Пролог.
Пальцы. Прохладные тонкие пальцы касались его лба над самыми бровями. Он должен был их чувствовать, не мог не чувствовать. Ведь... если нет их, то нет ничего совсем, да?
Волна давит на дно одинокое тело посреди моря. Чужеродная волна, из другого мира — плотного, тяжёлого, притягивающего к земле даже в толще воды. Он находит себя посреди воды — моря, океана, воображения? мрак повсюду сравнивает горизонт, и на мгновение ему думается, что скорее космос водяной, нежели он всё ещё на Земле... Очередная волна затапливает его, перекручивая тело, как канат, в носу и глотке невыносимо щиплет. Чёрная вода смывает все руны с кожи, и если язык ангелов не спасает, то как он ещё находит силы вынырнуть? — как он находит силы продолжать думать?
Тише, Тин-Тин, тише... О Ангел, если было возможным любить её лишь за что-то одно, то это были бы её тонкие запястья, чуть опирающиеся на его лицо, её пальцы, всегда прохладные и всегда шероховатые, с щекочущим запахом древесного лака. Ладонь на его лбу — якорь, удерживающий от окончательного падения в начало его сущности, не известной ему самому. Он чувствовал, он так отчётливо чувствовал её пальцы, самую реальную вещь на свете, но ночные видения не отпускали его.
Девятый вал. Пенящаяся белая волна¹. За миг он всё же замечает красный взгляд (невозможно, чтобы это алое солнце просвечивалось сквозь чёрную жидкую вязь, а в глазах у него двоилось), прячущийся под непроницаемыми чёрными веками, и уже ничто не освещает водную пустоту. Он больше не выныривает. Он больше не знает, где выход. Сердце ударяется о рёбра слишком больно — слишком правдоподобно, чтобы быть всего лишь сном. И пальцы, кажется, дотягиваются до волос: Тин-Тин, я же здесь, с тобой...
Женский знакомый голос перекрывается высоким смехом, быстро теряющим в эхе отчётливость и переходящим в подводное бульканье, как будто вода нагревается от самого ядра... если в этом месте есть кипучий центр. Он чувствует, как чёрная рука волны-разбойника смыкается вокруг него и тащит вниз.
Родной голос доносится у самого уха: Я с тобой, где бы ты сейчас ни был, с тобой...
Он разворачивается в твёрдой, но не душащей хватке. Волна, потопившая его, и вправду имеет живую сущность, разумную телесность, которая сейчас направляет его вглубь. Движение ощущается быстрым, но вода густая, маслянистая, замедляет любое перемещение тела. Сквозь плотный слой океана, где-то дальше самого дна он видит синее свечение. Рука ведёт его туда, вдруг легко сопровождаемая вихрем из этого синего света. Тело нагревается от такой скорости, как комета, как падающая звезда, загорающаяся перед самым моментом смерти.
— Я вижу окно, луну над полем, одеяло на кровати, твой клинок на столе и портрет Клэри, — предприняла последнюю попытку Джослин. Пять предметов, которые окружают обязательно их двоих.
Она ощутимо вздрогнула, когда Валентин раскрыл глаза, стоило ей договорить. Взгляд его лихорадочно пробежался по комнате, едва ли различая что-то первые мгновения: окно сбоку, из которого всегда виднелось холмистое поле, кусок луны над домом, их общая с Джослин кровать и неприятно жаркое одеяло на животе, портрет дочери на тумбе с его стороны, клинок Серафима, оставленный не на месте. Под ожидающим молчанием он нашёл всё, что произнесла жена, и, наконец вернувшись окончательно в их с Джослин реальность, опустился на холодную от влаги подушку. Джослин легла совсем рядом, снова приложила к его щеке длинную ладонь. Наконец, он мог прикоснуться к ней в ответном жесте.
— Ты дрожал, и... тебя лихорадило. Я решила, что...
— Прости, прости меня, — проговорил он, осыпая пальцы жены поцелуями. — Я снова напугал тебя, мне жаль. Мне так жаль. Прости!
