Цена иной реальности

 Каждый день был пыткой.

Каждый день казалось, что нет конца тишине внутри.

Каждое утро просыпаешься опустошённой. Весь день себя чувствуешь, что не на месте. Думаешь лишь о том, что сильно тревожит и не даёт покоя. Ты каждую ночь не можешь уснуть, потому что гложат мысли, которые не хотят тебя покидать. И это противное чувство, когда ты загружаешь себя ещё больше и больше, но не находишь в итоге ответа, и лишь усиливаешь его до тошноты и злости на саму же себя.

Каждый день казалось, что вот-вот все закончится, но в итоге некая мгла чертовщины поглощает тебя ещё больше.

Не то чтобы тошнит от самой себя, а скорее, от дум и характера. Характер? Да, именно его вина. Почему? Почему когда ты всей душой добрый и отзывчивый человек, тебе хочется стать скверной и похуистичной мразью, которую ничто бы не волновало, и почему наоборот? Почему из-за своего характера и нрава не можешь отказаться от того, чего хочешь? Нет, сможешь, но эффект временен. Почему нельзя просто взять и поднять рычаг стоп-крана, чтобы тебе стало безразлично?

— Хей, Тошитсу, — послышался монотонный хриплый голос Изуку на другом конце телефона, — ты как?

Вечный вопрос, который висел в воздухе. Тоши пробыла все три выходных дома и не вылезала из своей комнаты, ссылаясь на плохое самочувствие. «Плохое самочувствие».

Этих двоих всю жизнь связывала крепкая дружба, которая была многообещающей. И, наверно, будет. Помимо этой обычной дружбы, их связывал ещё один друг, которого, к великому счастью или сожалению, забрала Лига злодеев. Зачем? Одному Богу известно, если он существует. Одно дело, украсть какого-нибудь учителя, директора, про-героя — как сразу всплывают догадки и предположения. А ученик им зачем? Конечно, в мыслях Тошитсу были предположения, мол, Лига пытается докопаться до истины преемника Всемогущего, которого хотел бы знать весь мир, но если у злодеев и была бы цель забрать одного из учеников ЮЭЙ, то их выбор бы упал на Изуку. На такой исход событий намекает незнакомка, утверждающая, что Мидорию ждёт опасность, и практически заставляющая его защищать. От кого? От чего? Почему все-таки она, а не Кацуки, к примеру? Не странно ли, что в минуты жизненных потрясений мысли вдруг обращаются к детству?

Как обычно — миллион вопросов и ноль ответов. Она откинулась на стену, посмотрела на пол и, протерев глаза, выдала на одном дыхании:

— Всё хорошо, ты как? Выписали?

Ещё одна причина всех нервотрёпок и тяжёлого состояния Джишин — Кацуки Бакуго. Конечно, что Изуку, что Тоши во время телефонного разговора хотелось услышать что-то про него.

Бакуго всю жизнь ей надоедал и гадил вплоть до спортивного фестиваля, хотя, казалось, и конца этому не было. С самого сада она его терпела и пыталась наладить отношения между ним и Изуку. Как только связь укрепилась и он стал дружить с ними обоими, его внезапно украла Лига Злодеев. Казалось бы, что уже нечему насаждать им. Ей даже снилось, что одной проблемой стало меньше. Нет, беда грянула средь белого дня, как гроза.

— Да, выписали, но нам нужно срочно встретиться.

«Срочно встретиться», — мысленно повторила Тошитсу, нервно щёлкая ручкой.

— Зачем?

— По поводу него и... ещё кое-чего.

После слов «кое-чего» стало не по себе. Нотка переживания, затаившаяся в хрипотце Мидории, пробежалась по телу мурашками. Тошитсу словно молния ударила: она очнулась и взбодрилась. «Неужели он решился?..» — подумала она и посмотрела в темное окно. Ответив согласием, Тоши в скором времени вышла из дома по направлению к месту встречи, высланному в сообщении.

***

Город будто окутан ароматами различных цветущих деревьев: вишни, черёмухи, сирени. Особенно чудесен вечером закат. Тени удлиняются, краски приобретают красноватый оттенок. Чем ближе светило подходит к линии горизонта, тем краснее оно становится. Этот необыкновенный багряный цвет отражается в окнах многоэтажек. Каких только красок не увидишь, глядя в бездонное небо: красные, оранжевые, сиреневые и розовые переливы радуют глаз. Лёгкий ветер ласкает плечи. Время зажигать уличные фонари, свет в окнах домов, фары автомобилей.

