10 глава
Юлия
Как я и предполагала, ночью нырять в море еще трэшовее. В тот момент, когда нас с Милохиным поглощает темнота, паника во мне достигает таких пределов, что, кажется, сердцу суждено разорваться. Одуряющей инъекцией впрыскивается в кровь адреналин и еще какая-то безумная, будто наркотическая, гормональная смесь.
Я под кайфом.
Мне от этого страшно до ужаса. И до восторга хорошо.
Едва оказываемся друг к другу лицами, сама парня ногами обхватываю. Он меня прижимает. Чувствую его ладони на ягодицах, пояснице, спине – склеиваемся.
Задерживаемся на глубине, не сразу устремляемся на поверхность.
В висках бешено стучит пульс. В груди грохочет сердце. Но я убеждаю себя доверять Милохину.
Даже когда в легких возникает дефицит кислорода. Даже когда удары сердца рисуют совсем нездоровый ритм. Даже когда каждая существующая в моем организме нервная клетка начинает сокращаться, экстренным путем делиться и сгорать.
Скорее отключусь, чем начну биться в истерике. Однако Милохин и тут опережает. Чутко улавливает порог моей выдержки и выносит нас на поверхность.
Я так резко и громко вдыхаю, что в груди больно становится. Из глаз отчего-то выкатываются слезы. Хорошо, что помимо них по лицу стекает вода. Запрокидываю голову и моргаю, пока сияющие над нами звезды не набирают яркости и четкости.
Дыхание продолжает срываться, словно я не полминуты под водой находилась, а бежала спринтерский марафон. Кажется, никогда не смогу отдышаться и выровнять эту функции. Рву все пределы – частоту, громкость, резкость.
Цепляюсь за плечи Дани и, наконец, решаюсь взглянуть ему в глаза. Он будто ждал – смотрел на меня до этого. Едва наши взгляды сливаются, толкается своей огромной эрекцией мне между ног. Там тотчас собирается жар и возникает пульсация. А внизу живота затягивается столь болезненное напряжение, что тихо и неподвижно его выдерживаться не представляется возможным. Острейший прилив желания вынуждает меня со сдавленным скулением заерзать на его плоти.
Парень вздрагивает и издает какой-то короткий хриплый звук.
– Ебать…
Мои щеки вспыхивают. Но, по правде, это грязное ругательство из уст Милохина не вызывает неприятия. Напротив, оно меня самым постыдным образом распаляет.
Смотрю на него и пылаю. Столько огня в голубых колодцах глаз. Вхолостую не перегорит.
«Целоваться мы больше не будем…»
Он может не целовать, а я его буду. Прижимаюсь губами к шее. Покрываю мокрую кожу лихорадочными поцелуями, слизываю с нее влагу, сминаю и легонько всасываю.
Парень выдает очередную порцию мата и начинает плыть. Однако увлекает он нас не к лестнице, а под пирс. Несмотря на темноту, он, определенно, прекрасно здесь ориентируется. Подтягивает меня к опоре и, приподнимая, шмякает задницей на скрытый водой бетонный выступ.
– Хочу тебя трахать, – выдыхает сипло и отрывисто мне в шею.
Кусается. От неожиданности и легкой боли вскрикиваю. Но он не останавливается. Продолжает пировать, не забывая после каждого укуса зализывать причиненный вред. Мои поцелуи против его – детские шалости. Милохин столько страсти выдает, стремительно доводит до крайней степени возбуждения. Именно от этого дыхание сейчас срывается, и разбивается о ребра сердце.
– Подожди… О, Боже, подожди…
– Сколько можно ждать? Хватит. Хочу тебя… Хочу тебя… – повторяет, словно одержимый, несколько раз. – Хочу тебя… Еб-а-а-ть… Как сильно я тебя хочу… Люто.
Господи… Последнее слово будто пароль из нашего прошлого. Влетает в душу и открывает какой-то ларчик.
– Даня… – все, что успеваю простонать, прежде чем он дергает мои трусы в сторону. Трогает там, у меня в глазах темнеет. Первым звуком выходит бессвязный хрип. Судорожно вдыхаю и громко прочищаю саднящее горло. – Нет-нет… Перестань… Не так…
– Ты мокрая… И это, блядь, не вода…
Да, конечно, черт возьми, не вода. Воду он бы не смог размазывать.
Хлестко. Небрежно. Сердито.
