8 часть.
8 октября 1989 года.
Мэг стучала в дверь дома Клейборнов, уже не надеясь, что кто-то откроет. Деревянный порог под её ногами дрожал от ветра, как тонкая ледяная корка на лужах у входа. По крыше громко барабанил дождь, превращая желоб в водопад. Из старого фонаря над дверью вытекал слабый, желтоватый свет, делая капли мутными, как старые слёзы.
Утром миссис Кармайкл сказала, что Элси Клейборн уехала — будто исчезла в один приём, как сценический фокус. Забрала вещи, документы, даже фотографии из рамок. Мэг не поверила. Не могла. Это казалось неправильным — слишком поспешным, слишком подозрительным.
Ей было стыдно. За то, что в прошлый раз она сбежала с крыльца, не попрощавшись, не сказав ни слова, будто испугалась самой Элси. А на самом деле — себя.
Мэг вздохнула и прикрыла глаза. Лицо обжигал холод, ресницы слипались от дождя. Она развернулась.
На плетёной ограде сидел Бен, сутулясь, как ворона на заборе. Его куртка с блестящей эмблемой «JESUS SAVES» на спине была выцветшей и порванной у локтя. Он жевал спичку, лениво разглядывая Мэг.
– Ну чо, пусто, как я и думал, — буркнул он. – Ты только скажи, если вломиться надо. У меня перочинный есть.
– Замолчи, — прорычал Ален и громко высморкался в рукав. – Я ж говорил — грипп подхвачу. Тут же ветрено как в аду. Чё мы вообще тут делаем? Мы с ней даже не знакомы как бы.
Он стоял, кутаясь в чужой дождевик, который был ему велик, как палатка. Его нижняя губа тряслась — то ли от холода, то ли от постоянного возмущения.
Рядом, подставив лицо дождю, стоял Тайлер. Он не отвлекался, продолжал спокойно говорить Бену что-то — как будто всё происходящее имело смысл. У него был глубокий голос, чуть гнусавый, но с какой-то уравновешенностью, будто он был старше всех на несколько лет — и Мэг в том числе. На его шее болтался полицейский жетон — не настоящий, игрушечный, на шнурке — но он носил его всерьёз.
Мэг сжала руки в кулаки, ногти болезненно впились в ладони — в какой-то момент это стало привычкой. Их голоса, то затухающие, то снова всплывающие, раздражали сильнее ветра, который рвал ворот её плаща и крутил уличную пыль, как воронку. Эти трое были как репейник — навязчивые, липкие, застревающие в складках дня. Отцепить их — всё равно что выковыривать из шерстяного пальто колючки после долгой прогулки по канавам.
Она шаг за шагом спустилась по деревянным ступенькам, каждая из которых выдала её громким скрипом, будто дом не хотел отпускать. Над входом по-прежнему мерцал фонарь, его жёлтый свет растекался по мокрой дорожке, как пролитое масло. Дождь не унимался, но стал тише — мелкий, почти серебристый, он обволакивал улицу тонкой вуалью.
Калитка перед ней покосилась, деревянный столб был треснут — точно когда-то в него врезался пикап. Улица напротив дома Клейборнов была пуста. Только тусклый свет в окне «Piggly Wiggly» на углу и далекий ритмичный стук дождя по металлической крыше остановки напоминали, что городок всё ещё дышит.
– Ты, типа, обиделась, да? — голос Бена раздался за спиной, и в нем, как ни странно, звучала не злость, а нечто вроде... разочарования? – Да не парься ты. Я ж пошутил. Ну, почти.
Он шёл за ней, засунув руки в карманы и вытянув шею вперёд, как будто хотел нагнать и в то же время — не подходить слишком близко. Его кроссовки «Hi-Tec», давно потерявшие белизну, громко чавкали по мокрой земле.
– Я ж говорил, — снова влез Ален, кашляя, как старик. – Надо было остаться в тачке. Или вообще не вылезать. Меня продует, я тебе говорю. А ещё... мне кажется, у меня температура. Ты, Бен, вообще, не умеешь с девками общаться.
– Слышь, сам ты девка. — Бен фыркнул. – Вечно у тебя всё не так. То сопли, то колено. Ты хоть раз в жизни кайфанул?
– Да, вчера. Когда ты на льду подскользнулся.
Тайлер шёл последним, немного отстав, но не теряя их из виду. Он говорил редко, но когда говорил — все замолкали, будто город сам приостанавливался на секунду. Он нёс в руках старую карту района, сложенную втрое. Карта была исписана карандашными пометками, кто-то обвёл дом Клейборнов жирным кружком.
– Не мешай ей, Бен, — произнёс он спокойно. – Она нас и так вчера видеть не хотела. Дай человеку дышать.
– Я не мешаю, — буркнул тот. – Я просто рядом иду. Мы ж типа... команда. Ну, временно.
Мэг ничего не ответила. Она прошла мимо покосившегося почтового ящика — на нём ещё виднелась облупившаяся фамилия. Дом маленький, облезлый, с покосившимися ставнями и облупленной синей краской на двери. Подоконник на кухне всё ещё хранил вмятину от той самой чашки, которую она уронила год назад, когда получила телеграмму из Луисвилля.