Неудивительно, что координатами была больница, куда положили тяжело пострадавших ребят. «Его только сегодня выписали, как уже начинает действовать, — раздраженно подумала Тошитсу и достала телефон, чтобы посмотреть посмотреть время. — Поздновато для встреч».

У входа в больницу стояли два знакомых силуэта, которые о чем-то активно болтали. Позже вышли ещё двое: парень и девушка, тоже знакомые телосложением. Узнав в силуэтах своих одноклассников, Тоши пришла в ужас, начав строить догадки, для чего они все здесь. «Неужели они... Мозгов, что ли, лишились?» — сердито подумала Джишин, и приевшиеся за три дня апатия начала сменяться злостью и грубостью, которая была ей несвойственна. Подойдя к толпе все ближе, она услышала разговор ребят.

— Ты готова? — спросил Эйджиро, спрятав руки в карманы.

— Да, — Момо качнула головой, сжав сумочку.

— Вы вдвоём? — обратился он к мальчикам. Те в ответ уверенно кивнули. Но когда подошла Джишин, настала гробовая тишина. «Все-таки да, идут за Бакуго. Как же глупо...» — она нахмурила брови и уставилась на главного исполнителя операции.

Мидория стоял посередине, справа от него стоял Киришима, слева Шото, рядом с ним встревоженная Момо. Глаза Тошитсу пылали злостью, непроизвольно дергался глаз. Руки чесались подойти, взять за шкирку парня и хорошенько промыть ему мозги, но Тоши, сдерживаясь, стояла на месте, ожидая хоть каких-то объяснений. Она посмотрела на каждого присутствующего — такой уверенности она нигде не видела. Мидория нарушил тишину первым — сделал шаг вперёд.

— Ты, — посмотрела Джишин ещё раз всем в глаза и припечатала: — Что-то хотел.

— Да, — сказал Изуку твёрдо и сжал руки в кулаки, а после добавил: — Мы идём спасать Каччана и зовём тебя с собою.

Жизнь не перестает удивлять. Мозг вместе с волосами встал дыбом. Медленно, постепенно шок отступил, как тенистый прилив, оставив после себя островки грязного ила. Над ними висел серый горизонт. Буря в мозгу сменилась штилем. Было медленно, тошно, монотонно, как обычно бывает, когда принимаешь неизбежное; принимаешь, вымотавшись до предела. Посмеяться или влепить? Посмеяться назло ребятам за глупую идею, а влепить тоже за глупость. Только что хуже?

На лице девушки отразился ужас, она эмоционально всплеснула руками.

— Что? Что вы собрались делать? Спасать Каччана?

Мидория помрачнел сильнее Айзавы-сенсея. Видимо, не ожидал такого ответа и реакции на предложение. Ещё бы...

— Мы обычные студенты академии, — разъярённо начала Тошитсу, — у нас нет даже временных лицензий на свободное движение по городу. А вы собрались спасать Бакуго? Что вы... Изуку!

Изуку смиренно слушал подругу, которая пришла в бешенство. Это было видно по ней: побледневшая кожа, появившиеся мешки под глазами выдавали бессонные ночи и переживания в режиме двадцать четыре на семь. Он знал, что в такие моменты лучше ей не перечить.

— Ты только вышел из больницы, как снова хочешь загреметь туда?

— Ты не все так поняла, — влез Шото, вклиниваясь между ними. — Мы не пойдём напролом. Это было бы глупо.

— Какая разница? Что так, что так идёте против правил академии и закона!

— Мы пройдём тихо и просто вытащим Каччана!

— Это против правил! Я не хочу лишаться учебы!

— Мы тоже не хотим! — выдал, не выдержав, Эйджиро. — Но мы рискуем собою во спасение друга! Моего друга! Я не могу сидеть здесь сложа руки!

— Да, я тоже не могу сидеть спокойно сложа руки, но это опасно!

— Мы всего лишь вытащим его!

Тошитсу не верила ушам и глазам. Надеялась, что это всего лишь глупый сон. К сожалению, это была горькая реальность. Сейчас перед ней стояли её одноклассники, смиренные и уверенные, готовые сейчас же пойти спасать Бакуго. Ни у одного не дёрнулась и мышца лица, ничто не выдавало даже малейшее сомнение в своих действиях. Киришима, казалось, в любой момент готов был метнуться с места туда, куда показывал пейджер Яомомо, ведь он считал своим долгом спасти Кацуки, своего лучшего друга. Шото, который, как обычно, с мордой кирпичом — если решил, что пойдёт, значит, пойдёт, другого пути у него нет. Яомомо. Её доброте и желанию помочь можно позавидовать. Изуку. Тут все понятно. Он стоял мрачнее грозовых туч в таком напряжении, что вены выступили на лбу и на сжимающихся кулаках. И Тошитсу, которая решила остаться здесь. Но кто бы мог подумать... что самое тяжелое будет впереди?

