Каталонское Начало || "Фишер" || Евгений Боков

Shortparis — О, как небо черно (из к/ф «Tchaikovsky's Wife»)

Варя вышла из машины и, несильно хлопнув пассажирской дверью, шагнула к багажнику. Воздух снаружи оказался слишком влажным, удушливым, с запахом раскаленного асфальта и выхлопных газов. Он лип к коже, к одежде, будто пытался проникнуть под вырез горловины; коснуться своими теплыми пальцами яремной ямки, провести по веснушчатым плечам, что скрывались под джинсовой курткой. На внезапно выглянувшем солнце дрожало все — дорога, капот милицейского «АДЧ», лица прибывших пассажиров.

Схватившись за ручку дорожной сумки, Варя в одно движение закинула её себе на плечо. Тяжесть легла косо, ремень больно врезался в кожу. Она поморщилась — оттого, что ручка давила на ключицу, оставляя под кожей тупую ноющую боль, словно синяк, который еще не успел проступить, но обещал появиться в ближайшие часы.

Варя потянула вверх скрипучую багажную дверь. Металл неприятно хрустнул, и куда-то вглубь ладони отдалась вибрация.

Схватившись за ручку дорожной сумки, Варя в одно движение закинула ее себе на плечо. Тяжесть легла косо, ремень больно врезался в кожу. Она поморщилась — оттого, что ручка давила на ключицу, оставляя под кожей тупую ноющую боль, словно синяк, который еще не успел проступить, но обещал появиться в ближайшие часы.

— Спасибо, Вить, — поблагодарила Варя и поджала губы.

Хван кивнул — коротко, без слов. Ветер тронул фуражку.

Варя выдохнула. Воздух сипло вышел из легких, как через решето — неровно и достаточно ощутимо. Горло саднило, будто Варя долго кричала, хотя рта за всю дорогу до аэропорта так и не открыла, коротко объяснившись Вите, к чему такая срочность.

Где-то под ребрами все еще дрожал тяжелый ком — не страх и не усталость, а то глухое чувство, которое появляется, когда тело вспоминает, что нужно жить, а разум уже не уверен, что хочет. Это чувство тянуло вниз, сдавливало грудную клетку, прилипало к позвоночнику. Варя провела ладонью по шее, будто пыталась стереть с себя липкий жар дороги, но только размазала пот и почувствовала легкое жжение на коже.

Взглянув на возвышающееся здание аэропорта «Домодедово», Варя почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Оно кольнуло в груди — не больно, скорее тупо и неприятно, словно впившаяся в ногу стекляшка от бутылки, разбитой ей же об голову. В животе стянулся узел, в висках стучала кровь, отбиваясь неровным ритмом.

Солнце отблеснуло от стекол аэровокзала, и мир на секунду дрогнул перед глазами. Воздух сгустился так, что казалось, его можно было разрезать ножом, как подтаявшее сливочное масло, которое, к слову, пропало с магазинных полок. В нем сигаретный дым смешивался с гоготом счастливых пассажиров, отправляющихся в санаторий; с запахом лимонада из автомата, что матери покупали детям, лишь бы отстали и не путались под ногами.

Поправив сумку и поджав губы, Варя кивнула Хвану в знак благодарности. Ветер снова перетрепал волосы, оставив на губах привкус пыли. Варя глянула на наручные часы и, извинившись перед оперуполномоченным, развернулась от него на пятках. Тот что-то сказал — вроде бы обычное, дежурное напутствие, но слова растаяли в шуме подъезжающих машин. Медленно, словно кто-то удерживал ее в Москве невидимыми нитями, Варя плелась к входу. С каждым шагом ноги становились тяжелее, будто обувь наполнили мокрым песком или налили туда цементный раствор.

Остановившись перед дверьми, Варя замерла. В отражении она видела только себя — сгорбленную, осунувшуюся, с сумкой наперевес, ручки которой впивались в плечо и продолжали тянуть вниз. Глаза превратились в две узкие щелки, воспаленные, уставшие от бесконечных бессонных ночей; лицо казалось плоским и бесцветным, как давно выцветшая фотография, найденная на дне старого ящика. Щеки ввалились, губы поблекли и потеряли очертания. Волосы торчали соломой в разные стороны, делая ее похожей на домовенка из мультика. Лишь пародия, карикатура на человека, который когда-то умел улыбаться и радоваться.

За спиной проходили люди — кто-то суетился с чемоданами, волоча их по плитке, кто-то матерился вполголоса, кто-то тяжело вздыхал. Все голоса звучали приглушенно, как из-под толщи воды. Варя вдруг почувствовала, что стоит не здесь, а где-то далеко, будто смотрит на себя со стороны — на какую-то другую женщину, застывшую у входа.

С каждым годом поводов для радости становилось заметно меньше. Если раньше Варю могли обрадовать и сданные нормативы, и зачетка, исписанная коротким, но таким весомым «отл.», то теперь в любом радостном событии она машинально искала подвох. Радость казалась временной и предательски ненадежной. Рано или поздно хорошее неимоверно сменяется плохим, словно для баланса Вселенной, в которой Варя бултыхалась выброшенной на берег рыбой, беспомощно переворачиваясь и скользя по песку, задыхаясь и не понимая, за что именно ее вытолкнули из привычной глубины.

Встряхнув головой, Варя схватилась за металлическую ручку и потянула тяжелую стеклянную дверь на себя.

Стекло дрогнуло, пропуская ее внутрь. Аэровокзал встретил такой же, как и на улице, духотой — густой, вязкой, ее можно было зачерпывать ложкой, как остывшую манную кашу. Становилось настолько тошно, что норовило выблевать скопившуюся в желудке желчь, и Варя лишь на секунду прикрыла глаза, стараясь удержать рвущийся наружу спазм.

Она огляделась, стараясь сфокусировать плавящийся от жары взгляд. Потолок давил своей тяжестью — нависал бетонной плитой, будто хотел расплющить, как пресс. Другие пассажиры вокруг двигались как-то вяло, словно в замедленной съемке, шаркая подошвами по линолеуму.

Варя скользила глазами по стенам, испещренным объявлениями и потертыми указателями, пока наконец не выцепила заветную надпись «КАССА», выведенную крупными, слегка облупившимися буквами. Сердце толкнулось чуть быстрее — цель наконец-то нашлась. Поправив сумку, съехавшую с плеча, Варя поспешила к окошку, лавируя между людьми и стараясь не задеть никого локтями.

Остановившись у окна с решеткой, она поставила сумку на пол, та глухо бухнула, будто была набита кирпичами, хотя в ней лежали только пара вещей.

