«17»
Громкие разговоры за дверью, ссора пьяной парочки в соседнем номере, чьи крики были слышны по всему мотелю, — всё это раздражало Дэвида. Он так и не смог уснуть. Сколько ни пытался — веки смыкались максимум на несколько секунд. Виски пульсировали так сильно, что временами боль становилась почти невыносимой.
Он повернулся на бок, забыв о недавнем ранении, и тут же зашипел от жгучей боли — будто на кожу плеснули кипятком.
— Блять! — вырвалось из пересохшего горла.
Он даже не пытался говорить тише — Уилсон давно сопела на соседней кровати, укутавшись в одеяло с головой.
Тёмные, слегка растрепанные волосы рассыпались по подушке. Отдельные пряди спадали к щеке, то открывая, то скрывая линию скулы и уголок приоткрытого рта.
Даже так — спящая, беззащитная — она выглядела странно и весьма непонятно.
Непонятно — для него.
Он не мог подобрать слово.
«Красивой?
Нет. Не может быть.»
Будто назло ему — именно такой.
Он злился на себя за эту мысль.
И ещё больше — на неё за то, что заставляла его вообще что-то чувствовать.
Он уставился на потолок, ощущая бешеный ритм сердца.
«Не туда. Совсем не туда.»
Дэвид медленно поднялся, отбросив тяжелое одеяло, которое так сильно раздражало его.
Воздух, мебель, запах дешевого моющего средства — все это заставляло его чувствовать себя отвратительно.
Он постоял секунду, пошатываясь на месте, позволяя резкой волне головокружения стихнуть.
Каждый шаг давался с трудом — и это бесило сильнее всего. Дэвид ненавидел чувствовать себя слабым.
«Нельзя быть слабым. Нельзя просить помощи, нельзя помогать.»
Его личный устав.
Эгоистично?
Да.
Дэвид и вовсе не отрицал это.
Он схватил смятую пачку сигарет с пыльной тумбочки и направился к окну.
Рама оказалась тяжелой, неподатливой.
— Давай же... чёрт тебя побери, — прошипел он, наваливаясь всем весом.
Окно с грохотом поддалось, распахнувшись со скрипом ржавой петли. В комнату ворвался влажный ночной воздух — асфальт, сырость и далёкий дым.
Зажигалка щёлкнула только с третьего раза — пальцы не слушались, дрожали.
Первая затяжка — глубокая, судорожная.
Он не курил давно.
По его меркам — часа четыре.
Дым обжёг легкие, задержался внутри и вышел неровным облаком.
Он коснулся губ кончиками пальцев.
«Зачем я это сделал? Зачем поцеловал её?»
Вопрос пришел в голову далеко не первый раз, Дэвид думал об этом раз двадцать последние несколько часов, и каждый раз — без ответа.
«Ты перешёл черту, которую сам же и провёл кретин. Это всего лишь была минута слабости, затмение, что угодно — забудь.»
Он ненавидел её и на это были свои причины. В ней было всё, что его бесило: упрямство, гордость, острый язык, привычка всегда спорить и быть правой. Она лезла под кожу, царапала изнутри.
Дэвид поцеловал её.
Не потому что хотел заткнуть. Не потому что растерялся. Не потому что устал, или луна взошла не в той фазе.
Просто потому что не смог не поцеловать, когда она смотрела на него.
Это было страшнее всего.
Он снова сделал затяжку.
— Ебучая Уилсон... — выдохнул он сквозь дым.
За спиной зашуршала простыня.
Парень слышал, как она села на кровати. Как замерла, скорее всего, привыкая к темноте.
Как тихо выдохнула — не то вздохнула, он не разобрал.
— Ты куришь в комнате, — сказала она. Голос хриплый, сонный, без обычной колкости.
Он не обернулся:
— Я у окна.
— Все равно воняет.
Вдох. Затяжка.
Дым в легкие, такой горячий и горький.
Она подошла к окну, оперевшись локтями о подоконник.
— Захотелось компании, детектив? — спокойно выдал Диас, глядя в темноту.
Он и она.
Рядом.
В одной комнате.
Она не ответила, просто молчала.
И это молчание раздражало его сильнее любых слов.
— Ночные бдения — не твой профиль, — бросил он, стряхнув пепел.
— Просто стало душно, — спокойно ответила она, глядя вниз.
