глава 45
ПОДАРОК ПАНА И ГОЛУБИНОЕ ПИСЬМО
Подходя ближе к дому, Динка услышала звон косы.
- Ефим косу точит! - крикнула она и, бросив Леню, помчалась вперед.
На чудесном заливном лугу, который так любила Динка, уже густыми рядами лежала скошенная трава. Потачивая косу и поплевывая на точило, Ефим с мокрым, вспотевшим лбом и прилипшими к нему завитками, с расстегнутым воротом рубашки стоял и сердито смотрел на подбегавшую Динку.
- Ефим, что ты делаешь? Ты же последние-распоследние цветы косишь! Неужели нельзя подождать хотя бы до приезда мамы! - кричала Динка.
- «Обождать, обождать»!.. Люди уже скоро по второму разу будут косить, а мы все обжидаем! - заворчал Ефим и, бросив в траву брусок, которым точил косу, сердито огрызнулся: - Не морочь ты мне голову с твоими цветами! Скажи яка барыня нашлась, цветочки ей треба нюхать! Нема чего сказать - разумна хозяйка! А того не думаешь, чем зимой корову и конячку будем кормить? Что есть будем? Вон и сейчас на базаре ни к чему не доступишься. Не коси да не коси! А трава передерживается. Какое с нее сено будет? Да нема тут о чем балакаты... Ты вот скажи мне лучше, где всю ночь прошлендрала?
- Как это «прошлендрала»? Выбирай, пожалуйста, выражения! - обиделась Динка.
- Чего выбирать? - подняв кустистые брови, хмуро спросил Ефим.
- Выражения, вот чего. Я не одна была, а с Леней ходила!
- А какая тебе Леня защита, что он может без ружья? Вот кинет кто хорошую каменюгу из кущей и раздробит голову. Уж один раз было такое дело.
- Фью! - свистнула Динка. - Запугался! Уж не Матюшкины ли?
- А что ж Матюшкин? Первейший гад! Это тебе все труля-ля, а он и доси забыть не может, как ты его скрипкой да мертвяком поддразнила! Вчера как узнал, что пан уехал, так напились с Павлухой горилки и давай грозиться.
- А пан уехал? Совсем? - живо спросила Динка.
- Совсем не совсем, а до весны. Подарок тебе передал! - смягчился вдруг Ефим.
- Какой еще подарок? - вспыхнула Динка. - Не нужны мне панские подарки!
- Ну не подарок, а так, приклад к лошади. Я, говорит, вместе с Примой должен был им отдать, да забыл тогда.
- Да что это такое? При чем тут Прима?
- А при том, что это седло. - Лицо Ефима смягчилось, глаза сузились. - Ох и красиво! С уздечкою да с плеткою! Казацкое седло, черненым серебром все выложено, аж блещить!
- Да на черта оно мне! - сердито топнула Динка. - Я ведь ему сказала, что не желаю ездить боком!
- Боком, боком, ненароком!.. Я ж тебе говорю, что седло казацкое, а какой казак ездить боком? Так и пан сказал: твоя панночка, Ефим, отказалась от дамского седла, так пусть ездит на мужском!
- Не буду я ни на каком! Зачем ты взял, Ефим? Что это за дружба такая завелась?
- Ниякой дружбы, а просто ехал пан на вокзал, остановился около моей хаты, попрощался со мной за руку и внес седло. Передай, каже, твоей панночке! С тем и уехал! Что я ему мог сказать? Вот приедет весной со своей заграницы, тогда и скажешь сама!
- Втащил все-таки! Тьфу, нахальство какое!
- А никакого особого нахальства тут нет. Пан как пан, еще и лучше многих. - Голубые щелочки глаз Ефима вдруг весело подмигнули. - Коров не велел больше продавать! А ни одному человеку! Остались теперь наши богатей с носом, и Павлуха тоже! Ну, они дуже не пострадают, бо у них и свои коровы хорошие, а вот только что от зависти аж почернели! Злобятся очень! Вот потому я и говорю тебе не шлендрай зря где ни попало! Убить они не убьют, а суродуют из-за угла!
- Ладно, слышала я уже это! - махнула рукой Динка. - А Мышка дома? - спросила она.
- Конечно, дома. Уже десятый час! Пешком пришла, потому как некому было ехать за ней. Я сегодня должен весь этот луг скосить, потому как завтра мы с Дмитром для солдаток косим.