— Здравствуйте, ближайший до Казани во сколько? — прямо спросила Варя, чуть наклоняясь к окошку и впиваясь взглядом в молоденькую и ухоженную кассиршу. Та сидела за стеклом с аккуратной прической и ровным макияжем; лицо ее оставалось бесстрастным, будто она работала тут уже сотню лет и видела всех пассажиров насквозь.

Она медленно подняла взгляд от своих бумаг.

— Здрасьте, — неохотно промычала кассирша. — В двенадцать сорок пять.

Варя вскинула руку и взглянула на наручные часы.

— Давайте, — кивнула она, нащупывая в кармане джинсовки кошелек, который цеплялся за подкладку, как будто всеми силами сопротивлялся.

— Тридцать рублей.

Варя облизала обезвоженные губы, ощутив на коже неприятный, почти меловой вкус пыли. Во рту пересохло, язык казался чужим и тяжелым. Наскоро раскрыв старенький кошелек, она сглотнула липкую слюну и быстро отсчитала нужное количество денег. Протянув их под стекло, Варя почувствовала, как взгляд кассира лениво скользнул по ее рукам: по побелевшим костяшкам пальцев, по переломанным ногтям, по легкой дрожи, которую не удавалось скрыть.

Девушка медленно пересчитала купюры, перекладывая их одну за другой с нарочитой неторопливостью, будто специально растягивая процесс. Пальцы ее двигались выверенно и спокойно, в резком контрасте с напряжением Вари, которая сверлила кассиршу взглядом, ощущая, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Паспорт, — произнесла кассир, убирая деньги в аппарат, и протянула руку, даже не подумав поднять глаза. Голос ее был пронизан таким безразличием, будто она просила передать ей пустую бумажку, а не документ.

— Ой, а можно обратный сразу взять? — уточнила Варя, раскрыв кошелек.

Кассир отвела взгляд от паспорта и уставилась на надоедливую пассажирку так, словно та самолично совершила что-то противозаконное.

— Можно, — закатила глаза девушка, задержав взгляд где-то на потолке. — Вам вечерний?

Варя согласно кивнула и достала из кошелька деньги. Просунув их под окошко, она поджала губы, чувствуя, как те немеют от напряжения, и то и дело нетерпеливо поглядывала на исцарапанный циферблат наручных часов. Стрелки будто издевались, двигаясь медленно и неохотно.

Казалось, что время окончательно замедлилось, пока кассирша копошилась с паспортом и выписывала полетный купон. Она водила ручкой по бумаге мучительно долго, выводя буквы аккуратно и неторопливо, словно и вправду издевалась, растягивая каждую секунду ожидания.

Варя подняла голову, высматривая туалеты. Хотелось курить. Желание пульсировало под висками, отзываясь сухим зудом в горле и дрожью в кончиках пальцев. Отсутствие никотина дало в голову, превратив сознание в одну-единственную навязчивую потребность: припасть губами к знакомому ментоловому фильтру и сделать серию быстрых, коротких, почти отчаянных затяжек. Покурить не ради сомнительного удовольствия — оно давно выветрилось и исчезло, оставив после себя только горьковатый привкус. А ради попытки унять разбушевавшиеся нервы, которые дребезжали под кожей.

Вернувшись взглядом на кассира, Варя протяжно втянула воздух в легкие, стараясь насытить кровь кислородом до отказа, как будто это могло вернуть хоть какую-то устойчивость. Воздух проникал тяжело, царапая глотку и оседая на дне плотным, вязким комом.

Девушка, сидящая за решетчатым окошком, закончив с заполнением, протянула паспорт и купон через узкую щель под стеклом. Она бросила снисходительное «пожалуйста» таким тоном, будто делала одолжение, а не просто выполняла свою работу, и тут же отвела взгляд, потеряв к Варе всякий интерес, словно та растворилась вместе с шумом громкоговорителя.

Варя молча кивнула, поджав губы в тонкую, почти бескровную линию. И, собрав свои документы, растерянно уставилась в авиабилет. Буквы и цифры расплывались перед глазами, складываясь не в информацию, а в немое предупреждение.

Подняв сумку с пола, Варя снова закинула ее на плечо.

Сначала зарегистрироваться на рейс, а потом — все остальное. Вроде логично, по порядку, по инструкции, как у всех. Но легкие почему-то горели, сжимались, будто их обматывали невидимой проволокой, тягуче-медленно затягивая узел.

Волнение скрутило живот задолго до предстоящего взлета Як-42. Тяжелый, липкий страх поднимался вверх, подползал под ребра и давил на грудную клетку, лишая ее привычной подвижности, пробираясь мерзлой дрожью в район солнечного сплетения.

Страх железных птиц и в принципе полетов — не ново, чуть ли не каждый второй в бывшем Союзе боялся летать. Люди скрывали свой страх за усмешками и отмашками, за показной бравадой, за уверением себя и окружающих в обратном, но почти каждый почему-то недоверчиво поднимался по трапу. Каждый почему-то инстинктивно замедлял шаг, закрывал уши от оглушительного гула ревущих двигателей, впивался пальцами в холодные металлические поручни, как за последнюю опору.

Полететь на самолете — было чем-то вроде синонима слова «привилегированность». Большая часть привыкла передвигаться по когда-то необъятной стране поездом — неторопливо, с предсказуемым стуком колес, с запахом чая в подстаканниках и приятным покачиванием вагона. Исключением разве что стал северный Норильск — оттуда и туда только самолетом, а в летнее время — теплоходом, медленно рассекающим воды Енисея под низким серым небом.

И Варя боялась летать. Боялась тихо, без истерических воплей, без излишних движений и показного волнения. Боялась с глубоким внутренним напряжением, словно этот страх был законсервирован в ней годами, аккуратно закрученный в слой привычек, разумных объяснений и вынужденного смирения.

Тогда, в девяностом году, она отправлялась из Казани в Москву поездом. Долгая двенадцатичасовая дорога казалась Варе более надежной, почти утешительной: смена пейзажей за мутноватым стеклом, серые станции с редкими фонарными столбами, пахнущий куревом тамбур, разговоры вполголоса и неизменный кипяток в стакане. И каждый раз, будучи в отпуске, она выбирала исключительно железнодорожный путь до места отдыха.

Остановившись возле длиннющей очереди к стойке с табличкой «Регистрация», Варя нервно сунула руку в карман джинсовки. Пальцы нащупали мятый край носового платка. Вытащив, Варя приложила его к вспотевшему лбу, смахивая прилипшие волосы. Медленно выдохнув, она сунула его обратно, машинально проведя пальцами по краю кармана.