Он докурил. Хотел придавить окурок, но пепельница осталась на столике у кровати — его кровати, далеко. Вместо этого он просто держал сигарету в пальцах, позволяя ей догорать до фильтра.
— Ты злишься. На себя или на меня? — Вдруг спросила девушка, подняв голову. Взгляд такой ровный и внимательный. Ни вызова, ни страха.
Эстер поджала нижнюю губу, он и раньше замечал, что девушка делает так каждый раз, когда становится слишком любопытной. Она немного сощурила глаза и продолжала смотреть.
Дэвид усмехнулся.
Она выглядела слишком забавно.
— Нет, — отрезал он. — Я вообще никогда не злюсь, детектив. Это не рентабельно, понимаешь? — Он повернул голову и вздернул подбородок. — Расход калорий, повышенная нагрузка на сердечно-сосудистую систему.
— О моей сердечно-сосудистой системе ты не думаешь, когда доводишь меня.
— Читай по губам, Уилсон, — он подвинулся ближе, уже на опасное расстояние, и девушка сделала небольшой шаг назад, пугаясь дальнейших действий. — Я — чёртов эгоист.
Она почувствовала ненавистный запах сигарет от него и слегка поморщилась.
— Еще ты психопат и мудак.
— Не спорю, — кивнул он неожиданно легко. — Приятно, когда люди наконец приходят к научно обоснованным выводам.
— Ты всё превращаешь в шутку, когда не хочешь отвечать, — сказала она. — Это уже симптом.
Он хотел ответить резко — привычно, с уколом, — но слова застряли где-то внутри.
Не была смысла что-то доказывать и начинать очередной спор.
Вместо этого он выдохнул и отвёл глаза.
На дороге, под тусклым фонарём, медленно шла дворняжка — мокрая, лохматая, с подпалиной на боку. Она прихрамывала, но упорно двигалась вперёд, обнюхивая бордюр за бордюром, будто искала место, где можно ненадолго лечь и не ждать удара.
Он проследил за ней взглядом.
— Видишь? — сказал он тихо.
— Кого? — девушка повернулась.
— Профессионала по выживанию. Без дома, без плана, без иллюзий. — Он усмехнулся, но в этот раз без яда. — И всё равно идёт, потому что других вариантов нет. Такие кусаются, даже когда их кормят.
— Особенно тогда, — поправила она, и в её голосе звякнуло знакомое раздражение. — Убиваешь людей направо и налево, но боишься за жизнь собачек. Да ты у нас киллер-гуманист.
— Во-первых, я не киллер, — его голос стал ниже, — во-вторых, точно не гуманист. Просто людская жизнь в наше время уже не настолько ценна.
— Знаешь, в этом мире нет места, таким как ты. — Эстер заправила выпавшую прядь за ухо и скрестила руки на груди, будто защищаясь.
— Свет и тьма, добро и зло, во всем нужен баланс. — Он вытащил вторую сигарету, прикурил, не глядя, а докуренный бычок оставил на раме. — Найдутся такие, как ты, и такие, как я, этот мир чёрно-белый, понимаешь, детектив, Уилсон? Моя очередь задавать вопросы, — бросил он после небольшой паузы.
— Я не давала тебе права.
— А я и не прошу.
Он затянулся. Дым заполнил лёгкие и обжёг изнутри. Выдохнув в сторону нарочно, парень слегка улыбнулся.
Дэвид знал как ненавистен девушке этот запах.
— Правда ли считаешь, — голос его сочился ледяной вежливостью, — что сможешь предотвратить все будущие несчастья?
— Пока порядочные люди не сдаются и не отступают назад, — она говорила чётко, чеканя каждое слово, — истина и правосудие будут торжествовать.
Он коротко усмехнулся.
— Как интересно.
Пауза повисла между ними, тяжёлая, как дым под потолком.
— Ты хоть слышишь себя? — спросил он, не глядя на неё. — Истина. Правосудие. Торжество. Ты в каком веке живёшь? Там, снаружи, — он кивнул на спящий город, — это всё давно уже не работает.
— Работает.
— Не работает. — Он поднял футболку.
Эстер замерла, не в силах ответить.
Под тусклым светом обнажилась кожа, шрамы тянулись пересекающимися линиями: узкие белые полосы от ножа, грубый втянутый след от пули, старые рваные отметины. А поверх множество татуировок, пытающихся перекрыть все это.
