8 часть
Ночь после того разговора я не спала. Адреналин, выплеснувшийся в пустом коридоре, сменился леденящей трезвостью. Что я наделала? Я показала клыки. Нарушила главное правило: оставаться невидимой, незаметной, нечеловечной. Я вступила в диалог. Более того — я вступила в конфронтацию. И, что хуже всего, в сочувственную конфронтацию.
Утро в Сузуке встретило меня хмурым небом и влажным ветром. Первая мысль — отпроситься, сославшись на болезнь. Увильнуть от неизбежной встречи. Но это была бы капитуляция. Признание слабости. А «сорвиголова» из Москвы не отступала. Да и тихая мышка уже научилась за эти месяцы держать удар.
Я надела свою униформу — бежевое и черное, собрала волосы в тугой пучок, нанесла бесцветную помаду. В зеркале смотрела на меня бледная, серьезная девушка с тщательно выстроенными стенами в глазах. Маска была на месте. Но под ней бушевала буря.
На утреннем брифинге с инженерами я заняла свое обычное место в углу. Шарль вошел через пару минут. Он выглядел... обычным. Сосредоточенным, немного невыспавшимся, что для гонщика перед квалификацией было нормой. Его взгляд скользнул по мне — быстрая, деловая оценка присутствия необходимого персонала. Никакой паники, никакого стыда, никакого немого вопроса. Ничего.
Часть меня испытала облегчение. Другая — странное разочарование. Неужели это было настолько незначительно для него? Очередная эмоциональная вспышка, которую можно забыть с рассветом?
Брифинг начался. Обсуждали данные с вчерашних практик, прогноз погоды, стратегию на квалификацию. Я вела записи, мой мозг автоматически переключался в рабочий режим. Но периферией зрения я ловила каждое его движение. Как он потирает пальцем переносицу, когда устает. Как его нога слегка покачивается под столом от нервной энергии. Раньше я просто фиксировала эти детали как часть его поведенческого портрета. Теперь же каждое движение было... наполненным смыслом. Признаком того живого, измученного человека, которого я видела ночью.
Когда обсуждение подошло к концу и все стали расходиться, он задержался, просматривая что-то на планшете. Я собирала свои вещи, стараясь делать это бесшумно.
— Рина.
Он назвал мое имя тихо, не поднимая головы от экрана. Так, что только я могла расслышать.
Я замерла.
— Да, месье Леклер?
— Сегодня, во время подхода прессы после квалификации, — он наконец поднял глаза. В них не было вчерашней бури. Была спокойная, четкая инструкция. — Будьте готовы к провокационным вопросам. После Монцы и... вчерашних слухов в паддоке, некоторые могут попытаться копнуть.
«Вчерашние слухи». Значит, та девушка, София, говорила с кем-то еще. Или их видели. Его мир трещал по швам, и он знал об этом.
— Я всегда готова, — ответила я нейтрально.
— Я знаю, — сказал он. И в этих двух словах прозвучало нечто большее, чем простая констатация. Это было признание. Признание того, что он знает, на что я способна. Не как на функцию, а как на союзника. — Спасибо.
Он кивнул и вышел. Я осталась стоять с ноутбуком в руках, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Этот тихий, деловой обмен был опаснее любой ночной истерики. Это был код. Подтверждение того, что ничего не забыто. И что мы теперь связаны этим знанием — его и моим.
Квалификация прошла в нервном, судорожном ритме. Погода менялась каждые пять минут. Шарль боролся, выжимал из машины все, что можно, и в итоге поставил ее на четвертое место. Хорошая позиция для завтрашней гонки. Когда он вышел из машины после финиша, его лицо выражало не радость, а grim determination — мрачную решимость. Он сделал свою работу.
Пресс-подход был, как он и предсказывал, напряженным. Среди стандартных вопросов о трассе и ощущениях прозвучал один, от британского журналиста с хищным блеском в глазах:
— Шарль, в паддоке ходят разговоры, что ваша личная жизнь может отвлекать вас от работы. Как вы обеспечиваете баланс, особенно после таких сложных уик-эндов, как Монца?
Я перевела вопрос, сохраняя ледяную нейтральность. Шарль даже не дрогнул.
— Моя личная жизнь остается личной, — ответил он, глядя прямо в камеру. — А моя работа здесь, на трассе. Сегодня я показал неплохой результат. Это единственное, что должно вас интересовать. Следующий вопрос.
Это была не защита. Это была контратака. Чистая, жесткая, профессиональная. Журналист, не ожидавший такой резкости, отступил.
Позже, когда мы шли обратно к трейлерам, он на шаг замедлил ход, позволив мне поравняться с ним.
— Видите? — тихо бросил он мне на французском. — Всегда «следующий вопрос». Всегда вперед. Никаких пауз.
— Это эффективно, — так же тихо ответила я.
— Это единственный способ выжить.
Вечером я получила письмо от Джеймса с планами на завтра и сухой благодарностью за «сдержанную работу сегодня». Система одобряла мое поведение. Система ничего не заметила.
Лежа в постели, я смотрела на потолок. Я думала о его фразе: «единственный способ выжить». И о своей роли в этом выживании. Я была больше, чем переводчик. Я стала частью щита. Частью системы, которая защищала его от последствий его же собственной жизни.
Моя подруга Элина как-то сказала, что я «айти-гангстер в юбке». Сейчас же я чувствовала себя кибернетиком, вживившимся в нервную систему огромного, раненого зверя по имени «Формула-1». Я чувствовала каждый его нервный импульс, каждый всплеск боли, каждую попытку сбежать. И вместо того, чтобы отключиться, как полагалось бы машине, я... сопереживала.
Это был неверный путь. Это вело к краху. Я должна была снова надеть маску не просто тихой мышки, а глухой и слепой. Но знала, что не смогу. Потому что теперь я видела его. И он видел меня.
Накануне гонки в Сузуке я поняла одну простую и ужасную вещь: самая рискованная гонка начиналась не на трассе. Она начиналась в тишине между нами. И у меня не было ни карты, ни правил для этого заезда.