Варя старалась не смотреть на лица впереди — чужие, уставшие, полные сдерживаемого раздражения, — но взгляд все равно скользил по чемоданам, сумкам, по детям, прижимающимся к материнской юбке, по усталой тучной женщине в жилетке «Аэрофлота» за стойкой, что принимала документы одинаково спокойно. Даже приветливо, будто она отправляла людей не в небо, а всего лишь перекладывала бумажки с одного края стола на другой от нечего делать.

Казалось, что очередь не двигалась вовсе. Люди переминались с ноги на ногу, переставляли сумки, вздыхали, кто-нибудь то и дело поглядывал на часы, будто при каждом взгляде на циферблат мог поторопить замершие стрелки одним лишь укоризненным взглядом.

Язык прилип к небу, стал неестественно тяжелым и неповоротливым точно в тот момент, когда Варя, дождавшись своей очереди, сделала шаг вперед и остановилась перед женщиной, регистрирующей пассажиров на рейс. В горле пересохло так же, как это было в кабинете у Степанкова, но вот спасительного стакана воды под рукой не было.

Губы Вари сами дернулись в жалком подобии приветливой улыбки. Слишком нервной и натянутой, словно маска из папье-маше, которая вот-вот треснет. Не нужно быть особо внимательным человеком, чтобы понять: она только пыталась казаться спокойной, собранной, будто ее не трясет изнутри мелкой, пронизывающей до костей дрожью. Явный суррогат, не иначе — дешевая подделка под уверенность, наспех слепленная из пластилина.

Не хотелось быть фальшивой, но выходило неуклюже — Варя сама это чувствовала, будто смотрела на себя со стороны.

Стоило только представить, как Як-42 отрывается от земли, желудок сжимался в тугой узел, а по спине бежал неприятный холодок. Мысли начинали лихорадочно скакать по известному сценарию: вот она сидит, вцепившись до беления костяшек в подлокотник, вот тряска, вот нарастает невыносимое предчувствие трагедии, что случится с секунды на секунду, но длится мучительно долго. И, конечно, неизменный финал — телевизионный репортаж в вечернем выпуске «Вестей» по РТВ.

Варя моргнула и, словно вернувшись из мрачного, вязкого кошмара, осторожно положила полетный купон и паспорт на стойку. Женщина за регистратурой аккуратно притянула их к себе указательным пальцем с бледным маникюром и стала тщательно изучать правильность заполнения и данные паспорта, внимательно водя взглядом по строкам.

— В Казань летите? — уточнила она, оторвавшись от полетного купона и мельком взглянув на Варю поверх очков.

— Ага.

Получилось сухо. Даже чересчур. Варя сама удивилась интонации собственного голоса, который в гуле просторного зала звучал особенно глухо, будто говорила не она, а кто-то другой — более спокойный, смелый, но совершенно незнакомый. Женщина за стойкой снова опустила взгляд на документы и поправила сползшие на кончик носа очки.

— Сумочку на весы поставьте, — попросила регистратор.

Варя поспешно стянула ручку с плеча и неловко поставила сумку туда, куда пальцем указывала женщина. Та нагнулась, вполголоса пробормотала себе что-то под нос и прилепила на сумку какую-то бирку, которая нелепо выделялась на фоне коричневого кожзама. Затем снова вернулась к монитору, чье зеленоватое свечение отражалось в линзах ее очков, придавая лицу неприятное выражение.

— Первый раз летите? — бросила женщина, не поднимая глаз. Вероятно, она спросила больше по привычке, чем из искреннего интереса.

Варя на секунду замялась, словно это короткое, почти бытовое уточнение было чем-то оскорбительным. Глаз дернулся, и она искренне не понимала, чего к ней привязалась эта тетка за стойкой. Какое ей вообще дело, летала Варя или нет. Вероятнее всего, будь это какая-то ситуация, не требующая скорейшего отправления, Варя и не обратила бы на это внимание. Но сейчас, когда все тряслось от надуманного страха и желания поскорее оказаться в Казани, она едва сдерживалась, чтобы не нагрубить, не сорваться, не бросить что-нибудь резкое, лишь бы прекратить этот ни к чему не приводящий разговор.

— Да... — тихо призналась она.

— Ничего, — произнесла женщина и едва заметно усмехнулась. Положив на стойку посадочный талон, она подняла взгляд. — Привыкните.

Варя взяла талон, ощутив, как предательски дрогнули пальцы, и кивнула, не находя в себе ни сил, ни слов для ответа.

Она шагнула в сторону, пропуская следующего пассажира. Повертев талон перед лицом, Варя сморщилась, представляя себе, как будет слоняться по аэропорту и искать, куда ей идти, чтоб в итоге не опоздать на рейс.

Медленно шагая в сторону курилки у туалетов, она бросила взгляд на наручные часы. До конца регистрации оставалось примерно двадцать минут. Варя усмехнулась, удивляясь собственной удаче: какое-то неприличное везение, что у нее вообще был билет и что она каким-то чудом прибыла в аэропорт почти к самому вылету дневного рейса. В другой раз — Варя была в этом уверена — она бы непременно не успела и, вероятно, бродила бы меж бетонных стен, матерясь себе под нос и чувствуя, как раздражение кипит в животе.

Пыталась бы убить время хоть чем-то. Может, даже вернулась бы в отдел, где встретилась бы с изумленным, почти укоризненным взглядом Евгения Афанасьевича. Пришлось бы объяснять, что она не успела вовремя на самолет, что обстоятельства так сложились, что... Да что угодно, лишь бы не молчать.

А дальше — все, как всегда. Его извечные комментарии, точные, как укол иголкой во время шитья, — казалось бы, уже безобидные, почти бытовые, но каждый раз попадающие ровно в то место — туда, где кожа тоньше всего.

От одного только его присутствия грудина болезненно бы сжалась, будто воздух в комнате неожиданно кончился. Вздохнуть хотелось бы глубоко, полной грудью, но сжатые ребра не позволили бы. Щеки бы предательски вспыхнули красным, и Варя бы бесконечно старалась спрятать взгляд, цепляясь им за любые мелочи: стопку папок, переполненную пепельницу, за случайную ручку на столе. За все, что угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза.

Вспомнила бы обязательно, что теперь она с Юрой, что все эти бредовые мысли о Бокове — бессмысленны, нелепы, да и попросту смешны. Старалась бы уговаривать себя, что поступила правильно, что взрослые люди не имеют права тешить себя фантазиями, от которых не будет толку. Что так надо. Что так правильно.

Юра.