Джослин ничего не ответила, как и всегда не отвечала на его ночные извинения: она никогда их не принимала, не считая Валентина виноватым нисколько, но давно уже перестала высказываться и спорить с ним, с мудростью жены понимая, что слова извинений нужны ему самому. Лишь поглаживания по светлым, чуть кудрявым от пота волосам давали знать, что она слышала, она принимала, её пальцы говорили за неё: всё в порядке, теперь всё хорошо, потому что ты и я в нашей кровати, вместе, всегда вместе. Это то, что она говорила ему в их первую брачную ночь.
Они синхронно проглотили вязкий комок напряжения, застрявший теперь где-то в груди и не исчезающий. Валентин прикрыл тяжёлые, опухшие от неважного сна глаза, переворачиваясь на спину и утягивая за собой жену. Они так и не отпустили руки друг друга. Едва ли осознанно Джослин поглаживала большим пальцем его ладонь.
— Мне... нарисовать руну успокоения? — неуверенно спросила она спустя время. По дыханию ей безошибочно удавалось выяснить, что Валентин не спал, но сейчас он временил что-либо произносить. Его нельзя было долго оставлять в себе. — Тин-Тин?
— Просто. Лежи рядом, Джо-с, — глухо ответил муж; по ночам Джослин всегда прислушивалась и переставала дышать, когда он говорил: сложно было его разобрать его сонный, хриплый голос. Грудная клетка его при выдыхании будто бы не опускалась до конца, вздохи не были глубокими — он не мог себе позволить распределить напряжение по всему телу, сбавляя вес, и держал его близко к сердцу. — Полежим и... уснём, да?
— Конечно... — пролепетала Джослин. В их паре максимально бестревожной следовало оставаться ей в надежде поделиться с мужем спокойствием на всю оставшуюся ночь. Это было тяжело. Когда она выходила замуж, то надеялась, что дома, вне охоты, где они часто бывали напарниками, ей будет позволено давать слабину, впадать в неконтролируемые эмоции и выражать больше чувств, чем Охотникам вообще позволялось.
Окончательно уснуть ему удалось лишь на рассвете, когда до общего пробуждения в семье оставалось всего три часа. Валентин не позволял себе удовольствие досыпать бессонные ночи по утрам и сердился, если Джослин всё же не будила его к завтраку: завтрак был главным предлогом встречи полной семьи за столом, потому как днём все пропадали в делах, а посреди ужина могли прямиком отправиться на охоту, если патруль не вызывал их ещё раньше. Валентин ненавидел ужины, как ненавидел ночь, сон, искусственное освещение комнаты в отсутствие солнца, в глубине души он ненавидел форму Сумеречных охотников и цвет рун — чёрные цвета преследовали его, когда как память о прошлых временах угнетала: дары Разиэля были красными, взамен чёрной крови демонов. Но на коже отпечатывался чёрный. Очередной день Валентин предпочитал начинать с семьи — чуткой и любящей семьи; его дети светились, они были двумя версиями солнца: ослепительно белый Джон и огненно-рыжая в мать Клэри.
Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как Джослин поцеловала его в лоб и произнесла что-то о времени просыпаться, но спустился уже в самый момент завтрака. На кухне, связанной со столовой, по утрам было немного душно от паров только приготовленной еды. Джонатан, сидевший в центре вытянутого стола, чуть запнулся при разговоре с матерью, когда заметил подошедшего отца.
— Па-а-пуля! — крикнула первой Клэри, вытягивая разрисованные фломастерами руки. — Дай пять!
Брови поползли наверх от такого громкого приветствия, Валентин будто снова вспоминал, как он проживает эту жизнь. Клэри терпеливо ждала, когда отец подойдёт ближе и даст-таки «пять» двумя ладонями, и искренне назвала его «молодцом».
— Доброе утро, Кларисса, — улыбнулся в замедленной реакции Валентин. Сбоку Джонатан едва выдохнул, чуть расслабляясь, Джослин наверняка успела передать, что папочка сегодня плохо спал, и его надо пожалеть от всех обещаний, которые вы от него требуете каждый день. — Доброе утро.