— Видишь эти шрамы? Каждый, кто оставил их, уже мертв. — И ты хочешь сказать, — он почти шептал, — что знаешь, где их тела? Куда я спрятал их? Когда убил?
По телу девушки пробежали мурашки. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Взгляд скользнул по его торсу и тут же метнулся обратно к лицу — как будто смотреть дольше было опасно.
— Я работаю. — Выдохнула девушка.
Голос сорвался на крик, сдавленный где-то в горле:
— Я делаю всё, что в моих силах.
— И что же ты делаешь? — Он медленно опустил футболку, не сводя с неё взгляда.
Диас говорил спокойно, но скулы заострились, под кожей заходили желваки. Пальцы сжались и разжались — один раз, второй — будто он мысленно уже что-то ломал.
— Спасаешь мир, одного ублюдка за другим? — Он говорил быстро, жёстко, вбивая слова, как гвозди. — Сажаешь в тюрьму, а завтра они выходят под подписку, и ты снова бегаешь по тому же кругу? Ловишь, ловишь, ловишь — а они всё равно ускользают, потому что система гнилая, потому что правосудие — это просто слово, которым прикрывают задницы те, кто наверху?
— А что мне делать?! — выкрикнула она.
Глаза блестели, но не от слёз — от ярости, давно копившейся, рвущейся наружу.
— Скажи мне, Диас. Что мне делать? — Она шагнула ближе, подбородок дрожал, но не опускался. — Взять пистолет и расстрелять их в тёмном переулке, как ты? Стать тобой?
Он посмотрел на неё — долго, пристально. Взгляд стал тяжёлым.
— Это было бы честнее.
На секунду её лицо словно опустело — затем перекосилось от горькой усмешки.
— Честнее? — Она усмехнулась. — Честнее — нарушать закон, убивать, прятать тела и при этом считать себя правым? Честнее — не давать человеку ни единого шанса?
— Некоторым нельзя давать шанс.
— Это не тебе решать.
— А кому? — Он шагнул ближе. Она не отступила. — Тем, кто берёт взятки? Тем, кто закрывает дела за недостаточностью улик? Тем, кто смотрит на труп и говорит «ну, бывает»?
— Мне, — мягко произнесла она. — И таким, как я. Потому что если не мы, то кто? — Эстер не сдержалась, горячая слеза медленно скатилась вниз, оставляя мокрый след на щеке.
Время будто замедлилось. Шум за окном исчез. Остались только их дыхание и напряжение между ними. Он смотрел на неё долго. Казалось, что эта ночь бесконечна.
— Ты правда веришь, — спросил он тише, — что это что-то меняет?
— У меня нет выбора, чёртов ты сукин сын! Не тебе размышлять о правильном и неправильном. Не тебе, слышишь?
В голосе — столько ярости, что, казалось, ею можно резать стекло. Глаза блестели, но больше слёз не было — только бешенство.
— Всё у тебя в голове, — она резко прижала указательный палец к его виску, сильно, до белого пятна под подушечкой. — Ты веришь в систему, которая у тебя в голове, которую ты сам выдумал. Ты болен, понимаешь? Болен!
Он не отстранился. Не перехватил её запястье. Стоял и смотрел на неё — в упор, не мигая, будто принимал удар за ударом.
Он чувствовал её мятное дыхание на губах, настолько близко она стояла.
— Я до сих пор помню, — голос её дрогнул, сорвался, но она продолжила, выплёвывая слова, будто осколки, — как ты истязал меня в грёбаном подвале сутками напролёт?
Палец на его виске задрожал.
Дыхание сбилось.
Она дышала часто, рвано, почти всхлипывая.
— Ты чуть не убил меня. Чуть не убил, Дэвид! Выставлял сумасшедшей, держал меня на привязи, будто я твоя собачка, а я даже не знала — что происходит?! Что я сделала тебе? За что? Зачем ты так со мной?
Он молчал.
Молчал так, будто любое движение могло обрушить что-то хрупкое и опасное.
В комнате не осталось воздуха.
Не помогало даже открытое окно.
Только её голос, срывающийся в хрип, только пальцы, впившиеся в его висок, только дрожь, которую она не могла унять.
— Я просто хочу жить как раньше, — выдохнула она.
Голос упал до до боли уставшего шёпота.
— Когда не было тебя в моей жизни.
Тишина.
Он смотрел на неё.
Так долго, что огни за окном начали расплываться, терять резкость.