Его имя пронеслось в мыслях почти с упреком — таким неожиданно тяжелым, словно она сама виновата в том, что не сразу вспомнила о существовании Акимова. Оно прозвучало, как звон ложки о стеклянный край, резко, неуместно, будто его и не должно быть вовсе. Варя выругалась себе под нос. Начав выискивать взглядом таксофон, она замедлила шаг. Нужно было позвонить Юре — срочно, правильно, по всем правилам, — поставить его в известность, что уезжает на ближайшие два дня, и они не смогут увидеться. Но, на секунду остановившись, Варя поймала себя на мысли, что не хотела бы, чтобы он знал.

Ей не хотелось жалости. Не хотелось, чтобы Юра проявлял участие — это дежурное, показное, аккуратно поданное сочувствие, в котором она не видела ни необходимости, ни искренности. Его, вероятно, искренняя забота легла бы на нее, как плед, которым укрывают без спроса: вроде тепло, вроде даже приятно, но отчего-то неудобно, стеснительно, неправильно. Ткань этого пледа была бы мягкой, но тяжелой, и Варе пришлось бы изображать благодарность, которую она не чувствовала.

Или — что было ближе к правде — она не хотела, чтобы он делал это вообще.

Остановившись у висящего на стене таксофона, Варя закусила нижнюю губу. Как-то неохотно потянулась к трубке — холодной, чужой, с царапинами вдоль ребристой пластмассы. Варя честно бы отдала все свои деньги, лишь бы не звонить Юре и не сообщать о том, что дед, Алексей Сергеевич, умер сегодня утром.

Она, вероятно, надеялась, что родители Юры, живущие по соседству с Анной Вадимовной, уже сообщили ему эту новость, и повторяться не придется. Но разум подсказывал, что вряд ли родители Акимова стали бы нагружать сына чем-то подобным. Как будто ему было дело до старика, когда-то жившего в доме рядом.

Зажав трубку между ухом и ключицей, Варя тяжело выдохнула. Нащупав в кармане джинсовки две копейки, она опустила монету в приемник. Нехотя накрутила номер — циферку за циферкой; каждая прокрутка диска давалась с усилием, будто он сопротивлялся. Хотя сопротивлялась только Варя.

Номер Юры сам выучился наизусть. Но только потому, что приходилось набирать его достаточно часто, не более. Будь воля — не запоминала бы вовсе.

Варя криво усмехнулась, понимая, что с куда большим удовольствием накрутила бы любой другой номер. Любой. А потом извинилась бы перед незнакомцем на той стороне провода, быстро соврав, что ошиблась всего на одну цифру. И повесила бы трубку, чувствуя облегчение, которого сейчас ей было не суждено испытать

Хотелось отчего-то оттянуть этот момент: не слышать того короткого, вопросительного «алло», которое вот-вот неизбежно прозвучит; не произносить ответ, который застревал в горле. Хотелось задержать дыхание, задержать время, задержать весь мир — лишь бы не вступать в этот разговор, не делать реальной новость, которую она сама до конца не осознала.

Гудки в трубке казались мучительно долгими, словно издевались, дразнили. Каждый новый отдавался неприятным звуком в виске так, что хотелось разбить трубку об металлическую коробку таксофона. Сомнений у Вари не было — ее везение кончилось именно в тот момент, когда она вспомнила о Юре.

Она относилась к нему хорошо, даже по-семейному тепло — с благодарностью за его мягкость, за искреннее желание быть рядом. Но почему-то не получилось им увлечься. Совсем. В нем, как и много лет назад, не прибавилось той едва заметной озорной искры, которая была у Вовы. В Юре не было и той очаровательной молчаливости Бокова, что оставляла после себя лишь шлейф недосказанности. Не было того азарта, который заставлял бы сердце биться чуть-чуть чаще, чем обычно

Юра, как и прежде, балаболил обо всем подряд, перескакивая с темы на тему, рассказывал о загранице, о чем-то новом, впечатлившем его до дрожи в голосе, — о красивых забугорных городах, где свет падал как-то иначе. Но Варя слушала вполуха — и знала это. Внутри у нее оставался тот же самый странный резонанс: как тогда, когда они шли после школы домой и его бесконечный поток слов лишь гулом проходил мимо нее, ни за что не цепляясь.

Тогда Варя и представить не могла бы, что спустя годы попытается заткнуть бедным Юрой то, что упорно пыталось вырваться из нее — что-то живое, совершенно неуместное, волнительное. Что-то, что не давало покоя и не просило разрешения на существование. Оно сидело глубоко, появившись лишь однажды в восемьдесят девятом после знакомства с Вовой. Потом снова потухло, растворилось, оставшись лишь болезненным воспоминанием, которое хранилось фотографией юноши в армейской форме на самой последней странице фотоальбома.

Варя и сама не знала, что это было за чувство; не могла его ухватить, назвать, раскрутить до конца. Объяснить бы не получилось — даже если бы кто-то спросил. Даже если бы сама отчаянно захотела понять.

— Алло? — вопросительный голос Юры прорезался через монотонные телефонные гудки так неожиданно, что Варя вздрогнула, моргнула, словно кто-то щёлкнул прямо у нее перед лицом пальцами.

Она на секунду застыла, сжав пальцы на холодной пластмассе трубки. Зачем-то помедлила, перед тем как начать говорить. Набрала в легкие как можно больше воздуха, будто верила, что их объем, выжженный годами курения, вдруг сможет расшириться от одной попытки дыхательной гимнастики.

— Юр, это я, — заговорила Варя, выдохнув.

Почему-то ей подумалось, что он узнает ее даже по дыханию — по хрипотце, по короткой паузе между вдохом и словом. Ей хотелось верить, что не придется представляться, что Юра просто поймет: это она. Наверное, Акимов уже готовился задать какой-то очевидный вопрос, но Варя пресекла эту возможность, резко, боясь дать ему пространство для размышлений:

— Мы не сможем увидеться ни сегодня, ни завтра.

— Почему? — поинтересовался Юра, в интонации голоса которого Варя четко уловила нотку беспокойства.

— Я в Казань улетаю, — она опустила взгляд на пластиковый диск таксофона, исцарапанный, местами потертый до матовости, и начала крутить между пальцами жесткий витой провод. — Дедушка умер. Я должна поехать.

На какое-то мгновение в трубке повисла почти могильная тишина. Показалось, что звонок просто оборвался, и Варя разговаривала не с Юрой, а сама с собой; а, может, она в итоге и не дозвонилась до него, а голос, доносящийся с той стороны, был не более, чем просто фантазией, что родил воспаленный головной мозг.

— Я понял, — выдохнул Юра. — А ты когда возвращаешься?

На мгновение язык повернулся, чтоб соврать. Или, скорее, недоговорить правду. Варе хотелось сказать «в конце недели», чтоб увеличить двухдневную поездку хотя бы словами — отодвинуть момент встречи, спрятаться подальше от Юры, вдохнуть наконец полной грудью, хотя та все равно сжималась под ядовитым взглядом другого мужчины.