Джослин улыбнулась ему, сузив глаза, и ближе наклонилась к столу, её явно тянуло к мужу даже спустя столько лет супружеской жизни. Она сидела, подогнув под себя голые ноги, и завтракала по обыкновению одним кофе, за её спиной свет из широкого окна проходил сквозь запутанные кудри, осветляя их до ярко-красного. Поместье Моргенштернов приравнивалось по возрасту четырёх или пяти поколений, но, какие бы идеи дальнего предка не заключались в выборе открытого места посреди полей Идриса и в предпочтении огромных окон, этот дом был создан для рыжей хозяйки. Хитрые счастливые глаза Джослин улыбались ему ярче губ (она скрывала прямого выражения чувств даже в окружении детей), будто бы не она сегодня ночью терпела бессонницу мужа. Валентину захотелось расцеловать её прямо сейчас. Вдруг чувство благодарности и любви к женщине перед ним поглотило его и снова отгородило от ужасающих в голове картин.
— Отец, я встал сегодня в семь и уже провёл половину тренировки, — то ли отчитывался, то ли искал похвалы Джон. От мыслей о жене пришлось отвлечься. — Как думаешь, мог бы я сейчас поупражняться с луком в лесу?
— Джон... — предостерегающе окликнула его Джослин. Даже Сумеречные Охотницы забывали предназначение их народа, когда дело касалось детей.
Джонатан смотрел прямо в глаза отца, тяжёлый взгляд, за него говорящий, что он получит своё, был истинно Моргенштерна. Валентин, намеренно вызывая раздражение сына, подмигнул ему и кривовато растянул ухмылку. Джонатану было всего девять, но он всё куда-то спешил, пытался встать на одну ступень с родителями, будто бы кто-то требовал от него доказательств быть достойным своего отца. Казалось, Джон был единственным, кто ощущал особенности Валентина в такой степени. Он преклонялся перед отцом, подобно верному солдату, всецело вверяющему жизнь и волю своему командиру. И теперь он продолжал держать взгляд отца, игнорируя мечущуюся детскую гордость.
— Я думаю, ты можешь позаниматься с луком, — медленно, тактично произнёс Валентин спустя действенную паузу, — после того, как завершишь разогревающую мышцы тренировку и выполнишь некоторые частные упражнения. Ты же не планировал упражнения в стрельбе с вечера или с утра, чтобы рассчитать время утренней тренировки общего характера и на работу с луком, верно? Иначе бы ты проснулся... в половину седьмого, да?
Лоб мальчика нахмурился, но взгляд очевидно смягчился, когда Джонатан признал поражение.
— Ты прав, отец, сначала я пойду в зал, — ровно проговорил он и вернулся к завтраку. Некоторое время спина его продолжала держаться напряжённо прямо, что вызывало беззлобную усмешку Валентина: он гордился сыном, но был доволен осознанием, что в воспитании ещё действуют его медленный, почти безэмоциональный тон и нечитаемая улыбка, которая вызывала только раздражение у детей.
— Кларисса, ты снова испачкала свою щёку, — произнесла Джослин. Дочь сидела рядом с Валентином и пыталась уследить за всеми членами семьи, не следя при этом за движением ложки, хотя отдавала предпочтения отцу, когда тот говорил, и матери, когда та рисовала. Это была постоянная привычка Клэри — не попадать в рот с первого раза и пачкать правую щёку. Валентин одним взмахом салфетки стёр йогурт.
Завтрак проходил под неловкие движения Клэри, проговариваемые Джослин вслух рабочие планы, которые поджидали её в Аликанте, и задумчивое сопение Джонатана, сопровождаемое поглядыванием на отца. В какой-то момент Валентин выпал из семейного застолья, погрузившись в мысли или засыпая с открытыми глазами — он и сам не понял, как отрешился на несколько минут и даже не дожевал кусок омлета во рту. Под столом скрипели стулья, которые Клэри снова спутала с игрушками, Джонатан, видимо, вызвался помочь с мытьём посуды, когда Валентин нашёл себя рядом с женой, приобнимающей его за плечи. Она низко наклонилось к его лицу, кудри защекотала кожу.