Чтобы сразу после этого притиснуться голым членом. Царапнув его ногтями, лихорадочно подскакиваю над уровнем воды. Хорошо, что удалось нащупать ступнями еще какой-то выступ.
– Что тебе не так? – шипит Милохин.
Ловит мои бедра ладонями. Больно стискивает ягодицы. Но опускаться обратно не заставляет.
– Без презерватива я не буду, – сообщаю, не прекращая дрожать.
С таким отношением никак не должна. Вот только второй раз отказаться от парня еще сложнее, чем в первый. Да, из-за его грубости, на фоне агрессивного кипения своих собственных эмоций, порываюсь разрыдаться. Не знаю, каким чудом сдерживаюсь. Но я напоминаю себе, что если хочу снова заполучить Даню, надо терпеть. Когда-нибудь мне обязательно удастся пробиться сквозь наращенную им броню. Какие-то чувства у него еще остаются. Надо лишь докопаться. Надо.
В тусклом свете луны выражение его лица не изучить. Все вокруг кажется черно-белым, и мы с Милохиным тоже. Замечаю лишь то, как дергаются его мускулы и жестко сжимаются челюсти. Взгляд же даже в полумраке режет, будто неоновый лазер.
– Без презерватива не будешь? Давно такая умная?
Больно бьет этот вопрос. В прошлом мы не предохранялись. И даже разговоров об этом не вели. Оба знаем, чем закончилось.
– С тех самых пор, – выдавливаю, только чтобы не оставлять без ответа.
– Ясно, – высекает парень. – Все ясно, – голос его при этом ломается и на последнем слоге садится. Четко слышу. И меня перебивает ледяная дрожь. – Молодец.
Из-за интонаций воспринимать его слова как похвалу невозможно. Я начинаю трястись сильнее. Неловко поправляю белье и пытаюсь одернуть платье, но его ладони мешают это сделать.
– Давай выбираться, пожалуйста, – шепчу едва слышно. – Я замерзла.
Даня ничего не говорит. Отпускает меня, чтобы заправить в боксеры член. А потом просто сдергивает в воду и помогает добраться до лестницы.
На суше мне становится еще холоднее.
– Может, у тебя в машине есть какое-то полотенце? – рискую в очередной раз обратиться за помощью.
На пляже освещение обширное. Больше не спрятаться. Приходится смотреть в глаза. Парень выглядит мрачно, но прям бушующей ярости я не улавливаю. Стискивая челюсти, он ненадолго отводит взгляд, чтобы посмотреть на продолжающих веселиться на пирсе ребят.
Тяжело вздыхает.
– В дом пойдем, – выдает, наконец.
Тут же направляется к своему заднему двору. Оборачивается, когда понимает, что я не двигаюсь.
– Идешь?
Даже одно это вопросительное слово звучит грубо. Типа, если не хочешь, вали к черту.
Иду, конечно. Сердце с каждым шагом ускоряется. Обратно ведь раньше утра уже не выйду. Не выпустит. Осознаю это. Осознаю и иду.
Едва попадаем в дом, закрывает входную дверь на внутренний замок. Ловлю его взгляд и заливаюсь жаром.
Мы одни… Господи, мы совсем одни… Как раньше… Как в прошлом…
– Полотенца найдешь в шкафу, – сухо указывает направление. – Вымойся нормально. Голову тоже. От твоих духов тошнит.
«Так не нюхай!», – хочется крикнуть в ответ.
Но Милохин уже скрывается за дверью второй ванной. Смахивая навернувшиеся было слезы, спешу в выделенную мне душевую.
Мокрое платье слазит вместе с бельем. Бросаю все это в стиральную машину и запускаю быстрый режим. Делаю то, что мне велели: выбираю гель с наиболее выразительным запахом и не меньше трех раз прохожу все тело мочалкой. Волосы в столько же подходов ароматным шампунем намыливаю. После еще стою под струями горячей воды.
Вытираюсь. В одно полотенце закручиваю волосы, а второе – самое огромное – оборачиваю вокруг груди.
Даню искать не приходится. Выхожу и застаю его в гостиной. Он, в отличие от меня, оказывается одетым. Я даже теряюсь. Больше не хочет? Почему? Что не так?
Господи… Сейчас он скажет, чтобы я уходила, а я уже платье стираю и планирую тут ночевать. Стыдоба!