Перспектива быть пойманной на вранье казалась чем-то похожим на показное унижение, а потому особенно стыдное.

В конечном итоге правда все равно бы всплыла. Родители Юры не переехали, а, значит, с легкостью могли прийти незваными гостями и проверить, находилась ли Варя в доме Анны Вадимовны. Слепить эту ложь так, чтоб она тут же не рассыпалась крошкой, было невозможно.

— Завтра, вечерним рейсом, — неохотно сказала она. Может, надеялась, что Юра не уловит эту странную интонацию в ее голосе или просто сделает вид, что не заметил.

— Давай я тебя завтра встречу в аэропорту и до дома отвезу? — предложил Юра. — Всяко лучше, чем ты уставшая на электричке поедешь.

В его словах, конечно, была правда — очень удобно иметь под боком того, кто действительно не прочь помочь ей безвозмездно добраться до дома. И как бы перспектива его навязчивого присутствия ни портила общую картину, не согласиться вызвало бы еще больше подозрений и вопросов.

Варя была уверена: Юра стал бы спрашивать, копать, пытаться понять, почему она этого не хочет. Она могла бы отмахнуться — сказать, что сама доберется, что кто-то с работы подбросит, потому что, по счастливой такой случайности, встречает родственника в тот же день, или, например, что оставила служебную машину на стоянке у аэропорта. Но ей вдруг отчетливо представилось, как он слушает, слушает, возможно, даже кивает в знак согласия... А потом пропускает мимо ушей каждое слово, продолжая уговаривать ее согласиться.

Он не отстанет от нее, как бы ей этого не хотелось.

— Да, давай, — Варя кивнула, пытаясь придать голосу как можно больше уверенности и дружелюбия.

Возможно, знай Юра ее чуть получше, он бы сразу ее раскусил. Даже того факта, что они знакомы почти с детства, было недостаточно, чтобы выучить человека наизусть. В конце концов, тогда Варя подпускала его к себе исключительно из предпочтения не показаться невежливой, грубой. Но она никогда бы не выдала ему ничего настоящего или очень личного, даже под страхом Высшей меры.

Юра ни за что не догадается, что за их отношениями стояло навязчивое, болезненное желание вытеснить из головы того, кто засел там, будто прибитый гвоздями. Тот, кто был облачен в пиджак, в рубашку с не застегнутыми пуговицами у горла, кто даже своим отсутствием лишал возможности подумать о чем-то другом.

К счастью, Юра еще ни разу не обмолвился даже о том инциденте у подъезда, решив, вероятно, все спустить на тормозах. Да и слава Богу! Варя боялась представить, как выкручивалась бы, если бы он все-таки спросил. Надо отдать должное Евгению Афанасьевичу: он сразу предстал перед Акимовым в образе строгого начальника, а не навязчивого ухажера. Хотя, если честно, Варя предпочла бы второе.

— А во сколько у тебя прилет? — осторожно спросил Юра.

— В двадцать один двадцать пять, — коротко ответила Варя, вздернув руку с наручными часами.

— Записал, — выдержав паузу, констатировал Юра.

— Юр, мне пора, — поторопилась Варя, желая наконец-то прервать с ним разговор.

— Да, давай, — понимающе отозвался Акимов. — Позвони, как доберешься, ладно? Хорошего полета.

— Конечно, — Варя кивнула, будто Юра мог его увидеть. — Спасибо.

Варя, выдохнув, повесила трубку. Уши резануло ударом пластика о металлический рычаг таксофона — звонкий, резкий, оставляющий после себя неприятное повторение в висках. И этот звук, вместо того, чтобы сковать мышцы неприятным раздражением, принес столько облегчения, будто с плеч свалилась огромная гора.

***

Куюки оставался таким, каким Варя его помнила: тихий, спокойный и до сжатия ребер родной. Воздух здесь был густым и знакомым — пах сырой землей, дымком из печных труб и чем-то неуловимо домашним. Пару лет назад Варя бы отдала все на свете, лишь бы никогда сюда не возвращаться. Уехать из него тогда, в середине восьмидесятых, казалось почти равносильным слову «свобода». И Варя хотела эту свободу, как любой другой подросток, только-только окончивший школу, — жадно, без оглядки, не думая о последствиях.

Тогда Куюки почему-то казался невыносимо тесным и не вмещающим в себя столько амбиций, которые еще с самого детства плескались где-то в районе груди, упирались в ребра и не давали спокойно дышать. Улицы в нем были короткими, горизонты — обрезанными, а будущее — заранее расписанным. Будучи малолетней девчонкой, Варя хотела доказать себе и всему миру, что где-то там, за пределами поселка, обязательно будет нечто большее, чем она сама — мир, полный возможностей, свободы, людей и событий, которые нельзя сжать в узкие древесные рамы старых бревенчатых домиков с покосившимися ставнями и облупившейся краской.

Вряд ли она могла представить, что будет работать в элитном Одинцово, а после и в самой Москве. Одноклассники, наверное, обзавидовались бы, если бы Варя хоть раз пришла на встречу выпускников. Имена постепенно стирались, лица путались, оставляя после себя лишь смутное ощущение прошлого.

Разве что с Мариной Архиповой они иногда созванивались по межгороду, обменивались короткими, обрывочными фразами, экономя минуты. Письма же давали простор: можно было излить все подробности, написать о том, что не скажешь в коротком, дорогущем телефонном разговоре.

В последнем Варя подробно изложила то, как ей работается в Москве. Рассказала о новом коллективе и как ей тяжеловато ужиться с новым начальником. Слава Богу, что она додумалась не выложить Каримовой о том, что Боков вызвал какие-то противоречивые, неподлежащие никакому объяснению чувства, а то Марина бы уже трезвонила ей, пытаясь выведать, что там за Евгений Афанасьевич такой. Варя была уверена, что во время этого разговора сидела бы красная, как помидор, и выдавливала из себя слова, потому что даже она не могла полностью объяснить, что именно чувствовала.

Дорога до дома оставалась той же, что и всегда: старая грунтовка, местами испещренная колеями, по которым пробирались немногочисленные машины, когда дождь размывал асфальт. Все та же почта, у которой останавливался автобус под номером девяносто, с облупившейся вывеской и слегка накренившейся скамейкой, на которой иногда сидели бабки с корзинами, глядя в пустоту. Все та же Олимпийская, по которой Варя ступала каждый раз, приезжая из Казани в студенческие годы, с трещинами на тротуарах, проросшей травой и старыми фонарными столбами, которые вечером выдавали тусклый, желтоватый свет. Казалось, что с того времени прошла целая вечность, а не каких-то полтора года.