Она взялась за ручку, но не открыла. Стояла и смотрела на дверь, как будто за ней был не просто тёплый свет и старый плед на кресле, а нечто большее — возможно, воспоминания, от которых хотелось отгородиться.
– Ну, пойдёшь, нет? — прошипел Бен, теребя воротник. – Дождь уже всю жопу вымочил.
– Я сама, — коротко сказала Мэг, не оборачиваясь.
– Мы просто... э-э... провожаем, — пробормотал Ален. – Чтоб... знаешь, мало ли кто тут ходит. Мало ли... маньяк. Или ещё кто. 1989-й, всё-таки. Много странного.
– Особенно вы, — тихо сказала она.
Тайлер ухмыльнулся — один уголок рта, почти невидимо. Он не сказал ничего. Только кивнул, как будто она сказала что-то правильное. Как будто, несмотря на ворчание и резкость, всё это — часть чего-то большего, чем они пока могут понять.
Она толкнула дверь сильнее, и та открылась с лёгким стоном, будто дом не рад был возвращению. Изнутри пахнуло жаром — липким, сухим, с привкусом золы и чего-то сгоревшего. Тепло било в лицо почти оскорбительно, как пощёчина. В углу зала гудела старая чугунная печка Ashley, вся исчёрканная копотью и пережившая, кажется, не одну зиму. Сквозь щели в топке плясал оранжевый свет.
На коврике у порога не хватало одного ботинка — левый рабочий, с потрёпанной подошвой, стоял как сирота. Правого не было. Ни шнурка, ни грязного следа. Только мокрое пятно, будто кто-то спешил, забыв, что идёт не в тапочках.
Ребята вошли следом, толкаясь, как в подъезд, и сгрудились у двери, будто боялись зайти дальше. Дождь шумел за окнами, но здесь было так жарко, что стёкла запотели, и весь мир за ними казался тусклым и размытым, как плохая фотография.
– Ядрёный венигрет, — буркнул Ален, и тут же закашлялся, шаркая в кроссовках. – Тут чё, баню растопили? Я щас задохнусь. Топить в октябре — это уже клиника.
– Кто топит, тот и хозяин, — хмыкнул Бен, разглядывая полку с книгами. Он пнул ботинок носком. – Может, её батя тут, типа, устроил притон? Ну, знаешь, кино, пиво, женщины... А потом куда-то сдриснул. С ботинком. Может, бомж украл, кстати. Было бы логично.
Он рассмеялся один. Остальные молчали.
Мэг закатила глаза, скинула мокрые ботинки, которые прилипли к полу, словно не хотели отпускать, и поплелась по скрипучим половицам прямо к лестнице. Под носками хлюпала влага, капли стекали с подола плаща, оставляя за ней след — как у улитки, только вместо слизи — воспоминания, впитанные в дом.
За ней — трое. Как хвостик. Как тень, умноженная на три.
– Э, ты это, разувайся там поаккуратнее, — пробормотал Бен, пытаясь встать на пятки и не касаться носками чужого ковра. – Ща, будто в бабкином музее… Только без бабки. И с привкусом ада.
Он оглянулся — взгляд беспокойный, как у воробья. Потом сорвал кепку с головы, повертел в руках и засунул за пояс. Над ухом у него торчала новая зубочистка — не спичка, как обычно.
Ален пыхтел, шаркая по полу, как будто шаги ему давались с болью. Скинул дождевик, бросил рядом с дверью — и остался в свитере цвета старого горчицы, который села стирка лет пять назад. Он фыркнул, высморкался в салфетку, которую выудил из кармана джинсов, и буркнул:
– Ну, не, ну серьёзно, тут как в печке. Кровь закипит. Батя бы сказал — “лихоманка напала”. А я ж говорил — не надо было сюда тащиться. Сраный октябрь. Жрать охота.
Тайлер, заметив, как Бен крадётся на кухню, не сказал ни слова — просто тихо подошёл и хлопнул его по затылку так, что у того зубочистка подпрыгнула в воздухе.
– Э! — Бен жалобно взвизгнул, схватившись за голову. – Ты чё, больной?! Я ж просто посмотреть, чё у людей в холодильнике! Вдруг еда сама на нас нападёт!
– Трогать чужое — нехорошо, — отозвался Тайлер, спокойно, как отец, читающий мораль сыну за разбитое окно. – Особенно в доме, где нам приюта не обещали.
Он прошёл мимо, бросив взгляд в сторону кухни, будто проверяя, не успел ли Бен натворить бед. Потом направился вверх по лестнице — за Мэг. Остальные поплелись следом, нехотя, как за нимбом чего-то большего, чем просто девушка в плаще.
Мэг уже была в своей комнате — старой, пахнущей затхлой бумагой, засохшими чернилами и чем-то ещё… почти утерянным. Она не включала свет. Только серый отсвет с улицы, просачиваясь сквозь занавески, делал контуры мебели размытыми, как воспоминания из детства.
Она плюхнулась на кровать лицом в подушку, выдохнула — глухо, тяжело. Подушка пахла розмарином и пылью. Всё тело ныло от усталости, и если бы один из этих парней сейчас признался, что он маньяк, она бы, наверное, просто кивнула. Было уже всё равно. Дом казался убежищем, но внутри тоже не было покоя.
Стук шагов. Скрип пола. Кто-то остановился у порога.
