24 глава
— Кто сказал?!
— Да неважно. Она уже пожалела. Просто… я не знаю, как это объяснить. Иррациональное чувство. Сильное. Очень сильное. Мне хотелось вычеркнуть из жизни все, что связывало с твоим отцом, с тобой, с Иванченко. Я почему-то думал, что едва все случится, мы с Машкой заживем счастливо и спокойно.
— Получилось?
— Неа. Получилось еще хреновее.
— Дурак.
— Да, наверное. Из-за меня часто страдают люди вокруг. Сын не прожил и пары часов, бывшую девушку убили, сестра потеряла зрение и карьеру. Иногда я думаю, что лучше отдать тебе Машку, пока не случилось беды. Только не могу себя заставить от нее отказаться, хотя и знаю, что однажды она заплатит по моим счетам.
— Не говори так.
— Выбери с ней платье на утренник. Она только о нем и говорит. Хочет платье, корону со снежинками и волшебную палочку. Подберешь?
— Угу.
Я готов так сидеть бесконечно долго, слушать ее дыхание сквозь заложенный от слез нос, указательным пальцем будто между делом поглаживать коленку и вдыхать запах. Запах, от которого будто переносишься куда-то далеко, в теплое приятное место.
В креманке лежит эскимо, от которого я с удовольствием откусываю кусочек.
— Ты что, мое мороженое жрешь? — тут же поднимает голову Юлька.
— Да я откусил просто. На.
Сую ей под нос лакомство, но она морщится.
— Ты его облизал!
— Не облизал, а откусил, сбоку! Вот, вторая половина девственно чистая. Да и какая разница? Ты со мной целовалась, там куда больше слюней, чем на укушенном мороженом.
— Ага, целовалась… на глазах всего театра, Олега и твоей этой… коллеги.
— Хочешь, я ему позвоню?
— Пригласишь досмотреть спектакль?
— Расскажу, о чем мы говорили и что я тебя поцеловал. Дам дружеский совет пригласить тебя куда-нибудь еще раз и постараюсь не перекусить провод и не сломать ему обе ноги.
— Нет уж. Не надо никому звонить. Я вас потом по моргам опознавать не собираюсь. Я сама с ним поговорю. А ты поговори со своей Татьяной. Ей, так-то, тоже мало приятного сидеть в одиночестве.
Я машу рукой, а Юля высвобождается из моих рук — к великому сожалению.
— У нее праздничное агентство, я обещал ей заказ на корпоратив, если она придет со мной.
— Тогда отвези меня домой. Я хочу спать и… мне надо осмыслить новую информацию. Разузнай, если что-то сможешь, об Азалии Коваль. Почему Иванченко сменила имя и как с ней связан мой отец… помимо патологического желания любыми способами разобраться с обидчицей дочери.
— Ты уверена, что хочешь знать?
Юля тяжело вздыхает, и мне становится ее жалко. Знакомое чувство: когда привычный мир рушится, а ты стоишь на руинах и понятия не имеешь, что делать дальше.
— Уверена. Выясни.
— Хорошо. Идем.
Она залпом допивает остывший растворимый кофе и морщится. А потом я слышу то, чего услышать совсем не жду.
— Мне жаль твоего сына. И… я тоже не знаю, как бы поступила, если бы Даша умерла.
А я, кажется, знаю. Это так странно: вместо нарисованного больным воображением образа видеть совершенно незнакомую девчонку.
Юлия
У него есть ребенок. Черт. Был ребенок. Так жутко говорить в прошедшем времени о чьем-то сыне, ровеснике Машки. Дети не заслуживают отвечать по счетам родителей, Дашкин сын должен был жить, а теперь их обоих нет. Так странно быть причастной к чужой смерти, я не нажимала на курок, не обрезала веревку, но стояла за спиной палача, моим именем он прикрыл то, что сделал.
А если бы это мы с Даней пережили бы смерть ребенка? Сохранили бы брак? Не будь Даши, Димы, моего отца. Просто брак, просто по расчету, никакой любви в фундаменте, только поверхностная дружба и схожие вкусы. Пережили бы или возненавидели друг друга, обвиняя в потере дочери?