Дачная улица как стояла, так и стоит: старые деревья, едва державшиеся на обочинах, заросшие кусты и мягкая пыль под ногами. А на ней — те же дома с покосившимися крыльцами, та же умиротворенная тишина, нарушаемая лишь иногда лаем дворовых псов, учуявших на улице кого-то малознакомого, и скрипом веток, прогибающихся под ветром.

Приближаясь к своему дому, Варя была готова поклясться, что ей хотелось развернуться на сто восемьдесят градусов и убежать прочь. Она чувствовала, как сердце учащенно колотится, готовое вот-вот разорвать грудную клетку, а ноги будто наливаются свинцом, делая каждый шаг невыносимо трудным.

До этого она старательно избегала даже мысли о том, что произошло в действительности: новость, поразившая утром, вытеснялась страхом первого полета на самолете. Она отчего-то казалась менее важной, чем почти нулевая вероятность попасть в авиакатастрофу — сознание цеплялось за мелочи, за пустые мысли, лишь бы не встретиться лицом к лицу с горем.

Осознание того, что там, вероятнее всего, в зале, стоял гроб, пришло только тогда, когда показались знакомые очертания дома.

Варя остановилась у недавно установленной калитки и смотрела на входную дверь, застряв как будто между прошлым и настоящим. Год назад, когда она была здесь в двухнедельном отпуске, все казалось таким безмятежным и спокойным, словно время в Куюки двигалось вдвое медленнее.

Тогда, в девяносто первом, дед прибывал в добром здравии, хоть и с подрагивающими пальцами и хрипловатым кашлем. Алексей Сергеевич отшучивался, мол, докурился. Бабуля тогда порхала на кухне, растворяясь в паре над кастрюлями, желая накормить внучку, которая всегда казалась болезненно худой. А по пятницам, после ужина, все семейство усаживалось перед телевизором «Горизонт» смотреть «Поле Чудес». Алексей Сергеевич обязательно ворчал на конкурсанта, который «и этого не знает», Анна Вадимовна шипела на него, замахиваясь кухонным полотенцем, чтоб не мешал смотреть.

В ушах снова послышался этот знакомый звук — тихий шорох газеты «Известия», которую читал дедушка, подкладывая ее под свет желтой настольной лампы, чтоб буквы точно не ускользнули; его причитания и жалобы на развал Союза и капиталистов; шлепанье тапочек Анны Вадимовны по дощатому полу; звон вилки по тарелке — тихий, а потому и не особо раздражающий.

Все это казалось теперь почему-то таким нереальным и настолько далеким, почти вымышленным. И единственным доказательством того, что реальность все-таки существовала, стал дом, стоящий напротив, — он-то никуда не делся, даже не покосился и не думал сдаваться перед временем. Остался стоять таким же знакомым и родным: с кривоватой трубой, с крылечком, что стало подгибаться под ногой, но упорно не ломалось. Даже запах перемячей остался на месте.

Варя втянула воздух в легкие, оттягивая момент настолько, насколько позволили бы и приличия, и совесть. Все село, казалось, замолкло, погрузилось в тотальную, липкую тишину. Ветер стих. Даже псины, что лаяли раньше, замолкли, стоило коснуться кончиками пальцев шероховатого дерева калитки.

Взгляд проскользнул по закрытым ставням — плотным, свежевыкрашенным. В прошлый раз они были другого цвета: бледные, потрескавшиеся. Вероятно, Анна Вадимовна покрасила их аккурат перед тем, как в теплые стены их дома снова проникла смерть. Последний раз это случилось незадолго до того, как Варя уехала поступить в УКП. Тогда хоронили мать Вари.

Сколько времени прошло с тех пор? Неприлично много всего произошло, настолько много, что Варя — к собственному стыду и ужасу — могла полугодиями не вспоминать о мертвой родительнице. Где-то внутри что-то виновато зашевелилось, неприятно сжалось, будто напоминая о себе внезапным уколом под ребрами.

Варя заходила к матери нечасто — место, где ее похоронили, находилось на самом краю сельского кладбища, и добраться туда возможно только в теплое время года. Зимой всегда наметало — не пройти, не проехать. Варя, вероятно, лишь пыталась этим себя оправдать, наспех выстраивая логичные объяснения, чтобы оттенить ту невоспитанность и равнодушие, которые никак не могла заглушить внутри.

Анна Вадимовна же, сколько Варя себя помнила, то и дело ходила к Наталье Ивановне. Убиралась там с весны до первого снега: протирала потемневший от дождей крест, аккуратно поправляла венки, вырывала сорняки с корнем, будто это действительно имело значение для тех, кто уже ничего не видел и не чувствовал. Иногда бабуля подолгу задерживалась на кладбище: просто стояла молча, опершись на край ограды.

Она делала это несмотря даже на то, что бывшая жена ее сына, едва тот героически погиб в поножовщине, заступившись за девушку, исчезла, словно ее и не было вовсе. Ни писем, ни звонков, ни попытки оглянуться назад — лишь иногда полувиноватый, скользящий взгляд на рынке, где Наталья Ивановна работала почти до самой смерти. Эти редкие встречи длились считаные секунды: случайное пересечение между прилавками, запах рыбы, мяса и овощей, и тут же — поспешно отвернутая голова, словно стыд можно спрятать, просто не встречаясь глазами.

Варя помнила, что у матери с отцом нередко были скандалы. Помнила этот неприятный, резкий звон бьющейся посуды, что разносился по дому, отражаясь от стен и потолка, словно усиливаясь многократным эхом, и смешивался с взаимными оскорблениями, с надсадными выкриками «ты мне всю жизнь испортил!». Эти слова впивались в память, оставляя после себя липкий, неприятно тянущийся страх, который словно обволакивал тело и не отпускал даже ночью. Тогда Варя отчаянно думала, что это она испортила жизнь матери, появившись на свет нежданным и незапланированным ребенком, и старалась становиться как можно тише, незаметнее, двигаться осторожно, будто любой звук мог выдать ее присутствие, а сама она могла исчезнуть, если очень постарается.

Маленькая Варя закрывала уши руками, чтоб немного заглушить родительскую ругань. А когда и это не помогало, она бросалась к виниловому проигрывателю «ВЭФ-206», который отец только-только купил, и к целой коробке пластинок со сказками для маленькой дочери. Пластинки с иностранной музыкой хранились там же, но Варя почему-то никогда не пыталась их включить. Их мелодии казались чужими, далекими, с какой-то тарабарщиной вместо понятного языка. А вот «Дядя Степа» приносил знакомое утешение и иллюзию того, что все хорошо. Она ставила пластинку снова и снова, слушала спокойный, уверенный голос Симонова и представляла, что скоро вырастет и будет работать в милиции, как папа.