Потом поднял руку и накрыл её ладонь, всё ещё прижатую к его виску. Не отвёл. Просто накрыл.
— У всего есть свои причины. Должно пройти время, и ты все поймешь.
— Время? — Эстер отдернула руку. — Год, два, три, сколько ты будешь держать меня на привязи и молчать? Ты оставил мне шрамы, — сказала она тихо. — Ты отнял у меня сон, покой, веру.
Он не ответил.
— А теперь ты стоишь здесь, куришь у окна и говоришь мне, что система гнилая.
Эстер коротко усмехнулась.
— Система — это ты, Диас. Ты и есть та гниль, с которой я борюсь. Ты напоминаешь моего отца.
Он замер.
Всё внутри — одним рывком, одним рваным, грубым движением — превратилось в лёд.
— Уилсон...
— Мой отец, — перебила она его, — был уважаемым человеком в нашем городе.
Он дёрнулся.
Едва заметно.
Как от удара током.
— Все его знали, абсолютно все жали ему руку и гордились этим. — Она говорила слегка дрожащим голосом, будто вскрывала старую рану, которая толком не зажила. — У него был дорогой костюм, дорогая машина, дорогие часы. Для всех он был идеальным мужем и отцом.
Она развернулась и снова посмотрела в окно, пытаясь скрыть надвигающуюся истерику. Стены давили на нее, казалось, что с каждым словом комната становится все меньше.
Вот-вот и раздавит.
— А по ночам он запирался в кабинете. И я слышала, как мама плачет. Слышала удары. Слышала, как она просит его остановиться, а он бьёт снова. Он был словно зверем, нападавшем на жертву, и никто не был в силах остановить его. Мама запирала меня в шкафу, я закрывала уши и пела песенку, чтобы не слышать всего ужаса.
Дэвид стоял неподвижно, внимательно слушая, казалось, что он боялся пошевелиться, одно наверное движение, и он все испортит.
— Утром он выходил, гладил меня по голове и спрашивал, как у меня дела. — Голос её стал тише. — А у неё были синяки под одеждой, которые она прятала даже от меня. Рубашки с длинным рукавом летом и солнцезащитные очки в дождь.
Она замолчала, на мгновение Дэвид подумал, что девушка не продолжит рассказ.
— Я ненавидела его, — сказала она, всё ещё пытаясь держаться. — Всей душой. Каждую секунду, каждый вдох. Я молилась, чтобы он умер.
Слова выходили глухо, будто царапали горло изнутри. Она смотрела куда-то сквозь, но ничего не видела — только прошлое, врезавшееся в память, как осколок.
Она резко замолчала и сглотнула. Пальцы, вцепившиеся в подоконник, побелели, суставы проступили острыми буграми. Казалось, если она ослабит хватку — рассыплется.
— И мои молитвы были услышаны.
Губы дрогнули — не улыбка, не плач, а что-то сломанное между ними.
— Это случилось в мой день рождения. Мне исполнилось восемь. — Голос стал тише, но напряжённее, словно каждая фраза проходила через боль. — Я помню красные шары под потолком. Они скрипели от сквозняка и тёрлись друг о друга, как будто шептались. Помню торт, который мама пекла до самого утра. Она не спала — я несколько раз просыпалась и видела полоску света из кухни. Он был красный, почти бордовый, с белыми цветами из крема. Немного неровными — она всегда волновалась, когда делала украшения для тортов.
Эстер закрыла глаза, и в этот момент её лицо смягчилось.
— Я до сих пор помню, как она пахла. Шоколадом и теплом. Не духами — домом и безопасностью. Её волосы были цвета тёмного шоколада, и когда она обнимала меня, я утыкалась в них носом и думала, что так пахнет самое настоящее счастье.
Воздух в комнате будто стал тяжелее.
— Отец приехал позже обычного. Уставший, раздражённый... но он улыбался. Ради фотографии. Ради вида. Мы же «семья». Старались быть семьёй — хотя бы один вечер в году. Нас было только трое — и между нами слишком много несказанного. Но в тот момент... я правда верила, что всё может быть нормально.
Она медленно выдохнула.
— Они начали петь «С днём рождения». Так фальшиво и громко. И вдруг — хлопки. Я сначала подумала, что это шарики лопаются, забавно, да? А потом увидела, как отец падает.