Я не могу уснуть, не могу заставить себя набрать номер Олега утром, с трудом запихиваю чашку кофе и крошечный хлебец. Надо работать, но получается только смотреть в пустой экран. Жалеть себя, Дашку, маленького Диму, едва успевшего увидеть папу, Даню, дурака, жившего столько лет в аду и устроившего ад мне. Машку, которая наверняка сейчас довольна жизнью и гуляет в садике, но невозможно не проецировать все на собственную дочь.
Почему я не заметила? Вопросом можно задаваться бесконечно. Хотя не так… почему предпочла не заметить? Ведь чувствовала. Свадьба, медовый месяц, несколько месяцев после — почти идеально, почти любовь, хотя скорее дружба. Но были и прогулки, и совместные просмотры фильмов, и рестораны, и кофе на веранде, и секс, и я гордилась тем, что замужем и собиралась построить идеальную семью.
Потом холод. Задержки на работе, вечно измученный вид. Он ненавидел, когда я поднималась утром, чтобы помочь ему с галстуком и завтраком, а я все думала, что вот он, признак идеальной жены, если делать так каждый день, то рано или поздно в чудовище снова проснется принц, с которым мы нежились на пляже две недели после свадьбы.
Потом беременность, Машка — и принц, казалось, вернулся. Потом сдержанность, вежливое сосуществование, а потом та идиотская фраза — и я осталась одна. Я невольно раз за разом пытаюсь представить, каково это: стоять на мосту, зная, что через пару секунд тебя не станет, чувствовать дыхание смерти, которая на этот раз приняла образ моего отца.
Он вообще понимал, что творит?! Действительно думал обо мне, или нашел удобную причину? Осознавал, что однажды и его дочурка может оказаться на месте Дашки?
Вскоре понимаю, что больше так не могу. Надо пройтись, проветриться, выпить где-нибудь кофе. Оказаться в людном месте, может, побродить по ТЦ и посмотреть платье для Машки. Забыть о прошлом. Хоть на секундочку, на миг, на крошечное мгновение. Хотя по-хорошему бы позвонить Олегу, вот только я понятия не имею, что сказать.
Прости, что бросила тебя в театре?
Прости, что целовалась с бывшим на глазах у тебя?
Прости, я не могу начинать новые отношения, пока старые меня преследуют?
Прости, я тебя не люблю?
Бред, бред, бред!
Хочу снова оказаться семнадцатилетней Юлей. Которая не замужем, мечтает закончить институт и помогать отцу, не убийце, а обычному папе, политику, слегка грубоватому и прямолинейному, но привычному и надежному. Пройти мимо Дани, равнодушно скользнуть взглядом по сыну компаньона папы, отказаться от приглашения и только фыркнуть в разговоре с Веркой «фи, он же старше!». А потом завалиться с однокурсниками в клуб и влюбиться в какого-нибудь мальчика. Который обязательно исчезнет, разобьет мне сердце, но зато оставит мне осколки, а не заберет с собой.
Я одеваюсь нарочно медленно, потому что слышу на лестничной клетке шаги. Не люблю сталкиваться с соседями, это что-то подсознательное, странное. Но я всегда, если слышу их в подъезде, жду когда шаги и голоса стихнут, и лишь потом выхожу.
Но, едва воцаряется тишина, и я берусь за ручку двери, раздается стук в дверь. Нехороший, тревожный, какой-то слишком резкий и громкий.
— Кто там? — спрашиваю я.
Слышу голос, от которого в жилах стынет кровь:
— Юлия Михайловна. Вам лучше открыть дверь.
А я почти забыла о давнем уговоре с Царевым. Понадеялась, что забыл и он, но… такие ничего не забывают. Смотрю в зеркало, что висит в прихожей, стягиваю шапку и берусь за щеколду замка.
— Юлия Михайловна, — Константин улыбается, как хитрый кот, увидевший сметану, — разрешите войти?
— Проходите.
Стараюсь говорить спокойно, хотя это все спектакль: сердце бухает в груди, и мы оба это знаем. Но продолжаем играть роли: я — храброго зайца, а Царев — доброго охотника. Правда, охотится он совсем не на меня.
А еще вместе с ним какой-то амбал. Наверное, охранник. Молчаливый, невозмутимый, огромный. Они все одинаковые, порой мне кажется, что вся охрана мигрирует от одного богатого мужика к другому.
— Куда-то собираетесь?
— По магазинам хочу пройтись.