Варя не знала, сколько она стояла перед домом. По ощущениям казалось, что это была целая вечность — вязкая, тянущаяся, наполненная глухим звоном в ушах и холодом, медленно поднимающимся от земли к коленям. Тряхнув головой, словно пытаясь смахнуть с себя оцепенение, она шумно выпустила воздух через ноздри и неуверенно, будто не до конца решаясь, толкнула калитку от себя.

Рано или поздно все равно придется войти — не будет же она стоять так до самой ночи? Хотя Варя была готова поклясться, что простояла бы так хоть всю жизнь, лишь бы не делать следующий шаг. Не видеть того, что скрывается за закрытой входной дверью.

Ноги волочились по давно истоптанной дорожке, усыпанной мелким гравием. Камешки неприятно перекатывались под подошвами, и этот звук почему-то казался неестественно громким, слишком отчетливым. Каждый шаг давался с трудом, будто земля под ногами тянула назад, цеплялась за штанину репейником, уговаривала вернуться в Москву. Молила запереться в квартире и там, сидя перед трюмо с телефоном, рыдать и изливать душу долгим гудкам, представляя, что ее кто-то слушает и, может быть, даже понимает.

Сердце поднималось куда-то к горлу болючим, плотным комом. Оно ощутимо саднило, сдавливало, мешая сделать хотя бы один короткий вдох. И вдох нужно было сделать не потому, что организму не хватало кислорода, а лишь затем, чтобы удержать внутри рвущуюся наружу панику и истерику; не сорваться прямо здесь, посреди знакомого двора, где любопытные соседи, прячась за тюлевыми занавесками, выжидали, когда Варя расплачется или убежит вовсе.

Остановившись перед входной дверью, Варя почувствовала, как немеют кончики пальцев — сначала едва заметно, будто их слегка обдало сквозняком, а затем всё сильнее, настойчивее, словно холод медленно подбирался внутрь, по косточкам, по жилам. Страх осознания и принятия действительности оказался больше, чем казалось сначала. Взявшись за ручку, которая была слишком холодной для майской духоты, Варя потянула входную дверь на себя. Та почему-то поддалась с ощутимым сопротивлением, будто и сама не хотела ее впускать в дом.

Едва переступив порог, в нос сразу же ударил запах тающего воска от свечей, вперемешку с ароматами готовящейся на кухне еды на поминки. Он был густым, сладковато-тяжелым, навязчивым, словно намеренно задерживался в прихожей, не пуская дальше, обволакивая со всех сторон. Он оседал на языке неприятным, маслянистым налетом, от которого хотелось сглотнуть, но не получалось. Сумка глухо упала на пол, выскользнув из ослабевших пальцев.

Все оставалось на своих местах, до болезненной узнаваемости: дедова шапка, натянутая на трехлитровую банку, стоящую на шкафу; веник возле входной двери, прислоненный под тем же углом, что и всегда. Ничто не было сдвинуто, нарушено, словно дом упрямо делал вид, что ничего не случилось. Только воздух был другим — слишком похожим на кисель, такой же густой и обволакивающий.

Зеркало на трюмо у входа было завешано плотной тканью, ровно, без единой складочки, будто Анна Вадимовна специально вымеряла каждый миллиметр. Дом хранил непривычную тишину: телевизор молчал. Обычно бабуля включала его фоном — просто чтобы что-то бубнило, спорило, смеялось чужой жизнью, создавая ощущение присутствия. Часы не тикали — вероятно, Анна Вадимовна вытащила из них батарейку, — и только шум скворчащего масла оставался слишком громким.

— Бабуль? — позвала Варя, чувствуя, что подбородок предательски подрагивал.

Анна Вадимовна выглянула из кухни, закидывая вафельное полотенце на плечо. Морщинистое лицо старушки сразу смягчилось, стоило ей увидеть внучку на пороге. В светлых глазах на мгновение заискрилась привычная теплота, словно солнечный свет, пробившийся сквозь старое окно кухни. Варя инстинктивно сделала шаг вперед, сгребая Анну Вадимовну в крепкие объятия, словно боясь, что старушка вот-вот растворится в воздухе, исчезнет, как теплое воспоминание, оставив за собой холодный пустой дом.

Оторвавшись, Варя взглянула через плечо на закрытую дверь зала. Тусклый свет коридорной лампы будто не доходил до нее — дверь тонула в густой тени и почему-то теперь казалась черной, страшной, чужой. Будто за ней была не уютная комната с продавленным диваном и тихо бормочущим телевизором, а холодный морг с белесыми кафельными стенами и стоящим посреди секционным столом, от которого тянуло сыростью и формалином. По спине пробежал неприятный озноб, словно кто-то провел холодными пальцами по оголенному позвоночнику.

— В зале?.. — шепотом уточнила Варя, почти боясь нарушить мертвецкий покой.

Анна Вадимовна молча кивнула. Старушка тоже глянула на закрытую дверь через плечо, задержала на ней взгляд на лишнюю секунду и нервно дернула уголками губ, будто хотела что-то сказать, но передумала.

— Посидишь с ним, пока я на кухне копошусь? — попросила Анна Вадимовна, снимая полотенце с плеча. — Нехорошо, если один будет.

Варя неуверенно кивнула, чувствуя, как грудную клетку начало сдавливать.

— Хорошо... — сказала она после секундной паузы. — Мне по межгороду надо позвонить, начальник попросил уведомить его о прибытии. Ничего страшного?

— Если надо, то звони, конечно, — отозвалась Анна Вадимовна и уже отвернулась, шаркая тапочками в сторону кухни, оставляя внучку наедине с темной дверью напротив.

Варя проводила ее взглядом и тихо выдохнула. Развернувшись к старенькому дисковому телефону, она долго смотрела на аппарат, словно он был сделан не из холодного пластика, а из раскаленной меди. Он казался живым, готовым укусить или прожечь, если что-то сделать неверно.

Дернув плечом, Варя подняла и прижала трубку к уху, слушая неприятные гудки. Быстро накрутив номер Юры, она тяжело выдохнула, ощущая, как каждый щелчок диска отдается внутри коротким сухим ударом — будто кто-то методично стучал по натянутым до предела нервам.

Всю дорогу Варя держала в голове одну мысль: нужно позвонить. Просто «отстреляться» — и дело с концом. Ни сил, ни желания слушать его голос дольше, чем того требовали обстоятельства, у нее не было. Теперь появилось еще одно оправдание спешке — звонить по «восьмерке» дорого. И Варя почему-то с мрачным удовлетворением подумала, что Юре вряд ли захочется тратить свои кровные на лишние минуты разговора, в котором по-настоящему заинтересован будет только он.