Эстер медленно повернулась к Дэвиду, который продолжал неотрывно смотреть на нее.
— В наш дом вошли двое вооружённых мужчин. Всё произошло так быстро, что охрана даже не успела среагировать. Первый выстрел — и папа уже на полу. Я помню, как брызнул крем с торта, когда он задел стол. Белые розочки упали в кровь.
Она сжала губы.
— Мама подхватила меня на руки так резко, что у меня закружилась голова. Я слышала её сердце — оно колотилось как сумасшедшее. Она бежала наверх, спотыкалась, почти падала. По лестнице били пули — щепки летели в стороны, воздух трещал.
— Мы вбежали в комнату. Мама захлопнула дверь, пододвинула стол, комод — всё, что смогла. Руки у неё дрожали так, что я слышала, как стучат ящики. Она отнесла меня к шкафу и посадила внутрь, среди одежды. Там пахло лавандой и её духами. Я помню — это было последнее место, где ещё оставалось спокойствие.
«Из воспоминаний Эстер»:
Маминo лицо — совсем близко. Бледное. Глаза огромные, залитые слезами, но в них — отчаянная решимость.
— Эстер, маленькая моя, посмотри на меня... — её пальцы ледяные, но сжимают крепко. — Ты у меня самая храбрая. Слышишь? Самая храбрая.
В дверь били уже плечом.
— Мне страшно... — прошептала девочка. Голос не слушался и распадался.
— Я знаю. — Мама улыбнулась — невозможной, сломанной улыбкой. — Но храбрость — это не когда не страшно. Это когда ты молчишь, даже если страшно. Сиди тихо. Ни звука. Что бы ни случилось.
Она поцеловала её в лоб — быстро, так жадно, будто запоминала на ощупь.
Удар. Ещё один. Треск.
Дверца шкафа закрылась.
Мир сузился до узкой щели света.
— Что вам нужно от нас? — мамин голос дрожал, но не ломался.
— Ваша смерть, — спокойно ответил один из них.
Шаги. Такие тяжёлые. Неторопливые. Уверенные. И очень страшные.
— Прошу... она ребёнок... — теперь мама уже плакала, упав на колени.
Дверца распахнулась. Свет ударил в глаза.
Чужое лицо в чёрной балаклаве.
Только глаза — живые, но совсем нечеловеческие.
И в них — страх.
Не меньше, чем у неё.
Они смотрели друг на друга секунду, но прошла будто целая вечность.
Пистолет поднялся.
— Только не при ребёнке... пожалуйста...
Выстрел оглушил.
Этот мир стал белым и пустым.
Тело упало с глухим звуком. Как мешок ткани.
Кровь медленно потекла по полу — тёмная и очень густая.
Мужчина посмотрел на девочку ещё раз.
— Я подарил тебе самый ценный подарок сегодня — жизнь.
Шаги удалились.
Потом — тишина.
Такая плотная, что звенело в ушах.
— Мамочка... — шёпот из шкафа. — Они ушли... Мам... пожалуйста... вставай... я буду тихо... я всё буду делать...
Ответа не было.
Я видела, как бездыханное тело лежало на полу.
«Конец воспоминаний»
Эстер говорила теперь почти беззвучно:
— Я сидела там до темноты. Ноги онемели. Горло пересохло. Я боялась даже плакать — вдруг они услышат и вернутся. Я считала удары сердца, как секунды. Думала: если досчитаю до тысячи — мама встанет.
— Я досчитала до пяти тысяч.
Тишина повисла между словами.
— Но она не встала. Никогда больше не встала, Дэвид.
Девушка наконец оторвалась от окна. В её взгляде не было слёз — только сухая, застарелая боль.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала она. — Не кровь. Не выстрелы. Не крики. Самое страшное — тишина после. Дом стал пустым за одну минуту. Как будто из него вынули воздух.
Она наконец моргнула — и вместе с этим движением из глаз сорвалась первая слеза. Не буря — одна. Самая тяжёлая.
— С тех пор я не люблю дни рождения. И красный цвет.
Она усмехнулась, но без радости.
— Забавно, да? Ребёнок молился о смерти отца... а получил сразу обоих родителей в могилу.
Дэвид долго молчал.
Слишком долго — так, что тишина между ними начала звенеть и даже раздражать. Эстер хотела услышать хоть что-то, увидеть хоть что-то в его глазах.