— Тогда не отниму у вас много времени. Куда можно пройти? В комнату? Как вы устроились здесь… уютненько, уютненько, прямо, знаете ли, молодостью повеяло. Да-а-а, годы уже не те. На диванчик можно? Вы не бойтесь Сашу, он — всего лишь моя тень. Итак, Юлия, до меня дошли тревожные слухи, что вы с бывшим мужем все ближе и ближе. Мне стоит волноваться по этому поводу? Вчера Данил привез вас домой после страстных объятий в театре, до этого вас уволили из ресторана за секс прямо на рабочем месте. А я думал, вы искренны со мной… были.
Я с трудом заставляю себя держать его взгляд, оставаться равнодушной и усталой. Я не актриса, но сейчас от меня требуется максимум актерского мастерства, чтобы спрятать страх в дальние уголки души, оставить только то, что вписывается в образ разозленной бывшей жены.
— Он отец моего ребенка. Вы пропали, не давали о себе знать. Чего вы ждали? Что я буду избегать Даню в ожидании чуда, которое может и не случиться? У вас свои цели, у меня — свои. Если ваш план не выгорит, я должна иметь запасной, пусть он дает всего пару встреч с дочерью в неделю.
Царев вдруг смеется, да так искренне, что я удивленно моргаю.
— А у вас есть зубки, Юленька. И как вы объясните поведение Милохина? Почему вдруг он воспылал к вам таким интересом?
— Он хочет то, что ему недоступно. Он ждал, что я буду бегать за ним и просить прощения, а я посмела выжить и начать строить новые отношения. Его бесит, когда у меня все налаживается.
— Да, это похоже на Милохина. Ну что ж, Юлия, настал момент, когда мне нужна ваша помощь, а в ответ я предлагаю свою. Вы звоните сейчас Милохину и просите его о встрече вот по этому адресу.
Он протягивает желтый стикер с четко написанным адресом.
— И дальше ждете указаний моих юристов.
— Что вы с ним сделаете? — онемевшими губами произношу я.
— Ничего особенного. Небольшой несчастный случай, да не бледнейте вы так. Мне нужно, чтобы Милохин сошел с дистанции, перестал ставить мне палки в колеса. А вам нужно получить опеку над дочерью. Сначала получите временную, а потом он будет занят и сам отдаст вам Марию. Ну, а если не отдаст, мои юристы позаботятся. Я держу свое слово, Юлия. Возьмите ваш телефон. Позвоните.
Я медленно достаю из кармана смарт. Невооруженным взглядом видно, как дрожит рука. Царев смотрит не моргая, всем видом давая понять, что не уйдет, не успокоится, пока я не произнесу нужные слова в трубку. В его голосе мягкое убеждение, а во взгляде — холодный огонь, который перекинется на меня, если вдруг решимость в последнюю минуту даст сбой.
— Что мне ему сказать? Что по этому адресу?
— Придумайте что-нибудь. Вы были его женой, вы сейчас — объект его мыслей и желаний. Вам виднее, как заставить его приехать. Я рассчитываю на вас, Юлия.
Да. Я тоже на себя рассчитываю.
Он следит неотступно. Смотрит, как я листаю контакты, как дохожу до буквы «Д» и замираю. Нахожу в списке «Даня» и долго смотрю на знакомое имя.
— Ну же, Юлия. Решайтесь. Это ваш единственный шанс быть с дочкой, потому что вы знаете, что Милохин поиграет с вами, как с десятками других девушек, и вы продолжите биться в закрытую дверь, стоять у ворот в надежде хоть краем глаза взглянуть на девочку. Неужели вам не кажется это справедливым? И вы простите все, что он с вами сделал? Неужели не хотите отомстить, заставить прочувствовать малую часть того, что чувствовали сами, оставшись без ребенка, средств к существованию, крыши над головой?
Я поднимаю голову, чтобы посмотреть Цареву в глаза.
Не хочу. Последнее, что я хочу — причинить боль отцу моей дочери, чтобы она видела его могилу или больничную палату. Последнее, чего я хочу, это мести. Для таких, как Царев есть только два пути: простить или отомстить. Я не хочу прощать Даню, по крайней мере так, как это принято. Не хочу соглашаться с тем, что заслужила его ненависть. Но хочу принять его право на любые эмоции после пережитого, как и свое. Не хочу сравнивать, кому пришлось хреновее, не хочу мериться аргументами, не хочу разбираться, кто прав, а кто виноват.