Первым зашёл Ален. Он поставил у двери свой выцветший рюкзак, ободранный, с пришитой нашивкой "KISS", которую кто-то вшил криво — скорее всего, не он. Он тяжело опустился на пол, вздохнул, словно только что закончил марафон.
Бен вошёл следом, пнул дверь пяткой и плюхнулся рядом на ковёр. Его штаны промокли на коленях, а носки чавкнули на прощание.
– Ну чё, норм тут у тебя. Уютненько, — сказал он, оглядывая стены, будто примерял обстановку. – Кровать такая… диванная. Мягкая. Базара ноль, я бы тут залип.
Он облокотился на локоть, вытащил из кармана жвачку и сунул в рот, причмокивая. Его манера — нарочито грубая, как броня. Но в ней была и странная откровенность — уличная, прямолинейная.
Тайлер зашёл последним. Он прикрыл дверь, оглядел комнату — взглядом неторопливым, внимательным, будто сканировал пространство. Он не сел, не присел, просто остался стоять, положив руку на косяк.
– Зачем вы увязались за мной?
В комнате повисла пауза. Воздух был густой, как в старом чулане, в который давно никто не заходил. Сквозняк гулял по полу, тихо колыхал края покрывала. Из кухни доносилось еле слышное тиканье настенных часов с облупившейся эмалью — подарок от тёти, которая когда-то жила здесь до того, как "уехала к мужу в Аризону и перестала отвечать на письма".
Бен захихикал. Низко, с носом, будто бы кто-то включил радио на волне “городских сумасшедших”. Потом хрюкнул и откинулся на руки.
– А ты, типа, сразу на вы, да? — Он говорил с лёгким южным акцентом, запинающимся, уличным. – Мы ж, типа, уже в одной лодке, не? Вот этот тип с глазами добряка и челюстью как у твоего папани… — он кивнул на Тайлера. — Ну и ты. Дама с секретами. Как в фильмах по VHS, поняла? Где вначале у всех фейковые имена и каждый врёт. Но мы тут, а не там. Стратмур, детка. Район, где даже собаки смотрят подозрительно.
– Ты можешь раз сказать что-то без своего идиотского рэпа, а? — Он потер висок, рукавом растёр засохшую грязь на коленке. – Ей, наверное, не до твоих философий. Мы вообще… просто пошли. Взяли и пошли. Как бараны. Не знаю, что мы, чёрт подери, делаем.
Тайлер, стоявший у старого комода с облезлой фотографией в рамке — детская Мэг с мамой, обе в светлых платьях на фоне пирога с одной свечкой — только вздохнул. Его пальцы лежали на дереве, но он не трогал снимок.
– Мы пошли, потому что она не верит, — тихо сказал он. – И потому что, может, кто-то когда-то должен был поверить ей.
Мэг завернулась в серый плед с орнаментом оленей. Когда-то он был любимым покрывалом её мамы. Когда-то он пах её духами — "White Shoulders" от Evyan. Теперь — только пылью и временем. Её губы дрогнули.
– Я даже не знаю вас.
– А я, может, и не хочу, чтобы ты знала, — Бен усмехнулся. – Когда мне девять было, мать с батей в Хопкинсвилль поехали. На выходные. Мол, "мы скоро". Машину нашли через три дня. Горела, как свечка на День благодарения. А их — ни слуху. Ни тел, ни записки, ни "прощай, Бенчик". И чё, я должен верить, что они просто… умерли? На кой? Смысл?
Он замолчал, потом поправил кепку, натянутую на затылок, и добавил уже тише:
– С тех пор бабка Марго меня тянет. Слушает свои пластинки, орёт на телевик, как будто он её слышит. Училка бывшая. "Слова — оружие", говорит. Ага. Только мне ножик ближе. В кармане.
Ален фыркнул:
– Вот расскажи ей ещё, что в школу не ходишь потому что "система прогнила". В следующий раз ты ей и про «воображаемого психотерапевта» залей, как бабке.
– Ты лучше скажи, как папкин любимчик стал нытиком на полную ставку, — Бен ему скалился, но без злобы, почти с теплом. – Ты вечно ноешь, но при этом всё равно идёшь, понял? Это уже диагноз, братан.
Ален стал серьёзным и отвёл взгляд от них, начиная ковырять пальцы. Мэг лишь получше закуталась в плед и снова уткнулась лицом в матрас. Матрас был старый, с продавленной пружиной ближе к центру, которая больно упиралась в рёбра, но она не двигалась. Плед пах пылью, табачным дымом и чем-то приторно-сладким, вроде сиропа от кашля. Она знала, что этот запах будет держаться потом на волосах, как след от чужих снов.
Комната, где они устроились, была узкой, с низким потолком и обоями, пожелтевшими от времени. На стене висели старые часы "General Electric", стрелка заедала на цифре семь. Под окном — облупленный стол с кружкой, на которой ещё виднелся логотип "Stucky’s". Коврик у кровати был с орнаментом индейцев навахо, но весь в пятнах — как будто когда-то на него пролили суп и забыли.
Тишина была вязкой, как подгоревшая каша. Только за окном слышался хриплый лай — пес, запертый где-то на заднем дворе, явно давно замёрзший и злой на весь мир.
– Я… щас типа, — пробормотал Бен, резко вставая. – Пойду покурю. Или чё. Свежего воздуха хлебну, ага.
