Глава 18.
Глава 18.
СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ. КАТИН ПОРТРЕТ.
Однажды, проходя со мною по Собачьей Площадке, Катя сказала:
- Здесь живет Ромашов.
И указала на серовато-зеленый дом, кажется ничем не отличавшийся от своих соседей по правую и по левую руку. Но и тогда и теперь что-то неопределенно подлое померещилось мне в этих облупленных стенах.
Под воротами не висел, как до войны, список жильцов, и мне пришлось зайти в домоуправление, чтобы узнать номер квартиры.
И вот что произошло в домоуправлении: паспортистка, сердитая старомодная дама в пенсне, вздрогнула и сделала большие глаза, когда я спросил ее о Ромашове. В маленькой дощатой комнатке стояли и сидели люди в передниках, очевидно дворники, и между ними тоже как бы прошло движение.
- А вы бы ему позвонили, - посоветовала паспортистка. - У него как раз вчера телефон включили.
- Да нет, лучше я так, без звонка, - возразил я улыбаясь. - Это будет сюрприз. Дело в том, что я его старый друг, которого он считает погибшим.
Кажется, ничего особенного не было в этом разговоре, но паспортистка неестественно улыбнулась, а из соседней, тоже дощатой комнаты вышел очень спокойный молодой, с медленными движениями человек в хорошенькой кепке и внимательно посмотрел на меня.
Нужно было вернуться на улицу, чтобы зайти в подъезд, и у подъезда я немного помедлил. Оружия не было, и, может быть, стоило сказать несколько слов милиционеру, стоявшему на углу. Но я передумал: «Никуда не уйдет».
Ни одной минуты не сомневался я, что он в Москве, вероятно не в армии, а если в армии, все равно живет на своей квартире. Или на даче. По утрам он ходит в пижаме. Как живого, увидел я перед собой Ромашку в пижаме, после ванны, с торчащими желтыми космами мокрых волос. Это было видение, от которого лиловые круги пошли перед моими глазами. Нужно было успокоиться, то есть подумать о другом, и я вспомнил о том, что в семнадцать часов Р. будет ждать меня в Гидрографическом управлении.
- Кто там?
- Можно товарища Ромашова?
- Зайдите через час.
- Может быть, вы позволите мне подождать Михаила Васильевича? - сказал я очень вежливо. - Второй раз, к сожалению, не смогу зайти. Боюсь, он будет огорчен, если наша встреча не состоится.
Цепочка звякнула. Но ее не сняли, напротив - надели, чтобы, приоткрыв дверь, посмотреть на меня. Снова звякнула - вот теперь сняли. Но еще какие-то запоры двигались, железо скрежетало, звенели ключи. Старый человек в широких штанах на подтяжках, в расстегнутой нижней рубахе впустил меня в переднюю и, сгорбившись, недоверчиво уставился на меня. Что-то аристократически надменное и вместе с тем жалкое виднелось в этом сухом, горбоносом лице. Желто-седой хохол торчал над лысым лбом. Длинные складки кожи свисали над кадыком, как сталактиты.
- Фон Вышимирский? - спросил я с недоумением. Он вздрогнул. - То есть не «фон», но все равно, Вышимирский. Николай Иваныч, не правда ли?
- Что?
- Вы не помните меня, уважаемый Николай Иваныч? - продолжал я весело.
- Я же был у вас.
Он засопел.
- У меня было много, тысячи, - хмуро сказал он. - За стол садилось до сорока человек.
- Вы работали в Московском драматическом театре и еще носили такую куртку с блестящими пуговицами. Мой приятель Гриша Фабер играл рыжего доктора, и Иван Павлыч Кораблев познакомил нас в его уборной.
Почему мне стало так весело? Как хозяин, стоял я в квартире Ромашова. Через час он придет. Я немного подышал полуоткрытым ртом. Что я сделаю с ним?
- Не знаю, не знаю! Как фамилия?
- Капитан Григорьев, к вашим услугам. Вы что же, теперь живете здесь? У Ромашова?
Вышимирский подозрительно посмотрел на меня.
- Я живу там, где прописан, - сказал он, - а не тут. И управдом знает, что я живу там, а не тут.
- Ясно.
Я вынул портсигар, весело хлопнул по крышке и предложил ему папиросу. Он взял. Двери в соседнюю комнату были открыты, и все там было чистое, светло-серое и темно-серое - стены и мебель: диван, перед ним круглый стол. И даже чей-то большой портрет над диваном был в гладкой светло-серой раме. «Все в тон», - тоже очень весело подумалось мне.
- Какой Иван Павлыч? Учитель? - вдруг спросил Вышимирский.
- Учитель.
- Ну да, Кораблев. Это был отличный человек, превосходный. Валечка учился у него. Нюта нет, она кончила женскую гимназию Бржозовской. А Валечка учился. Как же! Он помогал, помогал... - И на старом усатом лице мелькнуло бог весть какое, но доброе чувство.
Притворно спохватившись, старик пригласил меня в комнаты - мы еще стояли в передней - и даже спросил, не с дороги ли я.
- Если с дороги, - сказал он, - то в военной столовой по командировке можно за гроши получить вполне приличный обед с хлебом.
Он еще трещал что-то, я не слышал его. Пораженный, остановился я на пороге. Это был Катин портрет - над диваном в светло-серой раме, - великолепный портрет, который я видел впервые. Она была снята во весь рост, в беличьей шубке, которая так шла к ней и которую она шила перед самой войной. И еще хлопотала, чтобы попасть к какой-то знаменитой портнихе Манэ, и еще сердилась на меня за то, что я не понимал, что шапочка должна быть тоже меховая и такая же муфта. Что же это значит, боже мой?
По меньшей мере, десять мыслей, толкая друг друга, встали передо мной, и в том числе одна, настолько нелепая, что теперь мне даже стыдно вспомнить о ней. О чем только не подумал я, кроме правды, которая оказалась еще нелепее, чем эта нелепая мысль!
- Признаться, я никак не ожидал встретить вас здесь, Николай Иваныч, - сказал я, когда старик сообщил, что после театра он поступил в психиатрическую, тоже в гардероб, и его уволили, потому что «сумасшедшие незаконно объявили завхозу, что он крадет суп и кушает его по ночам». - Что же, вы работаете у Ромашова? Или просто поддерживаете знакомство?
- Да, поддерживаю. Он предложил мне помочь в делах, и я согласился. Я служил секретарем у митрополита Исидора, и не скрываю этого, а напротив, пишу в анкетах. Это была огромная работа, огромный труд. Одних писем в день мы получали полторы тысячи. Здесь тоже. Но здесь я работаю из любезности. Я получаю рабочую карточку, потому что Михаил Васильевич устроил меня в свое учреждение. И в учреждении известно, что я работаю здесь.
- А разве Михаил Васильевич теперь не в армии? Когда мы расстались, он носил военную форму.
- Да, не в армии. Как особо нужный, не знаю. У него броня до окончания войны.
- Что же это за письма, которые вы получаете?
- Это дела, очень важные, - сказал Вышимирский, - крайне важные, поскольку мы имеем задания. В настоящее время нам поручено найти одну женщину, одну даму. Но я подозреваю, что это не задание, а личное дело. Любовь, так сказать.
- Что же это за женщина?
- Дочь исторического лица, которое я прекрасно знал, - с гордостью сказал Вышимирский. - Может быть, вы слышали, - некто Татаринов? Мы разыскиваем его дочь. И давно бы нашли, давно. Но страшная путаница. Она замужем, и у нее двойная фамилия.