Хочу, чтобы все оставили меня в покое, не лезли грязными руками в чувства, не пытались управлять ни моей ненавистью, ни любовью.
Я долго слушаю гудки и, когда знакомый голос отвечает «Слушаю», не сразу справляюсь с голосом.
— Привет.
— Привет.
— Дань, я много думала после вчерашнего, нам нужно поговорить, очень серьезно. Я хочу с тобой встретиться. Мне это очень нужно, правда.
— Где и когда?
— Ты можешь приехать за мной… — кошусь на стикер. — На макаренко семь? Я ездила к Олегу, чтобы извиниться, и… забери меня, пожалуйста, хорошо?
— Да. Разумеется. Выезжаю.
— До встречи.
— До встречи.
Отбой. Тишина в динамике и сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. А Царев меж тем ободряюще улыбается.
— Ну и замечательно, Юлия Михайловна. Вы большая умница. А теперь отдайте, пожалуйста, Саше телефон и ключики от квартиры. Вы уж нас извините, мы вам интернет и телефонный кабель обрезали, на пару часиков вас закроем… ну, во избежание разных женских глупостей. Поймите нас, хорошо?
— Делайте, что хотите. — Я устало машу рукой.
А говорил, не нарушает данных слов. Ведь обещал задержать ненадолго.
Они уходят. Ключ поворачивается в замке. У меня нет запасного, но и плевать, я долго сижу на диване, обняв ноги руками, вплоть до самой темноты. Пожалуй, никогда еще мне не было так страшно. Ни в тот вечер, когда Даня привел какую-то девицу, ни тогда, когда я сбежала вместе с Машкой, ни тогда, когда на несколько минут подумала, что сауна и двое незнакомых мужчин — очередной этап мести мне.
Сейчас страшнее, чем когда-либо. Потому что я не знаю, сработал ли план Милохина-старшего, не знаю, буду ли жива к следующему утру, потому что если план не сработал, то почти наверняка не буду. Не знаю, смогут ли Даня с отцом противостоять разъяренному Цареву, защитить Машку.
Время тянется бесконечно долго, мучительно отсчитывая секунды. Когда я слышу стук в дверь, то вздрагиваю и с трудом удерживаюсь от первого порыва спрятаться под одеяло, как маленькая девочка, которая очень боится чужих.
Но сказав «А», нужно договаривать алфавит до конца. Мне придется подойти к двери, иначе ее просто вынесут. В крохотной квартирке негде спрятаться, отсюда никак не сбежать. И, черт возьми, я это знала. Знала, что если ничего не выйдет, то меня не защитит никто, потому что я больше не дочь депутата Гаврилина и не жена олигарха Милохина.
Медленно подхожу к двери. Часть меня надеется, что раз стучат — значит, все получилось, значит, за дверью не человек Царева. А другая часть больше всего на свете хочет проснуться, ненавидит сама себя за то, что добровольно очутилась в кошмаре.
— Кто там? — спрашиваю я.
— Юлия Михайловна, Вячеслав Васильевич велел вам поехать со мной.
Стискиваю зубы, чтобы не дать всхлипу прорваться наружу.
— Я не могу выйти, у меня нет ключей.
— Я могу вскрыть замок?
— Да, конечно.
На всякий случай отхожу подальше, но ничего толком не происходит: несколько движений чем-то металлическим в замке — и я на свободе. За дверью двое мужчин, ничем не отличающихся от Царевского Саши.
— Юлия Михайловна, Вячеслав Васильевич велел, чтобы вы поехали с нами. Соберите, пожалуйста, все необходимые вещи и документы. Оставьте на видном месте договор с хозяйкой квартиры. Пожалуйста, не берите с собой ноутбук и другую электронику.
— Я могу поговорить с Вячеславом Васильевичем?
— На данный момент нет, но он передал вам вот это.
Мужчина протягивает мне коробку с новеньким смартфоном, уже с купленной симкой, готовый к использованию. На заставке — мы с Машкой, какое-то фото из числа тех, что мы присылали свекру с отдыха. Слезы все-таки проливаются на щеки.
— Дайте мне пятнадцать минут. Я соберусь.
Приходится оставить ноутбук, верой и правдой прослуживший мне так долго, прокормивший в тяжелые недели. У него есть история, как и у каждой вещи здесь, но безопасность стирает все истории начисто.