Глава 6.
Глава 6.
СНОВА ПЕРЕМЕНЫ.
Быть может, я не пошел бы к Татариновым, если бы Катя не пообещала мне показать книги и карты капитана. Я посмотрел маршрут, и оказалось, что это тот самый: знаменитый «северо-восточный проход», который искали лет триста. Наконец шведский путешественник Норденшельд прошел его в 1871 году. Без сомнения, это было не очень просто, потому что минуло еще двадцать пять лет, прежде чем другой путешественник - Велькицкий - повторил его путь, только в обратном направлении. Словом, все это было очень интересно, и я решил пойти...
Ничего не переменилось в квартире Татариновых, только вещей стало заметно меньше.
Исчезла, между прочим, картина Левитана, которая мне когда-то так понравилась, - прямая, просторная дорога в саду и сосны, освещенные солнцем. Я спросил у Кати, куда она делась.
- Подарили, - коротко отвечала Катя.
Я промолчал.
- Николаю Антонычу, - вдруг язвительно добавила Катя, - он обожает Левитана.
Должно быть, Николаю Антонычу подарили не только Левитана, потому что в столовой вообще стало как-то пустовато. Но морской компас по-прежнему стоял на своем месте, и стрелка по-прежнему показывала на север.
Никого не было - ни Марьи Васильевны, ни старушки.
Потом старушка пришла. Я слышал, как она раздевалась в передней и жаловалась Кате, что все опять стало дорого: капуста шестнадцать копеек, телятина тридцать копеек, поминанье сорок копеек, яйца рубль двадцать копеек.
Я засмеялся и вышел в переднюю.
- Нина Капитоновна, а лимон?
Она обернулась с недоумением.
- Лимон мальчишки не утащили?
- Саня! - сказала Нина Капитоновна и всплеснула руками.
Она потащила меня к окну, осмотрела со всех сторон и осталась недовольна.
- Короток, - сказала она с огорчением. - Не растешь.
Она побежала в кухню - поставить молоко на примус - и через несколько минут вернулась обратно.
- Лимон вспомнил, - сказала она и засмеялась. - А что ж! И тащат!
Она стала совсем старенькая, согнулась и похудела. Знакомая безрукавка зеленого бархата висела на ней, худые плечи торчали. Но у нее по-прежнему был бодрый, озабоченный вид, а сейчас еще и веселый. Она очень обрадовалась мне, гораздо больше, чем я думал.
- Говорят, надо сырую гречу есть, - уверенно сказала она, - и вырастешь. У нас в Энске попик был. Вот какой! Все гречу ел.
- И вырос? - серьезно спросила Катя.
- Не вырос, а у него голос гуще стал. А прежде был писклявый-писклявый.
Она засмеялась и вдруг вспомнила о молоке.
- Ах! Убежало!
И она сама убежала.
Мы с Катей долго смотрели на книги и карты капитана. Здесь был Нансен
- «В стране льда и ночи», потом «Лоции Карского моря» и другие. В общем, книг было немного, но все до одной интересные. Очень хотелось попросить что-нибудь почитать, но я, разумеется, прекрасно понимал, что это неудобно. Поэтому я удивился, когда Катя вдруг сказала:
- Возьми что-нибудь, хочешь?
- А можно?
- Можно, - не глядя на меня, отвечала Катя.
Я не стал особенно размышлять, почему именно мне оказано такое доверие, а принялся, не теряя времени, отбирать книги. Ужасно хотелось взять все, но это было невозможно, и я отобрал штук пять. Среди них была, между прочим, брошюра самого капитана. Она называлась: «Причины гибели экспедиции Грили».
Я пришел к Татариновым нарочно с таким расчетом, чтобы не застать Николая Антоныча: в это время всегда происходило заседание педагогического совета. Но, должно быть, заседание отменили, потому что он вернулся домой. Мы с Катей так заболтались, что не слышали звонка, и вдруг в соседней комнате раздались шаги и солидный кашель. Катя нахмурилась и захлопнула дверь.