Он не смотрел на неё, только на свои руки, сжатые в замок. Костяшки побелели — почти так же, как её пальцы на подоконнике минуту назад.
Внутри что-то неприятно сдвинулось — тяжёлое и безумно тянущее.
Грусть пришла первой, острой и неожиданной, но он привычно задушил её, как обычно душит свою слабость.
«Нельзя. Не смей.»
Вместо неё поднялось другое чувство — горячее, колючее, удобное.
Он коротко усмехнулся — очень сухо.
— И что теперь? — голос прозвучал жёстче, чем он планировал. — Ты пытаешься вызвать у меня жалость?
Хотел ли он прозвучать так жестко? Скорее нет, чем да, но ничего уже не изменить.
Эстер медленно повернула к нему голову.
Он наконец поднял свой взгляд.
— Думаешь, ты одна такая сломанная историей из детства? — продолжил он. — Я пережил вещи гораздо хуже, чем ты.
Слова вышли слишком быстро. Почти с нажимом. Как будто он спорил не с ней — с призраками в собственной голове.
Пытался перетянуть одеяло на себя.
Так глупо — спорить кому больнее.
Но так надо.
Эстер не хотела жалости, она ненавидела это больше всего в мире.
Она всего лишь хотела высказаться, на секунду ей показалось, что Дэвид сможет выслушать её историю. Но как же она ошиблась с выбором «психолога».
Он встал, прошёлся по комнате, провёл ладонью по затылку. Бок снова сильно заколол, но он не поддал виду.
Дыхание стало глубже.
— Людей убивают. Родителей теряют. Дома сгорают. Мир никому ничего не должен, детектив.
— Он пожал плечами, но движение вышло резким. — Это не делает тебя особенной.
Но голос предательски охрип на последней фразе.
Он отвернулся от нее, глядя в сторону, будто там было что-то важное. На самом деле — просто не хотел, чтобы она увидела выражение его глаз. В них не было злости, лишь усталость и грусть.
— Жалость — бесполезная валюта, — тише добавил он. — От неё никто не оживает.
Его челюсть напряглась. Он явно сдерживал что-то ещё — возможно, вопросы. Возможно, сочувствие. Возможно, воспоминания, которые тоже пахли кровью.
Эстер смотрела на него так, будто не сразу поняла сказанное. Слова долетели — но смысл запоздал, ударил позже. На лице застыло выражение пустого изумления, как у человека, которому неожиданно дали пощёчину.
Она только что вывернула перед ним самое больное — не историю, не факт, а живую рану.
И в ответ получила колкость, яд и равнодушие.
Несколько секунд она просто молчала. Даже не моргала.
Потом её плечи медленно выпрямились.
В глазах вместо растерянности вспыхнуло другое — нечто очень горячее.
— Жалость? — переспросила она тихо. — Ты правда думаешь, что я ради жалости это сказала?
Уголок её губ дёрнулся — не от улыбки, а от злости.
— Я никого не просила меня жалеть, Диас. Никогда.
Теперь она смотрела прямо на него — жёстко, без попыток смягчить взгляд.
Она сделала шаг ближе.
— Ты сейчас не сильный, а напуганный. И прячешься за насмешкой.
Её голос не повышался — но становился всё твёрже, словно металл остывал в форме.
— Знаешь, что видно со стороны? — продолжила она. — Что тебе проще обесценить чужую боль, чем признать, что она тебя задевает.
Дэвид дёрнулся, будто хотел перебить, но она не дала ему вставить ни слова.
— Я видела таких людей. Они смеются в самый неподходящий момент. Режут словами. Отталкивают первыми — чтобы их не оттолкнули.
Взгляд не дрогнул — только зрачки расширились, будто она смотрела не на него, а сквозь него, в самую суть.
— Да, я пережила страшные вещи. — Теперь в её голосе звучала не ярость — приговор. — Но я не стала чудовищем. Не научилась плевать в чужие раны. Не разучилась чувствовать.
Она указала на него коротким, точным жестом.
— А ты — сломался. И называешь это силой. Самому не смешно?
Эстер казалось, что слышит биение своего сердца.
Внутри жгло, а очередной ком подкатывал к горлу страшной волной.
— Мне было восемь лет, когда я держала мёртвую мать за плечи и просила её проснуться. — Голос снова дрогнул, но не упал. — Так кто из нас пережил «хуже», Дэвид — вопрос открытый. А вот кто вышел человеком — уже нет.