- На панском лугу? Отаву?
- Хоть и отаву, а там возов десять будет. Решили всем обчеством помочь солдаткам, некому у них косить!
- Ладно, убирать сено я тоже приду, тогда скажи! - крикнула Динка и побежала домой.
На террасе Леня, сильно жестикулируя, рассказывал Мышке про ночной поход к «братьям-индейцам», все время повторяя: «Ты представляешь себе, как мы были поражены!»
Динка тоже вступила в разговор, наскоро поцеловав сестру.
- Но вы сумасшедшие, просто сумасшедшие! Я не знала, что и думать! Приезжаю - дверь заперта, и Ефим говорит, что не ночевали! Но то, что ты, Леня, рассказываешь, просто изумительно!
Динка начала в подробностях передавать сестре все, что они слышали и видели в корчме, потом серьезно сказала:
- Только об оружии и о деньгах никому нельзя говорить, кроме мамы...
- Еще бы! Они нам так доверились, ни о чем говорить не надо, даже Ефиму, хотя жаль, что Ефим верит в скрипку мертвеца. Сам, говорит, слышал...
- Ну, о скрипке-то мы когда-нибудь скажем ему, может зимой. А пока пусть все так будет!.. - согласилась Динка и живо спросила: - Ну, а где это седло, что прислал пан?
- Ах да! Чудесное седло, только, верно, очень дорогое, ну, весной расплатимся!
Мышка сбежала с крыльца. Под дубом, накрытое ковриком, лежало почти новое мужское седло, отделанная черненым серебром уздечка и легкая плетка с тонкой ручкой.
- Ох ты! Дорогой подарок! Раскутился пан! А где он сейчас? Может, еще в городе, так я бы ему свез это седло туда! К черту! - разозлился вдруг Леня.
Динка присела, перебирая кольца на уздечке.
- Придется мне научиться ездить в седле. Уж очень оно красивое, - вместо ответа сказала она.
За чаем Мышка вдруг вскочила:
- Да, я была на городской квартире, и там оказалось письмо от Почтового Голубя. Очень тяжелое письмо... сейчас я принесу!
Она сбегала в комнату за сумочкой и, порывшись в ней, достала серый солдатский треугольник.
- И главное, без адреса... даже ответить некуда. Вот, почитайте!
«Здравствуйте, Анжелика Александровна и Дина Александровна! Шлю я вам свой низкий поклон с обагренных кровью полей! Завтра мой первый бой! Я не боюсь смерти - жизнь моя никогда не была счастливой, - я боюсь убивать сам... Я уже видел много раненых, умирающих, с перебитыми руками и ногами, изуродованных людей. Муки их описать невозможно. Так неужели и моя пуля или штык будут вонзаться в живое человеческое тело и дробить ему кости? Может быть, такому же солдату, как я, без вины виноватому в этой кровавой каше. Сегодня нас собрали и говорили нам, что мы должны биться до последнего дыхания за царя и отечество, завтра батюшка благословит нас святой иконой на тяжкий грех убийство людей. Простите, что я все это пишу вам, Анжелика Александровна, но не с кем больше мне поделиться. Домой я писать не буду, пусть для них я без вести пропавший солдат. Но вы мой ангел-хранитель, спасибо вам за бархотку, я ношу ее около сердца и молюсь, чтоб она дала мне силы все это выдержать. До свиданья, а может быть, прощайте. Я хотел бы иметь хоть несколько слов, написанных вашей рукой, но просить об этом не смею. Низкий поклон вашей сестре и брату.
Ваш Жиронкин».
Динка опустила письмо и взволнованно сказала:
- Обязательно напиши ему сегодня же.
- Да, надо написать, - серьезно подтвердил Леня.
Мышка всплеснула руками.
- Господи! Я сама хотела, но тут нет адреса, он забыл написать адрес! - огорченно сказала она.
- Как нет адреса?
Леня и Динка подробно осмотрели письмо, конверт, снова перечитали строчки; в конце письма было нарисовано пронзенное стрелой сердце.
- Действительно нет адреса! Ну что за чудак! - развел руками Леня. Сердце какое-то намалевал, а адрес забыл!
Динка опустила на колени серый треугольник.
- Настоящее голубиное письмо... - с грустью сказала она. - Придется подождать второго... если оно когда-нибудь придет.