— Это был не кошмар, да? — тихо проговорила Джослин. Холодные пальцы поглаживали его шею, перебирали совсем короткие светлые волосы. — Ты видел что-то.
Валентин прикрыл глаза с тихим, сдержанным вздохом. Джослин пугало то, как он медленно развернулся к ней на стуле, как обнял её талию, как взглянул снизу-вверх прямо в её глаза. Так ярко светился его взгляд, но блеск скорее напоминал безумие, нежели счастье, которое она видела в нём раньше, в день венчания, в дни рождения детей или хотя бы в те утра, когда его ничто не беспокоило и он просыпался здоровым, отдохнувшим человеком.
— Всё в порядке, Джо, — мягко улыбнулся он. Джослин нахмурилась. — Я снова сонный, но это ведь ничего плохого не значит. Попрошу Джона потренироваться на мне в рунах Выдержки и Стойкости. Ну и Повышенной Скорости, пожалуй, я такой медлительный сегодня...
— Дорогой, ты же понимаешь, рунами не скрыть последствия твоих видений, не прервать их, — настойчиво перебила его Джослин. Они говорили тихо, эта тема пугала Валентина, и он отказывался обсуждать её даже при детях. Но проигнорировать и спустить на нет прошедший сон Джослин боялась больше возможных вопросов детей; Валентину часто удавалось улизнуть от неё в дни, как этот. — В тот раз ты чуть не пострадал, и если бы не помощь Фелла, то... тебе стоит рассказать Конклаву об этом.
— Нет.
— Тин-Тин...
— Нет, Джослин, — жёстко проговорил Валентин. — Фелл помог, я благодарен ему, но сейчас его нельзя ввязывать в это. Безмолвные Братья едва ли помогут, на мне же нет никаких отпечатков этих... этих...
— Видений?
— Да, — вздохнул он. Другого слова он так и не придумал. — Видения... они запоминаются иначе снов. Мне кажется, кто-то в низ хочет явиться ко мне, или... — он снова осёкся.
Джослин сглотнула, подавляя порыв снова вставить слово. Глаза Валентина забегали по его лицу.
— Сегодня у меня было ощущение, — он притянул её к себе, прикасаясь лбом к её лбу. Вздох: — ощущение, что кто-то хотел меня забрать.
Они молчали, пока шум воды в раковине не остановился. Валентин почувствовал, как Джослин вздрогнула, когда Клэри, пожелавшая присоединиться к родителям, обняла их ноги внизу.
— Во имя Ангела, Валентин, что всё это значит! — простонала Джослин. Она чуть отодвинулась, снова вглядываясь в голубые глаза напротив. — Что ты имеешь в виду?
— Чувство было другое, моё желание. Обычно меня что-то побуждает идти и идти, пока я не услышу голоса. Но в этот раз я не хотел углубляться в это, я пытался сбежать, и твой голос, твои касания вытянули меня из дна, — Валентин устало, нежно улыбнулся ей. — Миссис Моргенштерн, вы спасаете меня даже в постели.
— Быть вашей женой — круглосуточная работа, — без тени улыбки съехидничала Джослин, всё же вызывая смешок у мужчины. Он подумал, что наступил подходящий момент отмахнуться от этого бессмысленного разговора — слова никогда ничего не исправляли:
— Твой муж всего лишь немного сумасшедший, только тс-с-с, не говори детям. А то Джонатан убежит с луком и стрелами прямо отсюда.
Джонатан сзади замер, как будто правда подумывал об этом и теперь оказался пойманным в момент преступления. Джослин не выдержала внутреннего напряжения и рассмеялась, отходя от такого же расслабившегося Валентина. Дочь недовольно заворчала о кратковременности объятий, обезьянкой повисая на ноге отца.
— Хорошо, Джон, спасибо, что помог, — повернулся он к сыну. — Не пора ли нам подниматься в зал?