Он натянул капюшон так, будто это могло защитить от слов или мыслей, и хлопнул дверью, оставляя после себя запах мокрых кроссовок и дешёвого дезодоранта. Мэг слышала, как он на ходу поджигал спичку — щёлк, потом шуршание — и снова щёлк.
Ален фыркнул.
– Какой же он дурак. Ему бы с бобиками гонять, а не по домам шляться, — пробормотал он, всё ещё ковыряя ноготь. – Ещё вчера чихал мне в ухо. Я тебе говорю, я точно теперь простужусь. Горло першит, как будто я наждаком сухим дышал. Кто вообще пёрся в этот сраный дом, а? У неё мать недавно умерла, если чё. Мы тут как бы... не к месту.
Он замолчал, будто вдруг осознал, что говорит вслух. Посмотрел на Мэг — коротко, с неловкостью, будто извинялся не словами, а глазами. Потом встал, зашаркал к двери.
– Я воды возьму. Или таблетку. Или… чё-то… — пробурчал он и исчез в коридоре.
Они остались вдвоём.
Тайлер стоял у комода, рассматривая потускневшую фотографию в деревянной рамке. На снимке — женщина в белом халате, с косой, перехваченной чёрной лентой, держит за руку девочку лет восьми. Девочка в платье с кружевами и с лицом, которое сложно спутать — Мэг. Только у той Мэг из прошлого улыбка была настоящей, до скул.
– Ты была на этом снимке маленькой, да? — тихо спросил он. Говорил он всегда как-то... старше. Не по возрасту, но по тону — будто умел слушать ещё до того, как начал говорить. – Я таких рамок давно не видел. У нас дома такие были, когда отец ещё жил с нами.
Мэг промолчала. Плед натянулся до самого подбородка, будто был панцирем.
Тайлер не приближался. Осторожно положил рамку обратно, рядом с пыльной книгой "Кулинарная книга "Хорошее ведение домашнего хозяйства", 1973 год" с вырванной обложкой. На столе лежал резиновый мячик с выбитым логотипом пожарной части округа — напоминание о её отце, внезапное, резкое, как боль в холодных пальцах.
– Я знаю, ты не хочешь, чтобы мы тут были, — сказал он. – Но Бен… он по-своему старается. Ален – вечно ноет, но он не трус. А я… я просто подумал, что ты не должна возвращаться сюда одна. Не в такую погоду. И не с такими мыслями в голове.
Мэг только крепче сжала одеяло над головой, стараясь вообще не вслушиваться в то, что он говорит. Её бессилие угнетало, как будто кто-то привязал кирпич к груди. Она чувствовала, как устала – не от них, не от этой комнаты, а от самой себя. Глаза защипало, нос жгло — те слёзы, что не отпускали с похорон, теперь выходили без разрешения. Тихо, мокро, унизительно.
Тайлер подошёл к кровати и сел рядом, осторожно, будто боялся, что пружина под ним издаст лишний звук. Кровать качнулась, но он не притронулся к ней. Только сидел, сложив ладони в замок, глядя вперёд.
– Знаешь, — сказал он после паузы. – Когда у меня дед помер, я тоже забился в угол. У нас тогда в доме отопление сломалось, и я лежал в спальнике в гараже. Типа ковбой на морозе. Только никакой я не ковбой был. Сопли жевал, как ты сейчас, только по-тихому.
Мэг не ответила, но слегка дёрнула плечом. Он понял, что она слушает, хотя и прячется.
– В гараже пахло бензином и пеплом. Дед там курил втихаря. Мать бесилась, а он говорил: «Ты сначала мою войну пройди, потом командуй». Я так его и запомнил – в кресле, в старом военном плаще, с трубкой. У тебя мать, наверное, другая была. Своя.
Он достал из кармана старый ключ, блестящий, с медным блеском.
– Нашёл у тебя. Наверное, от кладовки. Или чердака. У тебя тут, походу, миллион спрятанных дверей. Как в грёбаном фильме ужасов, — сказал он, усмехнувшись, но без веселья.
Где-то внизу громко чихнул Ален, и раздалось:
– Всё! Я тебе говорил! Я сдохну тут! Меня вирус убьёт! Или плесень! Плесень на потолке — это грибок смерти, я тебе зуб даю!
Бен, видимо, вернулся с улицы — по полу разнёсся звук шлёпанья мокрых носков.
– Слышь, хорош орать, — крикнул он, заходя. – А то Мэг ща тебя тапком в лоб запустит, понял?
– Пусть запускает! Хоть чё-то произойдёт! А то я в этой тишине уже голоса слышу! Тут всё как в морге, а ты…
Мэг засмеялась — громко, судорожно, почти истерично, прижимая плед к лицу. Смех вырвался, как пар из раскалённой кастрюли, — с шумом, болью и каким-то отчаянным облегчением. Сопли смешались со слезами, но ей было всё равно. Она смеялась впервые за, казалось, вечность — так, как не смеялась даже до похорон. Так, как смеялась разве что в детстве, когда мать толкала её на качелях, а ветер щекотал уши, и казалось, что можно взлететь над всеми этими домами с облупившейся краской и чужими криками за заборами.
Тайлер хлопнул её по плечу — спокойно, без суеты, будто знал, что именно сейчас не надо слов. Просто быть рядом. Он немного улыбнулся, но сам не смеялся — держался, как старший брат, наблюдающий, как младшая впервые расплакалась от облегчения.