Парень усмехнулся — коротко, почти автоматически. Но уголок губ дёрнулся неровно, и усмешка вышла какой-то ломкой.
Её слова задели сильнее, чем он рассчитывал. Это было видно — по тому, как напряглась челюсть, как он на секунду отвёл взгляд, будто собираясь с мыслями.
— Ты говоришь, что не стала монстром, — сказал он. — А я вижу другое. Человека, который до сих пор живёт тем днём. Который носит свою боль как знамя.
Он чуть склонил голову набок, изучая её реакцию.
— Это не сила, детектив Уилсон. Это слабость, понимаешь?
Он поднял руку, смахивая с ее щеки оставшуюся слезинку.
— Сильные не вскрываются перед первым, кто оказался рядом. Сильные держат внутри и идут дальше.
Опустит руку и пожал плечами, будто разговор шёл о чём-то незначительном.
— Жалость — это как смотреть на раненое животное, — добавил он. — Неприятно, но мир от этого не останавливается. И да, мне тебя жалко.
Он отвёл взгляд первым — слишком быстро для человека, которому действительно безразлично.
— Ты хочешь, чтобы твою боль уважали. А жизнь её даже не заметила. — Он сунул руки в карманы, будто ставя точку.
Эстер вспыхнула изнутри.
Его слова звучали слишком холодно, равнодушно, отвратительно.
Грудь сжалась так резко, что стало трудно дышать.
— Слабость? — её голос сорвался вверх. — Ты называешь это слабостью?
Серые глаза казались красными от количества лопнувших капилляров. Эстер была на пределе.
Она больше не сдерживалась. Ни интонаций, ни эмоций, ни себя.
— Я похоронила детство в восемь лет! — крикнула она. — Я научилась спать со светом, потому что темнота пахла кровью! Я годами не могла закрыть шкаф, потому что слышала выстрел каждый раз, когда щёлкала дверца!
Каждое слово било, как камень.
— А ты смеешь говорить мне про какую-то слабость?
Её рука взметнулась раньше, чем мысль оформилась.
Удар.
Звук пощёчины хлёстко разрезал воздух.
Голова Дэвида дёрнулась в сторону. На щеке сразу проступило красное пятно. Несколько секунд он вообще не двигался, а тишина стала густой и опасной.
Когда он медленно повернул лицо обратно — выражение изменилось.
Вся показная ирония исчезла.
Во взгляде была уже не защита, а злость.
Жёсткая, вспыхнувшая, почти звериная.
Он шагнул к ней резко и схватил её за запястье — сильно, он хотел сделать ей больно. Точно так же, как больно ему.
Пальцы сжались стальным кольцом.
Он шагнул к ней. Потом ещё. Пока между ними не осталось почти никакого расстояния.
— Никогда, — произнёс он тихо и опасно спокойно, — больше так не делай.
Голос был негромкий — но в нём звучало предупреждение.
— Никогда.
Но Эстер уже не отступала. Злость перекрыла страх.
— Ты не сильный — ты пустой. Холодный, трусливый человек, который прячется за жестокостью, потому что быть живым ему не по силам.
Она толкнула его в грудь ладонью — не чтобы сдвинуть, а чтобы разорвать близость.
— Знаешь, что самое мерзкое? — добавила она. — Ты просто сломанный и злой — и хочешь, чтобы все вокруг были такими же.
— Мне нравится твой взгляд, полный ненависти. Ну давай же, разозлись сильнее. — Его забавило происходящее, доставляло удовольствие — вызвать у нее эмоции, даже такие.
Эстер резко развернулась и пошла к двери.
— Ты куда? — бросил он вслед.
Она не обернулась:
— Подальше от таких мудаков, как ты.
Ручка двери дёрнулась в её руке.
— Далеко ты всё равно не уйдёшь, — сказал твердо Диас. В его голосе было больше, чем злость: страх потерять контроль, страх отпустить, страх остаться одному с тем, что она вскрыла.
Она всё-таки обернулась — на долю секунды. Взгляд полный ненависти словно проткнул его насквозь.
— Смотри.
Дверь хлопнула так, что задрожали стены, и настенные часы повалились на пол, разбившись.
Он остался посреди комнаты — тяжело дышащий, с горящей щекой и пустотой внутри, которая теперь шумела громче любого крика.
— В конце концов, ты тоже меня оставишь, как и все.