В порыве самобичевания упускаю момент, когда он подходит.
– Я… – собираюсь попросить какую-то одежду, чтобы убраться, не дожидаясь, когда прогонят.
Но Милохин не дает договорить. Сдергивает с меня полотенце, разворачивает и, подталкивая к стеклянному столу, демонстративно бросает на него ленту из пяти презервативов.
Я заторможенно моргаю. Рвано вздыхаю. Сглатываю, чтобы хоть как-то унять возникший в ушах звон.
– Наклонись и упрись ладонями.
Мое сознание дает сбой.
Данил
Чувствую себя как заглушенный препаратами псих. И они, походу, завязывают тащить моих демонов. За грудиной назревает масштабный бунт – слабо, но назойливо и неотступно пульсирует.
Я на грани катастрофического срыва.
По-хорошему бы – отпустить Гаврилину домой, отстреляться вручную и поймать утраченный дзен, завтра с ней продолжить… Только вот я, блять, оказываюсь не способным дать бой своей похоти.
Зазываю Дикарку в дом.
Толку от ледяного душа ноль. Но это хоть позволяет оправдать пробивающий тело тремор. Ни хрена это не нервное, и не сексуальное возбуждение, просто замерз. В попытках скрыть слишком обличительные реакции организма, пялю на перекачанное бурлящей энергией тело спортивный костюм.
«Нагну, член достану и тупо трахну», – вырабатываю план.
Никак поцелуев. Никаких касаний. Никаких чувств.
Чтоб улететь, мне хватит лишь вмочить. Но я, безусловно, буду держаться и… Все получится. Должно получиться. Это ведь, сука, просто секс. Сколько у меня его было? Тоже мне сложнейший пилотаж. Даже если Юля и остается вышкой, у меня, мать вашу, пробег. И похрен, что с ней топить приходится на ручнике.
Она не узнает. Нет, она догонит. Блять, пожалуйста, пусть она не поймет.
Резко вдыхаю и решительно срываю с нее полотенце. Кручу от себя. Стискивая зубы, на миг глаза прикрываю. Распахивая, толкаю Дикарку к столу.
– Наклонись и упрись ладонями.
Она ежится. Вижу в находящемся за столом зеркале, как зажмуривается, словно я затребовал нечто омерзительное. Замирает и вздрагивает всем телом.
Мне похуй… Мне похуй… Глубоко похуй…
Смотрю на покрывающуюся мурашками кожу, и у самого по спине какая-то нездоровая волна летит. Практически сразу же выступает испарина. Под толстовкой неудивительно. Дело именно в ней.
Гаврилина вздыхает и, не поднимая век, наклоняется. Вслепую нащупывает ладонями стол.
– Ниже. Поясницу выгибай, – инструктирую сухо.
Она в очередной раз вздрагивает и опускается настолько, что следующий ее натужный выдох оседает на стеклянной столешнице запотевшим пятном.
Хватаю ленту и отрываю крайний презерватив. Что-то поднимается внутри, я навешиваю себе, что это злость. И даже не пытаюсь задаться вопросом: на что, блять? Нормальному человеку ведь не из-за чего в данной ситуации кипеть. А я киплю… Похрен, почему.
Агрессивно вскрываю зубами упаковку. Сдергиваю штаны. Раскатываю.
Веду взглядом по желанной плоти. Киску, попку – мутным взглядом зацениваю. На этом и стоило бы остановиться, приступать к процессу. Но я курсирую дальше. По узкой талии, хрупкой спине, выступающим лопаткам, напряженной шее, склоненной голове… Пока не утыкаюсь через гребаное зеркало в лицо.
Нутро разворачивает, словно драный парус. И вовсю этим ебучим иллюзорным ветром трепать принимается.
На износ. Сука, на износ.
Забываю, что должен делать. Маниакально рассматриваю, как трепещут ресницы Дикарки, как едва заметно дрожат распахнутые губы, как взволнованно она дышит, как с каждой секундой гуще алеют ее щеки.
То ли она чувствует повышенное внимание, то ли теряется из-за того промедления, что я ненароком выдаю… Вскидывает взгляд.
Сталкиваемся.
Хрен объяснишь, что происходит. Из моей груди будто одним мощнейшим ударом весь воздух выбивает. Да что там воздух?! Ломает ребра, разрывает мягкие ткани и увечит тот проклятый основной орган, который я, блядь, призываю работать только на механическую часть.