– Вот, — только и сказал он. – А ты говорила, не умеешь.
В этот момент дверь распахнулась с грохотом — на пороге стоял Бен, с кепкой, сдвинутой набекрень, и пластиковым пистолетом в руке. Следом вошёл Ален, размахивая газетой.
– Ёб твою, она чё, ржёт? — спросил Бен, удивлённо вскинув брови. – Ты ей чё, анекдот рассказал? Или у нас тут, блядь, "Клуб весёлых вдовушек"?
Ален смерил его презрительным взглядом и шмыгнул носом.
– Это истерика. Абсолютно типичная реакция. Прямо по учебнику. Я вам говорил, что надо вызывать специалиста, а не устраивать тут цирк!
Он прошёл мимо, брезгливо оглядывая комнату, как будто это не гостевая спальня, а заразная палата. На полке у окна стояла старая шкатулка с засохшими листьями гинкго — когда-то Мэг собирала их с мамой возле старой школы, рядом с булочной "Henley’s", где пекли лучшие в округе кукурузные булочки.
– Ага, специалиста… — буркнул Бен, откидываясь на спинку кресла. – Ага. Скажем: «Здравствуйте, доктор, мы тут поселились в доме, где призраки, ключи и трупы по субботам. А ещё Ален слышит голоса в вентиляции». Не, ну норм, чего.
– Это не голоса, — огрызнулся Ален. – Это стоны. Очень различимо. Я даже записал!
– Записал он… — Бен вытащил сигарету из зажеванной пачки "Marlboro" и закрутил ею между пальцами. – Ты, если шо, скажи, как тебе таблетки покупать. Есть одна аптечка у бабки. Только там от шизофрении нет, а от поноса — завались.
Мэг засмеялась снова — не так громко, но с той же странной лёгкостью. Она наконец вытерла лицо краем пледа и села, опершись о стену. Щёки горели, в висках стучало, но внутри стало чуть-чуть теплее. Они были странными, шумными, почти невыносимыми… но по-своему настоящими.
– Вы все... придурки, — прошептала она, смотря на них сквозь спутанные пряди волос.
– Ух ты, — фальшиво обиженно сказал Бен. – Это была нежность? Или ты просто хочешь, чтоб я провалился в подпол?
– А там подпол есть, кстати, — вставил Тайлер, поднимаясь с кровати. – Я видел крышку в коридоре. Металлическая, заржавела. Наверное, под домом что-то есть.
– Ну всё, — оживился Бен, – пиздец, теперь ещё и хоррор начинается. Я в подвал не полезу, сразу говорю. Я вообще сюда поесть пришёл. Обед, кстати, вы где видели? Я даже крошки не нашёл.
Мэг попыталась откинуть с лица прилипшие пряди — пальцы запутались в мокрых волосах, она только сильнее всхлипнула и снова хрипло рассмеялась. Слёзы текли сами по себе, горячие, как чай из старой эмалированной кружки, что стояла теперь на прикроватной тумбе. Синие цветочки на белом эмалевом фоне давно облупились, и кружка отдавала ржавчиной по краям, но пахла она корицей.
А теперь — вот они, трое чужих, трое идиотов, шумных и раздражающих. Но... в каком-то странном, необъяснимом смысле — своих.
8 октября 1989 года.
Мэг сидела на полу, укутавшись в тёплый шерстяной плед, пахнущий лавандой и старыми зимами. Пол в её комнате — дощатый, со щелями, в которые проваливался сквозняк — пронизывал ноги, но она не чувствовала холода. Он казался правильным. Как наказание или — наоборот — как что-то, что она заслужила.
За окном продолжал лупить дождь, будто озверевший дирижёр задавал безумный ритм всему городу. Где-то вдалеке, под горкой, размывался свет остановки на углу Брукс и Хартсвелл, но в Стратмур-Виллидж и раньше не спешили чинить уличные фонари — здесь всё, что не ломалось окончательно, считалось пригодным.
Тайлер разливал чай из видавшего жизнь эмалированного чайника — с отбитым носиком и узором красных клубничек. Чай был горький, чуть травяной — он нашёл его в банке с надписью «Luzianne», но настоялся он уже на добрых пятнадцать минут. Печенье — овсяное, сухое, возможно, ещё с прошлого лета. Хлеб — нарезной, но черствый. Джем оказался клубничным, с плотно завинченной крышкой, которую Тайлер открыл ножом.
– Вот, — спокойно сказал он, протягивая чашку Алену. – Сахара нет, зато горячее. Будешь кашлять — хоть горло не разорвёшь.
Ален вздохнул с таким видом, будто ему подали яд.
– Надо было остаться в участке. Там тепло. И клопов, вроде, нет... — Он закашлялся, потом, вытерев нос тыльной стороной руки, буркнул. – А от этого джема у меня, по ходу, изжога начнётся.
– Та ты от воздуха изжогу поймаешь, — фыркнул Бен, откусывая печенье с хрустом, как будто специально громко. Он сидел, раскинув ноги и вечно теребя порванный рукав своей кофты. – Круто же. Атмосфера. Дождь. Тайны. Как в кино. Только без жратвы и нормальных девчонок.