Почти в ту же минуту дверь открылась, и Николай Антоныч появился на пороге.
- Я тысячу раз просил тебя, Катюша, не хлопать так громко дверьми, - сказал он. - Тебе пора отвыкать от этих привычек...
Конечно, он сразу увидел меня, но ничего не сказал, только немного прищурил глаза и кивнул. Я тоже кивнул.
- Мы живем в человеческом обществе, - мягко продолжал Николай Антоныч. - И одной из движущих сил этого общества является чувство уважения друг к другу, Ведь ты же знаешь, Катюша, что я не выношу громкого хлопанья дверьми. Остается подумать, что ты сделала это нарочно. Но я не хочу этого думать, да, не хочу...
И так далее, и так далее.
Я сразу понял, что он мелет эту галиматью, просто чтобы позлить Катю. Но прежде, помнится, он не осмеливался так разговаривать с ней.
Он ушел наконец, но нам уже расхотелось смотреть книги капитана. Кроме того, все время, пока Николай Антоныч говорил, Катя стояла спиной к столу, на котором лежали книги. Он ничего не заметил. Но я-то понял, в чем дело: он не должен знать, что она позволила мне взять эти книги.
Словом, настроение было испорчено, и я стал собираться домой. Жаль, что я не ушел в ту же минуту! Я замешкался, прощаясь с Катей, и Николай Антоныч вернулся.
- Возможно, что ты обиделась, Катюша, - начал он снова. - Напрасно! Ты, без сомнения, отлично знаешь, что я желаю тебе добра и как человек, и как педагог.
Он, мельком взглянул на меня, сморщился и неприятно потянул носом воздух.
- Другое дело, если бы ты была для меня совершенно чужим человеком! Но ты - дочь моего покойного любимого брата. Ты дочь человека, которому я пожертвовал всем - не только всем своим достоянием, но, можно сказать, и самой жизнью.
Я подумал, что Николай Антоныч с каждым годом жертвует покойному брату все больше и больше. Прежде речь шла только о поддержке, «как нравственной, так и материальной». Теперь, оказывается, он отдал ему всю жизнь.
- Вот почему, - продолжал Николай Антоныч, - я готов тысячу раз повторять тебе одно и то же, Катюша! Я устал после трудового дня, я имею право на отдых, а вот, видишь же, говорю, с тобой, стараюсь внушить тебе то, что ты давно должна была усвоить сама как по возрасту, так и по развитию.
Катя молчала.
Я видел, как ей это трудно! Но у нее была сильная воля.
Я не мог уйти, прежде чем он кончит. Кроме того, пришлось бы уйти без книг. Поэтому я сел. Я вовсе не думал его обидеть, а просто устал стоять. Но он обозлился.
- Я напомню тебе, Катюша, - ровным, мягким голосом продолжал он, - одну известную римскую поговорку: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Если ты считаешь возможным водить дружбу с человеком, которому не приходит в голову, что, прежде чем сесть, он должен предложить стул своему педагогу, тогда...
И Николай Антоныч беспомощно раскинул руки.
Я немного смутился - именно потому, что сделал это, вовсе не думая его обидеть. Но тут не выдержала Катя.
- Этомое дело, с кем я дружу! - быстро ответила она и покраснела.
Надо прлагать, что Нина Капитоновна была где-нибудь поблизости, может быть, даже за дверью, потому что, как только Катя сказала это, она сейчас же вошла и захлопотала, захлопотала. Молоко вскипело, не хочет ли Николай Антоныч кофе? А то она только что с базара пришла и до обеда далеко... Похоже было, что ей не в первый раз приходится прекращать эти - ссоры! Катя слушала ее, упрямо опустивголову, Николай Антоныч - вежливо, но снисходительно...
Я дождался, пока они ушли, и простился с Катей. Я вернулся домой с тяжелым чувством. Мне было жаль их - Марью Васильевну, старушку и Катю, Перемены в Доме Татариновых ужасно не понравились мне.