Никакой, мать вашу, чувствительности! На хрен.
Однако Дикарка уже что-то ловит в моем взгляде. Сказать, что именно, сам не могу – я ведь на себя не смотрю. Но отчетливо вижу, как меняется ее лицо. Столько эмоций по нему рассекает… Мать вашу, не пережить мне.
А она… Гаврилина берет и выпрямляется, будто я ей силу какую-то дал. Поворачивается ко мне и, пока я своим запаренным мозгом соображаю, какого черта она творит, садится на стол, отрывисто вздыхает и, потянувшись, обвивает мою шею руками, чтобы по итогу притянуть меня между своих раздвинутых ног.
Вот теперь мы не просто сталкиваемся… Когда между лицами двести двадцать ватт освещения и жалкие сантиметры расстояния, когда взгляды сливаются, словно вышедшие из берегов два противоборствующих течения, когда полностью теряется ощущение реальности – мы врезаемся насмерть.
Она нежная. Она, блять, слишком нежная.
Мне такого не надо! Но, сука, оттолкнуть ее я не могу.
Стискиваю челюсти и дышать прекращаю, когда проводит ладонями по задней части шее, прочесывает пальцами волосы и мягко приникает грудью к моему торсу.
Зрительный контакт не разрываем, хотя трещит между нами так, что по уму стоило бы закрыть глаза и оборвать. Блять, да много чего стоило бы! Только я уже теряю голову.
Я, мать вашу, теряю голову… Кругом идет. С дрифтом наваливает.
Это все Гаврилина. Она. Сука, что с ней не так?
Едва успеваю порадоваться тому, что додумался натянуть толстовку, Дикарка томно вздыхает и порывается ее с меня стащить. Отбиваться, как девчонка, я, конечно, не собираюсь. Позволяю и даже помогаю, продолжая теряться из-за своей неготовности к тому, что она проявит хоть какую-то инициативу.
– Ты смелее, – выдыхаю сипом.
– Это плохо? Тебе не нравится? – шелестит едва слышно, напряженно вглядываясь мне в глаза.
Сглатываю чересчур нервно. Злюсь. От этого отвечаю грубее, чем должен:
– Нравится.
К сожалению, Дикарку моя грубость не отталкивает. Сразу же приклеивается грудью и ласково, мать ее, ведет ладонями по моим плечам.
– Я люблю прикасаться к тебе, – добавляет зачем-то.
И во мне будто пробки вылетают. Освещение тухнет, и я, как в моменты лютой синьки, забываю, где нахожусь.
«Я люблю…»
«Я люблю…»
«Я люблю…»
«…прикасаться к тебе…»
Мотаю головой, пока не прорывается пятнами свет. Рыком какой-то трешак выдаю. И наступаю. Следовало бы развернуть Дикарку обратно спиной, но у меня, походу, мозги уже конкретно закоротило – не хочу этого делать. Стискиваю ладонями ее ягодицы и толкаю на себя. Упиваюсь тем, как дергается, едва соприкасаемся плотью. Каким-то животным инстинктом поднимается стремление довести ее до состояния запредельного удовольствия, чтобы вся бесконтрольно и непрерывно тряслась, чтобы безостановочно стонала, чтобы себя потеряла, как терял раньше я.
Только ведь…
Сука, меня ведь самого сейчас даже резина не спасает. Сука… Не моргая, смотрю в заплывшую слезами зелень глаз и направляю внутрь Юли член.
Юля… Она… Она…
Толкаюсь и с диким хрипом теряю под ногами почву.
Ее жар. Ее теснота. Ее влага. Замокаю, будто вафельный.
Еще до того, как до упора дохожу, расшатанное сознание прорезает тонкий вскрик.
– Пожалуйста, медленнее… – шепчет Дикарка с высекающей воздух дрожью. Паникует. Стонет. Задыхается. – У меня большой перерыв, Даня… И ты огромный… Мне больно…
Стопорюсь и зажмуриваюсь еще на первой фразе, проживая совершенно неожиданную фазу. Затягивает разгоряченное нутро льдом. Рваный подъем. Раскол. Осколками в пылающую плоть.
Перерыв у нее. Перерыв. Перерыв, мать вашу.
Не хочу думать, когда и с кем последний раз был. Не хочу думать, кто после меня ее растягивал. Не хочу думать, что она чувствовала.