– А я, по-твоему, кто? — Мэг вскинула взгляд, не столько обиженно, сколько устало.
Бен смутился, почесал затылок.
– Не, ну ты норм. Просто... ты ж серьёзная. Как будто уже в ФБР работаешь.
Мэг закатила глаза — не с раздражением, а будто защищаясь от всей этой глупости, что творилась вокруг. Резким движением схватила картонную коробку — старая, из-под обуви, и перевернула её вверх дном.
Содержимое вывалилось на пол. Первым, фарфоровый браслет с поблёкшими цветами, звякнув, покатился под кровать. Затем пыльный блокнот в тканевой обложке — выцвевшая роза на сером фоне, чуть распорот шов. За ним — сложенный вчетверо жёлтый платок с вышивкой «M», за ним — стопка старых фотографий, выцветших, как будто их вываривали в солнце. На одной — женщина в платье, стоящая у старого «Понтиака» с номером из Огайо. На другой — детская рука, держащая плюшевого зайца.
Последним упал стеклянный флакон. Он ударился о дощатый пол и покатился в сторону, оставляя за собой еле заметный след — будто бы духи. Лаванда. Та самая, что въелась в плед, в подушки, в сам воздух этой комнаты. Запах прошлого. Мэг не подняла ни одного предмета. Просто смотрела, как её мамины вещи лежат на холодном полу, чужие и немые, как покойники.
– Во даёт, — первым нарушил тишину Бен, подвинувшись ближе, чтобы получше разглядеть. – Чё, всё, типа реликвии, да? Это чё, серьёзно? — Он потянулся за браслетом, крутанул его на пальце. – Красивенький. Мож, загнать можно. В ломбарде такие штуки норм берут, если втюхать как винтаж.
– Не трогай, — тихо, но резко сказала Мэг. У неё дрогнул голос, и она тут же пожалела, что не смогла удержаться.
– Ой, всё, — пробормотал Ален, всё ещё мрачный, кутаясь в одеяло, которое на нём висело как мешок. – Эти сентиментальности ночью при простуде не лечатся. Где бы воды найти… А лучше — нормальной еды. Это печенье, кстати, не просто старое, оно в прошлом времени. Как и твой браслет, девочка. — Он чихнул и громко высморкался в бумажную салфетку.
– Заткнитесь оба, — спокойно сказал Тайлер. Не резко, но с тоном, от которого обычно замолкают. Он присел рядом с вещами, аккуратно подобрал блокнот. – Это всё, что от неё осталось? — спросил он, не глядя на Мэг.
Мэг кивнула, шмыгнув носом, и только потом осознала, как всё это выглядело со стороны — она на полу, в пледе, с кучей маминых вещей перед собой, а вокруг трое почти незнакомых мальчишек, один кашляет, второй шутит, третий просто смотрит — внимательно, слишком взрослым взглядом.
Сквозняк из-под двери гнал по полу запах мокрой древесины. Дождь за окном не утихал, казалось, он не просто лил, а стучал по крыше кулаками — как будто кто-то пытался пробиться внутрь. Где-то в стенах потрескивали старые трубы. В доме было жарко, и даже воздух казался влажным, как в бане. Мэг скинула плед с плеч — влага, жар, усталость, всё давило, и одновременно парализовало.
– Почти всё, — прошептала Мэг. Голос предательски дрогнул. – Папа сжёг её записи. В камине. Сказал, что они никому не нужны. А это я спрятала… тогда, после…
Она не договорила. Мальчишки молчали, даже Ален — словно кто-то выключил в нём звук.
– Папа не имел права.
– Он пожарный, — глухо ответила Мэг. – Говорит, что огонь — лучший способ забыть.
– Ёб твою, — буркнул Бен, не то в сочувствие, не то просто так. Он почесал лодыжку, запустив руку под подкатанные спортивные штаны, потом резко выпалил: – А твоя мать… ну, чё, правда?
– Бен! — Тайлер посмотрел на него строго, и тот сразу занервничал.
– Да я не со зла! Просто, ну, все ж базарят, типа, ванна и всё такое. А если она боялась воды… ну, не сходится ж, правда?
Мэг стиснула зубы. Это было как щелчок — Бен, этот гоповатый, громкий, вечно жующий что-то, зацепил именно ту нить, которую она сама боялась тронуть.
– Она не могла… сама, — выдохнула она. – Она панически боялась ванн.
– А таблетки? — хрипло спросил Ален, ковыряя ногтем краешек деревянного пола. – Я слыхал, та Кармайкл и ещё какая-то… соседка… давали бабам тут фенобарбитал. Ну, чтоб «успокоиться». У нас в Луисвилле за такое сажают. Если кто не умер.
– Элси Клейборн, — отозвалась Мэг. – Кармайкл говорит, что она уехала «навестить сестру». Только её сестра погибла пару лет назад.
– Охренеть, — протянул Бен. – У вас тут в деревне, как в триллере. Щас только копа-маньяка не хватает.
Бен икнул, громко и с каким-то даже вызовом, словно показывал, что ему всё это не в новинку. Намазал джем на печенье тыльной стороной ножа и вгрызся, хрустнув с наслаждением.