Удовольствие предвкушения осветило лицо сына, что оба родителя на мгновение поддались воспоминанию о юном Валентине, светлом, счастливом от одних только приятных мыслей — к такому Валентину тянулись люди, любимая девушка не стеснялась называть его Тин-Тином в окружении друзей, он, казалось, никогда не уставал в отрочестве и чувствовал бесконечные силы. Джонатан заключал в себе эти качества, разбавленные личной уникальностью. А дети Моргенштернов были незаурядными.
***
— Ты специально пропустил утреннюю тренировку со мной! Опять! — Джонатан распахнул глаза за секунд до того, как сестра неприятно плюхнулась под боком, ударяясь плечом о его бок. Он хотел было выругаться или съязвить, но посчитал это странным в сочетании с неосознанным, весьма дружелюбным жестом, который он не успел остановить: глупая привычка почёсывать её рыжую макушку сглаживала большинство их перебранок на этапе решения — спорить из вредности с ней или нет.
— Ну и что ты имеешь в виду? — спросил он спустя время.
Клэри закатила глаза, вытягивая шею. Джонатан не сдержал улыбку от её натянуто тяжёлого вздоха, предвещающего полный катарсис. Благо, она не видела его.
— Ты проснулся в половину седьмого, Джон! И вот ты валяешься на земле, ждёшь, когда мама приготовит завтрак, и не сопровождаешь меня! — последние слова она практически прокричала.
— Ты уже большая девочка, Клэри, — прощебетал Джон, не переставая массировать голову сестры. Она прорычала себе под нос наигранной ласке — ей тоже тяжело было злиться на него, но для разнообразия бывало полезно. — Ты целую неделю как шестнадцатилетняя, скоро уедешь в Нью-Йорк, и нянька Джон не сможет за тобой следить постоянно. Время улетать из гнёздышка.
Пальцы в её волосах остановились.
— Я не хочу уезжать в Институт, — тихо произнесла Клэри спустя время.
— Знаю. Я тоже этого не хочу.
Она оттолкнулась от его груди и присела на колени. Солнце высвечивало прямо из её волос, и Джон прищурился, пытаясь посмотреть на Клэри.
— Так какого дьявола! — она в непонятном жесте взмахнула руками. — Это нормально — проходить обучение дома — шестнадцать лет было нормальным. В конце концов, неужели для тех, кто постоянно живёт в Идрисе, нельзя восстановить Академию? Я слышала, здесь даже живёт маг, который веками преподавал Охотникам, что он тогда дела-ет...
— Клэри, — закачал головой Джон. Больше всего на свете он ненавидел слухи и информацию без источников, которая начиналась со слов «я слышала», или «кто-то рассказывал», или «у кого-то так было». — Клэри! Ты должна поехать и быть на виду у учителей и глав Института. Конклав скрывает свои мотивы, но он хочет держать на видимом расстоянии столько силы, сколько возможно. Использовать для них Идрис не вариант. Наша семья ведёт практически отшельнический образ жизни, им такие не нравятся. Если бы я не поехал в том году или если ты не поедешь в этом, то они придумают себе всё что угодно. А я не хочу... — он замялся. — Не хочу, чтобы мама переживала.
Минуту Клэри сидела, пытаясь совладать с информацией. Джонатан явно не хотел ей это рассказывать, он бы не дотянул до самых последних дней, считая, что её вдохновит на учёбу тот факт, что она никогда и не имела выбора остаться. Они правда были отшельниками, сколько она себя помнила — лет с шести точно. Она бы даже назвала себя затворницей-убийцей, выходящей из дома только на охоту.
— Но это бред! — негодование начало вырисовываться у неё на лице. — Бред! Мы просто тихие и аполитичные, чтобы участвовать в каждых дебатах Аликанте, если их так волнует... Что за преступление — не пойти в Институт с новой системой обучения?
— У них нет права нас в чём-то обвинять. Но им невозможно запретить осторожничать. И, знаешь, я пробыл там год и могу подкинуть тебе парочку плюсов.