Иначе… Иначе быть беде, блять.
И ни хрена у меня не болит. Нет, не болит. Это просто странное сраное ощущение, будто втопил педаль газа, пустил машину кругом и потерял руль. Заворачивает на бешеной скорости, пока под кожу не пробивается самая яркая дрожь.
Надсадно дыша, так долго сохраняю неподвижность, что Дикарка в какой-то миг сама ко мне подается.
– Уф... Аха-а… – выдаю заглушенно.
Поднимая веки, впиваюсь в глаза Юли, пока она, вжимая пятки мне в заднюю поверхность бедер, осторожно вбирает плотью мой член. Вроде и влаги хватает, но уздечку под резиной натягивает настолько, что кажется, несмотря на защиту, сорву капюшон. Да и похрен. Это боль такая кайфовая, что расходятся по телу искрящие волны жара.
Сжимаю упругие ягодицы и резко преодолеваю последние миллиметры. Грубоватым стоном заглушаю Дикаркино густое оханье. Замираю, давая себе и ей время привыкнуть.
Пока смотрю в ее красивые, обращенные на меня одного глаза, до мозга доходит ужасающее осознание: если бы существовала хотя бы крошечная вероятность того, что Юля сможет меня полюбить, я бы, блять, отдал все на свете. Все, что у меня есть. И даже больше – раздобыл бы то, чего нет. Был бы только этот ебаный мизерный шанс.
Стоп. На хрен. Подобными мечтами я уже жил. Сейчас не повторяю. Никогда больше. Просто секс.
Только отчего-то сердце горит. В прямом, мать вашу, смысле слова пылает, будто физически огнем охвачено.
– Готова? – все, что я способен спросить.
Юля закусывает нижнюю губу и не столько кивает, сколько глазами знак подает. Взмах ресниц, и я медленно подаюсь назад, чтобы тут же толкнуться обратно. Заполнить до упора, заставляя ее выразительно задрожать.
– М-м-м… – мычит, оставляя на губе белые полосы.
У меня лишь тяжелое дыхание срывается. Двигаюсь не спеша. Не так, как привык. Прижимаю Дикарку гораздо ближе, чем для обычного траха необходимо. Приклеиваю, пока ее сиськи не расплющивает о мою грудь.
Перед глазами вместо черно-белой пленки цветные вспышки разрывает – это она.
Это она… Она… Она…
Моя… Моя…
Не целуемся. Но все время, пока затянуто и напряженно трахаю ее, не разрываем зрительного контакта. И, возможно, это даже хуже поцелуев.
Интимнее. Чувственнее. Интенсивнее. Опаснее.
Это она… Она… Я внутри Дикарки…
Снова за грудиной невидимый свет загорается. Обжигает. Распирает. По швам трещу.
И все равно ведь губами то и дело соприкасаемся. Типа случайно, типа на толчках теряю равновесие и задеваю, типа для усиленной легочной вентиляции они распахнуты, типа ничего серьезного... Типа. Все типа. Вдыхаю ее запах. Пожираю взглядом. Поглощаю тактильно.
«Все под контролем», – говорю себе я.
Это я ее трахаю. Это мой член внутри нее ходит. Она ни на что влияния не имеет.
Но на деле Юля обнимает все крепче. Непрерывно ласкает пальцами мой затылок. Не отпуская зрительно, тихонько постанывает и в какой-то момент совсем уж откровенно прижимается губами к моему подбородку. Осторожно, будто на пробу действуя, застывает. Выжидает, опасаясь, что оттолкну. Но пару секунд спустя, получая мое невольное на то позволение, капитально присасывается.
Страстно. Нежно. Любовно.
Низ моего живота сводит жгучим спазмом. А дальше эта трескучая молния тянется вверх и разрывается в груди салютами.
Рассвет посреди темной ночи. Затяжная белая вспышка ослепляющим куполом над нашими головами. Где там этот гребаный мир? Где он? Есть только она. Она – моя Вселенная.
Сука… Сука, попадаю ведь… Похрен.
Глаза в глаза. Лоб в лоб. Агрессивное дыхание – губы в губы.
Мои ускоряющиеся движения. Ее учащающаяся пульсация.
Слишком много чувств. Слишком много... И заглушить их уже не получается – поток хлещет.