Тайлер сидел чуть в стороне, ближе к окну, где стена пускала холодный сквозняк — в той самой щели, откуда пахло мокрой штукатуркой и гвоздикой. Он обвёл что-то на старой карте жёлтым фломастером и выудил из рюкзака потёртый блокнот с мягкой обложкой. На нём был нарисован медведь — детский, мультяшный, не по возрасту. Но никто не стал спрашивать.
– Получается, подозреваемые — это Кармайкл и Элси Клейборн? — спокойно сказал Тайлер, не поднимая головы, но голос был уверенный, старший, как будто всё это — не спонтанное собрание, а операция.
Он подчеркнул что-то ещё, аккуратно. Лист в блокноте скрипнул под давлением ручки. В комнате повисло молчание, нарушаемое только дождём — теперь он не просто бил по крыше, он барабанил, будто кто-то снаружи рвал ногтями стены.
Бен оглянулся и фыркнул, вытирая крошки с губ.
– Ну Кармайкл — да, базарят, та ещё змея. Я как-то с её сыном играл в бейсбол — он, правда, рохля, но мать его... жуткая. Всегда с окна пялится, как сова. И кофе у неё на вкус, как будто в нём помер кто. — Он рассмеялся, но тут же закашлялся.
Ален заёрзал, прижимая одеяло к плечам, будто надеясь спрятаться в нём с головой.
– Клейборн, Кармайкл… да хоть вся эта ваша улица. Всё равно тут все сумасшедшие. У нас в Луисвилле тоже были такие: «дамы», блин, с таблетками. Я слышал, одна в мэрии даже писала жалобы, что её собака разговаривает. — Он громко втянул нос, зашипел, высморкался и пробормотал, поджимая губы: — Простыну бы, хоть одну, чистую.
Мэг смотрела на них, не участвуя. Отстранённо. Как будто стояла по ту сторону стекла. Лишь плед, соскользнувший с плеча, снова напоминал — она здесь. Она всё это слышит. Она всё это начала.
– Есть ещё один, — тихо сказала она. Голос был ровным, но в нём дрожал металл, как у ржавого ножа. – Профессор Келли. Из Хейвенсвилля.
Тайлер поднял взгляд.
– Кто это?
Мэг опустила глаза. Вспомнила фотографию — не ту, что выцвела, а ту, которую мать держала в блокноте между страниц, как закладку. Молодой мужчина с тёмными волосами и пронзительным взглядом. Слишком чистый для этого мира.
– Мама работала с ним. Она уехала туда, в Хейвенсвилль, как ассистентка — в лабораторию при университете. Тогда она ещё носила фамилию Трюффо. Она влюбилась в него, — Мэг говорила медленно, будто проверяя каждое слово на вкус. – А он… сказал, что она путает науку с чувствами. И отослал её домой.
– И она уехала сюда?
– В Стратмур, да. Здесь встретила отца. Всё вроде бы стало нормально… пока за год до смерти она не начала говорить, что хочет вернуться. В Хейвенсвилль. Просила Жака, Лили, Кармайкл... Свозить её туда. Говорила, что там есть свидетель.
– Свидетель чего? — буркнул Ален, не дождавшись логической развязки. – Типа, измены? Или чего похуже?
– Не знаю, — прошептала Мэг. – Но я видела письмо. Она писала ему. Профессору. А потом сожгла. Как и все свои записи.
Тайлер аккуратно вывел в блокноте имя: Келли. Чернила растеклись на влажной бумаге, и он провёл по ним пальцем, будто закрепляя — на всякий случай. Блокнот пах чернилами, дешёвым табаком и дождём, потому что он всегда таскал его в кармане куртки, даже когда шел под ливнем.
Мэг наблюдала, как он пишет, и в груди — где раньше только гудел глухой холод, тяжёлый, как камень под водой, — что-то шевельнулось. Нечто тёплое, живое. Нечто невыразимое. Будто рядом с ней кто-то встал — не чтобы пожалеть, не чтобы обнять, а просто чтобы быть. Услышать. Поверить.
До этого момента всё, что она говорила, отскакивало от людей, как дождь от стекла: её слова называли «воспоминаниями на нервах», «тоской по матери», «надуманным». А они… Они собрались в этом пекле, под светом настольной лампы с облупленным абажуром и синим пятном на проводе, именно потому, что верили ей. Не просто слушали — верили.
– Ты чё, весь справочник запишешь? — буркнул Бен, закидывая ноги на коробку с журналами «Popular Mechanics». – Этот Келли чё, тоже зомби теперь, как муж Элси?
Тайлер не поднял глаз.
– Он — человек из прошлого её матери. Всё, что связано с ней, — важно. Мы не знаем, где началось, значит, не знаем, где кончается. Так что записываю всё, что может быть зацепкой.
Ален, сидевший в углу с кружкой вязаного чая, который они развели из какого-то травяного пакетика, зашипел, как старый радиоприёмник.
– Зомби… зомби… Только не начинайте. Лучше скажите, где мне тут носки сушить, я весь промок. Эти тапки — тряпка, а не обувь. И вообще, может, это просто двойник был. Я такое по «Unsolved Mysteries» видел.
Мэг подняла глаза. Слова застревали в горле, но она знала — если не скажет сейчас, не скажет никогда.
Она положила ладонь на пол, словно чтобы ощутить опору.
– Я видела Вернона Клейборна, — тихо сказала она. – После его похорон.
Тишина упала резко, как стекло.
