькое движение было. Сладостным, манящим и даже в какой-то степени аппетитным.

Её поведение с каждым днём меня только раззадоривало.

Аника вновь принялась внимательно читать напечатанный на бумагах текст, а я обвёл взглядом кабинет. И остановился только когда неожиданно обнаружил тёмно-бордовые следы на ручке сейфа. Как раз того самого сейфа, за которым покоились ошмётки гниющего мяса, совсем недавно являвшиеся человеком.

Внутри у меня вдруг стало неспокойно. Улыбка с моего лица сползла точно как тающее под солнцем масло с вертикальной гладкой поверхности. Я занервничал, заполнился злостью, а ещё испытал несусветное ротозейство — чувство, которое я особенно ненавидел. Но почти сразу я себя успокоил тем, что решил не придавать особого значения этим пятнам. Аника их наверняка не заметила, а если даже и заметила, она могла бы подумать, что я просто сломал себе нос и ухватился за сейф кровавыми руками в поисках какого-нибудь пластыря. Ей в голову никогда не пришло бы, что в тугом ящичке лежит человеческая плоть.

— А что это за пятно на ручке? — вдруг заговорила она, подняв голову. Я заметил, как её взгляд быстро метнулся в сторону кровавого следа и вернулся обратно.

— Порезался и запачкал ручку, пока искал бинт, — не думая ответил я, чтобы сказанное прозвучало правдоподобно.

Она молчала слишком долго, чтобы не вызывать у меня никаких подозрений. В её глазах, как мне показалось, заблестел интерес. Или, по крайней мере, что-то очень на него похожее.

— Теперь понятно, — наконец ответила она и улыбнулась так, что улыбку можно было бы легко принять за затейливое заигрывание.

Не успел я ещё что-то ответить, как в двери кто-то с силой забарабанил. Я с раздражением выкрикнул разрешение войти, и, быстро преодолев спальню, в кабинет ворвалась пухлая запыхтевшая горничная. Громко и с большими перерывами между вздохами дыша, она сначала просто жестикулировала руками, а затем наконец сумела вернуть дар речи:

— Боже мой! Простите, что потревожила, но... Мистер Максвон, там возле ворот мисс Лоусон... Она... Она только что своими руками перерезала себе горло...