— Да как ты можешь так говорить? — выкрикнул Изуку. — Что, за три дня разум потеряла?! — не ожидая от самого же себя, Мидория метнулся к подруге и схватил её за руку. — Что ты несёшь?!

После сложной случившейся ситуации, которая вводит тебя в потрясение и отрицание этого мира, шок отступает, и нервы больше не сводит, ты привыкаешь к новому положению вещей, потому что знаешь, что шансов что-то изменить больше не осталось. Тошитсу забыла, как дышать. Она впервые испугалась его. Впервые он так агрессивно повел себя по отношению к ней. Его рука, исцарапанная, вся в шрамах, сильно сжимала её запястье. А его глаза? Что в них? Отчаяние? Обида? Нет, нечто хуже, чем просто обычная обида. Там было то, чего больше всего боялась Джишин по отношению к себе со стороны близким — злость и гнев.

Послышался скрип зубов и тяжелое дыхание Изуку. Сдерживая всю свою злость, он отпустил голову, но продолжал держать её за руку.

Стояла гробовая тишина. Всё внимание было обращено на ребят.

Дышать становилось с каждой секундой тяжелее. Мысли о том, что Изуку бросился на неё, не давало покоя, а ведь все из-за того, что она отказалась от участия в операции по спасению Бакуго... на лице её отразилось потрясение, которое появлялось каждый раз, когда её неожиданно ударяла жизнь. Что, собственно, происходило всегда, как только она начинала сходить с ума.

— Изуку, — осторожно произнесла Тошитсу, — ты...

— Заткнись...

Глядя на нее, каждый сказал бы, что вся она, внутренне и внешне, душою и телом, поникла под тяжестью какого-то страшного удара. «Бред», — она, обезумевшая, выхватила свою руку. Её зелёные, полные отчаяния глаза уставились на Изуку, и с каждой секундой страх все ощутимее сменялся на злость.

— Прекрати, герои спасут его.

Злость Изуку обжигала его и уничтожала. Он не мог верить в то, что перед ним стоит его подруга детства, которая всю жизнь боролась за дружбу между ним и Кацуки. Практически открытым текстом заявляла, что не пойдёт спасать его. Смысл тогда всей их дружбы? Слёзы, Каччан в больнице, переломанный позвоночник Тоши, прошлые невзгоды и жертвы?

— Ты все надежды будешь возлагать на героев, герой? — неожиданно обратился Изуку к подруге. — Ты учишься здесь, чтобы стать героем, так почему ты не можешь спасти своего друга?

— Были бы у нас хотя бы временные лицензии! Сейчас мы обычные студенты, которые только должны тихо сидеть и ждать!

— Да как ты можешь сидеть, зная, что твой друг в опасности?!

Тоши передернуло от словосочетания «твой друг».

— Как ты можешь быть такой спокойной в эти минуты, когда даже не знаешь, жив ли он или нет?! Ты должна его спасти!

После этой фразы Тошитсу словно молния ударила.

— Я ничего не должна! Я должна, как и вы, слушать приказ директора!

— Тогда какой из тебя герой, если ты даже не можешь пойти против правил и спасти близкого?!

Слово «близкий» дало первый подзатыльник Тошитсу, заставив её засомневаться в своих словах.

— Ты не просто могла бы пойти, ты должна пойти, потому что ты ключевое звено к спасению его жизни! — Изуку подошёл ближе. — Ты ведь прекрасно знаешь, как я и Каччан к тебе относимся. Я и ты видим, как он относится к нам. Знаю, ты начнёшь вновь все отрицать, но...

Эту тишину нарушал бешеный стук сердца Тошитсу. «Нет. Не надо поднимать эту тему, прошу», — взмолилась та. Перед ней стоял измученный Изуку, пытавшийся подобрать слова. Он шёл по верному пути — задел то место, которое она тщательно прятала на протяжении всей жизни. Лишь это могло её сдвинуть с места.