Бен выронил печенье.
– Не гони, — выдохнул он. – Его же закопали. У церкви. Я даже видел — гроб, венки, всё как положено.
Мэг кивнула. Она тоже была там. На похоронах. Сидела на краю, рядом с Элси, которая не плакала ни разу — только теребила платок, как будто боялась, что он исчезнет, если отпустить.
– Пару дней назад я зашла к ней. Принести слова соболезнования… — Мэг говорила спокойно, почти отрешённо. – А когда я постучала и дверь открылась — передо мной стоял он. Вернон. Грязный. В тапках. С газетой в руках.
– Газетой?! — всхлипнул Ален. – Какой газетой?!
– «Courier-Journal». Выпуск от того же дня. Он был жив. Он даже узнал меня и проводил на кухню.
Бен вскочил.
– Да ну нах. Я бы убежал сразу. Я, блин, своего дядю видел как-то на кухне через месяц после того, как его кремировали. Но это был сон. Я спал. Я орал, но спал.
– Элси не удивилась, — перебила его Мэг. Голос её стал чуть тише. – Она не испугалась. Просто взяла меня за плечо, подвела к двери… и сказала, что я ошиблась адресом. Потом захлопнула дверь. А за окном я ещё минуту видела, как они обедают. Как будто ничего не случилось.
Тайлер аккуратно откинул с лица каштановые вьющиеся волосы, коротко вдохнул и снова наклонился над блокнотом, сделав пометку ручкой — чётко, под углом, в своём странном, аккуратном почерке, больше похожем на почерк медбрата, чем подростка. Он не торопился — казалось, даже дыхание у него было ровным, взрослым. Свет лампы, тусклый, с жёлтым оттенком, скользил по его скуле, по отросшей щетине, делая его старше своих, вероятно, восемнадцати.
Толстяк Бен продолжал бубнить себе под нос что-то про «дурдом» и «понаехали», вороша вещи на полу. Его пальцы, ободранные, с чёрной грязью под ногтями, хватались за каждую тряпку с азартом мародёра. Короткие тёмные волосы топорщились, губа была рассечена — будто совсем недавно. От него пахло мокрой синтетикой и жеваной мятной резинкой.
Мэг смотрела не на вещи. Она смотрела на Тайлера.
Он выглядел так, будто сюда не принадлежал. Как гость из соседней, более счастливой жизни. Широкие плечи, загорелая кожа, волосы как у героя с рекламы “Crest”, лёгкая кофта с выцветшим логотипом, джинсы. Улыбка, почти всегда на грани, чуть ироничная, будто он знал что-то больше, чем говорил.
– Как вы вообще… — начала она, чуть неуверенно. – Ну, как познакомились?
Бен усмехнулся.
– В коповке, где ж. На допросе. Этот, — он кивнул на Алена, – вечно нытьё включает, а я один за троих отвечай.
Ален поднял глаза, в которых будто всегда был лёгкий блеск обиды.
– Я не ныл. Я просто сказал, что ты дебил. Это разные вещи, между прочим.
Он был худой до болезненности, в футболке, которая висела на нём, как на вешалке. Скулы острые, как у чёрно-белых киношных злодеев. Лицо уставшее, с синяками под глазами, и нос, будто когда-то неудачно сложенный обратно.
– Он стуканул, — сказал Бен. – Первый же день. “Это всё Бен, он меня заставил”. Никакой братвы у нас не было, ты поняла? Этот, — он ткнул пальцем в Тайлера, – ввалился уже потом, когда нас почти отпустили. Типа спасать мир.
Тайлер не ответил. Он просто смотрел на блокнот, водя ручкой по стрелке между словами “Подозреваемые" и “Келли”. Ладони у него были ровные, чуть обветренные. Как у тех, кто работает руками, но делает это по собственной воле.
Посреди круга из подростков на полу лежали вещи. Зачесанный гребешком свёрток писем, обрывки газетных вырезок, ключи от машины, записки, визитки. Всё это пахло пеплом и затхлой бумагой, как старые библиотеки, в которых всё, что ты найдёшь, будет не для тебя.
Бен в очередной раз сунул руку внутрь, нащупал что-то плотное.
– О, мамзель, у тебя тут трофеи, — сказал он с ухмылкой и вытащил мятый прямоугольник с приколотым ключом. – “Фэйрвэй Инн”, Дикси Хайвей. И вот, ключик с номером. Двенадцать.
Он покрутил бирку, как будто это было просто игрушкой, а не чьим-то последним следом.
Мэг удивлённо вскинула брови. Она будто бы оступилась в знакомой комнате: визитка точно не лежала здесь раньше. Она перерывала эту коробку десятки раз. В кладовке. На полу своей комнаты. В кухне. Снова и снова, как будто могла пересобрать мать из этих разрозненных обломков — и в каждом, даже в сломанной зажигалке, был след её запаха, почерка, выбора.
Она взяла визитку двумя пальцами, осторожно, как берут найденное на дороге кольцо. Бумага мягкая, края немного распушились. От неё пахло пылью, табаком и, возможно, чем-то, что раньше было одеколоном.
Логотип мотеля был напечатан золотой краской, уже потускневшей. Под ним — номер телефона с кодом 502, а ниже размашистым почерком фиолетовыми чернилами — “Комната 12, регистр. на Келли”.