Клэри закатила глаза на её лукавую улыбку, с которой он постоянно менял тему.
— Сбегать ночью через высокий купол, спрыгивая в надежде не сесть на шпиль, чтобы всего лишь напиться в местном клубе и пофлиртовать с примитивной? — фыркнула она. — Ты и правда отшельник.
— На свои побеги я никого не брал, — пожал плечами Джон. — Там неплохо, Клэри. Непривычно для нас, но неужели ты хочешь торчать дома в свои шестнадцать!
На мгновение снова возникла пауза, достаточно неожиданная для него: Джон и сам не понял, спрашивал ли он, побуждая сестру на признания, или восклицал с сопутствующим риторическим молчанием. Но Клэри низко потупилась, почти коснувшись подбородком ключицы. Ему хотелось успокоить её, а не вводить в сомнения ещё больше, её напыщенной вредности и так хватило на целое лето возмущений и недовольств. Джонатан почти устал.
Вздохнув, он и сам присел на месте. Всегда прямая и напряжённая спина согнулась, сутулился он лишь дома, в окружении семьи: Клэри думалось, что это был показатель расслабленности, доверия — никто на него не нападёт. Гнев внутри начал утихать.
— К тому же, — продолжил он. Глаза метались по линии горизонта и что-то выискивали, — в сентябре я уеду в качестве представителя Конклава, одного из тех, кто закончил обучение весной. Нужно будет посетить около пятнадцати Институтов, составить кое-какие отчёты по ним. Они рассчитывают, что я управлюсь за три месяца.
— Ты не говорил мне, — заметила Клэри. Скрыть в голосе обиду не удалось.
Джонатан пожал плечами.
— Матери пока тоже. Я узнал после твоего дня рождения, они давали мне время обдумать, хотя, кажется, потенциальный отказ с моей стороны даже не рассматривался. Да и отказываться мне не хочется, наверное. Это выглядит перспективным, — он ухмыльнулся, вытягивая один уголок губ, — не считаешь?
— Если ты видишь в этом перспективы, — Клэри пожала плечами. Теперь и правда казалось не таким важным оставаться дома, если Джон снова куда-то уезжал. — Значит, оставляем маму одну?
Впервые они и правда вдвоём оставляли Джослин без очевидной возможности примчаться к ней в любой момент. Весь прошлый год Клэри пробыла с Джослин один на один, и их отношения странно устанавливались заново: между ними проскальзывала холодная линия намного раньше, но без Джонатана они едва разговаривали друг с другом, зато в невербальном общении достигли невероятного — Клэри нравилось готовить с мамой, рисовать рядом с ней, обнимать её перед охотой и после. Они обе были очень тактильны, и Клэри не видела её, одинокую, тихую, в их доме без кого-либо. Но ей не хотелось видеть рядом с матерью какого-нибудь мужчину.
— Выходит, что да, — кивнул Джон. — Устроит оргию, соберёт весь Аликанте, оттянется впервые за двадцать лет.
— Оу, — грустные сентиментальные мысли об одиночестве матери разбились в воображении Клэри. Когда Джонатан громко рассмеялся вслед за растерянным выражением лица сестры, из террасы дома выглянула Джослин:
— Джонатан? Клэри?
— Да, мам!
— Я думала, вы в зале! — воскликнула она. — Вообще-то завтрак стынет.
— Уже бежим! — поднимаясь, крикнул Джонатан, но на половине пути Клэри потянула его за щиколотки, роняя назад на землю. — Ауч!
— За то, что не разбудил меня к тренировке, — у самого ухо проговорила она и отскочила так резко, что Джонатан ухватился за воздух. — Я первая!
Они забежали в фамильный особняк Фэйрчайлдов.
__________
¹Волны-убийцы (девятый вал, блуждающие волны, волны-монстры, белая волна, англ. rogue wave — волна-разбойник) — гигантские одиночные волны, возникающие в океане, высотой 20—30 метров (а иногда и больше), обладающие нехарактерным для морских волн поведением.