— ...но пойми, была бы ты на его месте, забрали бы тебя... Каччан не думая бросился бы за тобою, несмотря на все законы и правила. Крушил бы все вокруг и проклинал каждую секунду. Ему не были бы преградой учителя, герои и злодеи. Его угрызало и без того... сердце. И ты знаешь, что ему было бы приятно... знаю, что это опасно, мы сейчас все рискуем своим будущим, но нам важен Каччан. Мы даже не знаем... жив ли он! В этом и есть весь смысл героя — спасать людей, несмотря ни на что, ценою в свою жизнь. Я понимаю, что ты чувствуешь, знаю, как ты провела все эти дни дома, как ты мучилась. Он не открылся мне, как тебе в тот день. Он доверяет тебе, а значит... Я прошу тебя пойти с нами.

— Мы не знаем, что между вами тремя происходит, — влезла Момо, сдерживая эмоции, — но мы все знаем, что ваша дружба — нечто больше, чем просто дружба. Поэтому, как и чем мы бы ни рисковали, мы пойдём на этот риск. Тошитсу, пожалуйста, — на первые пять секунд она замолчала, а после, сверкая умоляющими глазами, продолжила: — Ты нужна Каччану и Изуку.

Наверное, самое болезненное потрясение испытываешь, когда вдруг понимаешь, насколько был слеп. Сидеть, тухнуть три дня дома, укоряя себя за то, что не смог что-то сделать, как-то предотвратить и поменять ситуацию, конечно, было плохой затеей. Хуже, когда ты осознаешь после случившегося, что мог бы сделать.

Люди ломаются не в процессе, а как результат. Не в тот момент, когда наступает самое сложное, не в тот момент, когда груз ответственности горит на плечах и пылает, как свежее мясо на вертеле. Люди ломаются, когда всё кончено. Когда бой проигран, близкий потерян, рана кровоточит. Люди ломаются слишком поздно. Не вовремя. Не тогда, когда надо что-то сказать, а когда уже говорить нечего. Когда поезд уехал, а момент упущен. Ты потерял нечто важное и лишь теперь понимаешь, как это «нечто» много для тебя значило. В голове, как сценка, воспроизводятся твои предполагаемые действия и слова. Она знала, как могла бы броситься вперёд, хотя бы схватить за руку и вытащить, но она стояла и смотрела, как разрывается её сердце, как он пропадает в темном тумане неизвестности. Неужели за эти два дня она настолько обезумела, что ради родного Каччана она жертвовала каким-то местом в академии?

Ножи подходили идеально для последнего удара по одной причине: испытать упоение опасностью, оказаться на самом острие гибели и выжить. Отчего так бывает: каждая новая боль кажется невыносимой, хотя прекрасно знаешь, что вот — казалась невыносимой прошлая боль, которую ты вынес, — стало быть, вынесешь и эту. Это словно твою же любовь повернули против тебя, и она вонзилась в сердце заточенным лезвием, разрезая каждый сосуд, каждую венку, орган, заставляя захлебываться кровью, и чувствовать эту боль не только душой, но и искромсанным телом.

— Я же знаю, — прошептал Изуку, глядя ниже, — что ты носишь её.

Слёзы начали давить на Тошитсу вместе с совестью. Изуку смотрел на её ключицы, где был виден кусочек золотой цепочки.

Да, цепочка, которую она тщательно всегда берегла и прятала от чуждых глаз. Цепочка очень важна для неё, и она снимала её тогда, когда ей плохо. Но что за цепочка, знали лишь трое: Кацуки, Тошитсу и Изуку.

Нечто холодное и металлическое коснулось голой кожи груди. Тоши виновато опустила голову. Стыд съедал её вместе с совестью. Рана истекала болью, сколько бы «всё будет хорошо» на неё ни наматывали.

Сидеть и плакаться дома, что не смогла сделать в тот момент ради спасения, и в то же время отказываться идти спасать? Это же не незнакомый человек, которого взяли в заложники, а друг, лучший и близкий друг, даже нечто больше, чем просто друг. Для неё. Холодное сердце начало обливаться тем, чем было облито всю её жизнь, тем чувством, которое она так скрывала и боялась, и старалась приглушить. Ради чего были их жертвы? Анализируя происходящее с ней из секунды в секунду, она пришла к выводу, что её личное бытие сводится к серии импульсов боли, надежды и страха. Промежутки между ними иногда воспринимались как радость. Она поняла, что страдает, и никакого оправдания и смысла у этого страдания. «Что же я натворила? Я и вправду обезумела. Эгоистка, эгоистка, эгоистка! Чёрт!» — обругала она себя, царапая себе руки от боли.

— Идём, — прошептала Тошитсу едва слышно, вытерев уголок глаза. — Мы спасём его.