– Данюшка… – скребет мой затылок ногтями. Цепляется практически отчаянно, когда между нашими взмокшими телами с хлипкими звуками расходятся очередные электрические разряды. – Даня… Данечка…
– Не говори… Замолчи… Молчи…
Закусывая губы, вдруг смеет противиться – упрямо мотает головой. И продолжает молотить, лишь голос понижая до стонущего шепота:
– Дань… Милохин мой…
Разбивает же, словно выстрелами. В решето, блять. Будто глаз ее мне мало. И этих касаний ядовитых – на грани выносимого.
Она вся покрыта мурашками. Я это не только чувствую, но и вижу, стоит ненадолго оторваться от ее глаз и направить взгляд вниз.
Вспотевшая и в мурашках – как это возможно? Да, трясет ее, как замоченный электроприбор. Буквально колотит, как я и добивался. Но и я теряюсь. Лечу, как сорванный с орбиты здравомыслия огненный беспилотный шар.
Я собой не владею. Я, сука, собой не владею.
– Данечка… – и нежно стонет.
Стонет, стонет… Глядя мне в глаза, заряжает с небывалой силой. Откуда она такая? Что с ней случилось? Когда? Почему?
Ни разу взгляда не отвела. Ни разу под моим напором не прогнулась. Ни разу не смутилась настолько, чтобы пожелать как-то отгородиться.
Отдает все, что есть. Больше, чем я способен принимать.
Перемещаю правую руку. Протягивая вдоль по спине, сжимаю сзади шею. Второй закручиваю вокруг поясницы. Стискиваю ее всю чересчур сильно. Осознаю, что больно. Однако Юля не сопротивляется. Дышит громче и ярче, но молчит.
Давлю лбом в ее переносицу. Вбиваюсь яростнее. Она лишь интенсивнее стискивает меня своим влажным жаром. Так тесно, что в какой-то миг кажется, не только резину в ней оставлю, но и собственную, блять, кожу.
Как же в ней хорошо… Как же хорошо… Почему?
Ни с одной другой к подобному даже не приблизился. Даже сравнивать стремно. Отчего-то хочется всех разом на хрен забыть. Добрался до пика, желаю здесь остаться.
– Моя… – рублю хрипом, прежде чем успеваю подумать и остановиться.
– Да… Да, Милохин… Да…
И глазами столько выдает, что я, мать вашу, там уже не просто теряюсь. Я там тону. Добровольно захлебываюсь и иду на дно.
Ее сердце колотится. Выбивает мне ребра. Если бы не одичалый стук моего собственного, я бы даже испугался за то, что довел Дикарку до какого-то приступа. А так, пока непонятно, чей движок в это мгновение безумнее, работаем над тем, чтобы разгонять их еще сильнее.
– Мне так хорошо, Даня… Мне с тобой так хорошо…
И моя шиза прорывает блокаду. Все демоны разом проскакивают и горланят диким хором: «Люби меня! Люби!».
Я судорожно перевожу дыхание. Юля расширяет глаза, будто всю эту ужасающую хрень слышит. А потом вдруг опускает веки. Кажется, что ускользает. Стискиваю ее еще крепче и вколачиваюсь свирепее.
– Смотри на меня… – требую не то агрессивно, не то отчаянно. Растаскало ведь на куски, сам себя не воспринимаю. – Смотри на меня…
Она что-то очень тихо бормочет. Какие-то мягкие звуки, я разобрать их не способен. Только имя свое кое-как улавливаю. Невообразимо сладко стонет и, трепеща ресницами, пробивает меня каким-то особенным взглядом. Сразу после начинает кончать. И вот тогда сквозь ее тело проходят настоящие, мать вашу, судороги. Так она горит, так дрожит, так стонет, так сжимает и пульсирует вокруг моего члена – я буквально охреневаю от того чувственного шока, что при этом испытываю. Накрывает, как ни держусь. Даже темп как-то изменить не успеваю. Хорошо, что в презервативе. Потому что кончаю я совершенно неожиданно, выдернуть бы не успел. С низким перебитым стоном толкаюсь в Юлю до упора и замираю, пока тело разрывает на подъеме нереального наслаждения. С каждым выбросом спермы всем телом вздрагиваю. И хриплю, что-то хриплю ей прямо в губы… Толку, что не целую, если и без поцелуев всю душу, на хрен, выплескиваю.
Как потом заталкивать все это обратно?