Не успел раздаться и третий гудок, как трубку на том конце подняли.

— Алло? — знакомая вопросительная интонация Юры отозвалась с повторяющимся механическим эхом.

— Юр, это я, — протараторила Варя едва слышно.

Она взглянула на приоткрытую межкомнатную дверь между коридором и кухней. Узкая щель казалась подозрительно живой, будто за ней кто-то затаился. Варя молилась, лишь бы Анна Вадимовна не подслушала их разговор, не уловила ни обрывка интонации, ни лишнего вздоха. Вернувшись взглядом в исцарапанный телефонный диск, она с выдохом продолжила:

— Я доехала.

— Хорошо, — отозвался Акимов после короткой паузы. — Анне Вадимовне «привет» передавай.

— Обязательно, — Варя раздраженно поджала губы; они сами собой искривились в выжатой с усилием неискренней улыбке. — Юр, долго говорить не могу — я по «восьмерке» звоню. Давай я тебе завтра вечером все расскажу, ладно?

— Хорошо, — автоматически повторил он. — Пока.

— Да, давай.

С облегченным, почти бесшумным выдохом Варя аккуратно опустила трубку на рычаг. Прикрыв глаза, она покачала головой, словно хотела вытрясти лишние мысли, которые хотели осесть пеплом к внутренней поверхности черепа.

Тишина вокруг вдруг стала кощунственно громкой: скрип половиц под собственным весом, тихий шелест занавески, далекое щебетание птиц за окном — каждый звук ощущался так, будто рождался внутри нее самой, в висках, в ушах, под кожей.

Пальцы почему-то затрясло, когда Варя поднимала трубку во второй раз. В локоть неприятно прострелило по нерву, будто кто-то дернул за тонкую нить внутри, и казалось, что трубка вот-вот выскользнет из рук. Зажав ее между ухом и ключицей, Варя сжимала и разжимала пальцы, будто это механическое движение могло хоть немного унять внезапно появившуюся дрожь.

Дыхание участилось так, словно она только что пробежала стометровку на сдаче нормативов по физкультуре. Грудную клетку сдавило стальным обручем; воздуха катастрофически не хватало, и каждый вдох приходилось делать с болезненным, осознанным усилием.

Варя ловила себя на том, что секундно задерживает дыхание, словно боялась вдохнуть слишком громко. Тело натянулось струной, готовой рвануть нейлоном от любого неосторожного касания.

Накрутив номер, она присела на край трюмо. Варя нервно теребила крученый телефонный провод, то натягивая его, то ослабляя, время от времени ловя себя на почти детском, глупом желании сунуть его в рот. Упорно старалась укротить в себе эту нервозность и волнение. Но гудки лишь мучительно усиливали ее ожидание вдвое.

Может, занят? Или, может, вышел из кабинета, пока телефон на его столе надрывно верещал, отражаясь повторяющимся эхом от стен. Или, может, специально не брал, проверяя звонящего на прочность?

— Ну давай же, — попросила шепотом Варя, будто кто-то, кроме телефонных помех, мог ее услышать, — возьми трубку.

Ожидание сменилось короткими гудками, которые ударяли по барабанным перепонкам больнее, чем оглушительный крик. Варя раздраженно цокнула языком и выдохнула, закатив глаза, она почувствовала, как дрожь от пальцев медленно перекочевывает в плечи, а напряжение разливается по всему телу.

Снова накрутив номер, Варя ссутулилась. Она продолжала сидеть на трюмо, отчаянно пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь устойчивое. Он скользнул по выцветшим цветочным обоям, задержался на мигающей лампочке накаливания. Патрон выглядел так, будто при одном прикосновении мог рассыпаться в неприятную, впивающуюся в ладони фарфоровую крошку. Каждое мигание казалось агрессивным, режущим глаза, и Варя машинально прищурилась.

Гудки множили тревогу, растягивая ожидание, как смолистую жвачку, прилипшую к подошве ботинка и тянущуюся с каждым шагом.

— Боков, — раздалось на той стороне.

Варя дернулась на трюмо так, будто оно на мгновение стало токоведущим проводом, свисающим с электрической опоры. Она выпрямила спину, чуть не выронив телефон из вспотевших ладоней.

— Евгений Афанасьевич, — начала Варя, сжав красный пластик трубки так, что побелели костяшки пальцев. — Это Юнусова.

— А, — протянул Боков. — Прибыла на место?

— Да, — выдавила она, ощущая, как напряжение в пальцах постепенно спускается в плечи и скользит по позвоночнику.

Варя скривилась, представив, как жалобно прозвучало ее «да», искаженное телефонными помехами.

— Понятно, — Варя почти представила, как он провел пятерней по короткостриженной голове. — Ну, давай там, шоб все нормально было, да?

Она представила Бокова, сидящего на своем стуле и закинувшего ноги на край стола. Представила, как он неторопливо достает сигарету из пачки «Бонда», как шуршит тонкая бумага под его длинными пальцами, и так же медленно вставляет сигарету в уголок рта, не глядя, привычным движением. Даже легкий, воображаемый запах импортного табака — сухой, терпкий — неожиданно будоражил нервную систему, щекотал где-то в глубине груди. Она представила, как Евгений Афанасьевич наклоняется к телефону, приближаясь к трубке вполоборота, — и тут же стыдливо одернула себя за эту мысль.

— Так точно, — Варя сглотнула поднявшуюся слюну и согласно затрясла головой. — До свидания.

Она осталась сидеть на трюмо неподвижно, ссутулившись, сжимая в руках пластиковую трубку. Короткие, обрывистые гудки разрезали тишину, раздражая своим однообразием. Варя даже не удивилась: Евгений Афанасьевич оставлял без прощальных слов не только ее, но и любого звонившего.

Выпустив воздух из легких со сквозящим, неровным свистом, Варя медленно положила трубку на рычаг. Пальцы сопротивлялись — пластик будто намертво прилип к коже, не желая отпускать. Варя с трудом разжала их и поднялась, тяжело переводя взгляд на закрытую дверь. Она не растворилась, не исчезла, не превратилась в ночной кошмар, от которого Варя с жадной надеждой хотела бы проснуться в своей квартире, в своей кровати, в привычной тишине.

Дверь в зал, затемненная густой чернильной тенью, смотрела на нее чуть ли не с укором. Когда-нибудь ей придется туда войти и встретиться лицом к лицу с неоспоримым фактом: гроб все еще стоял там, занимая свое место в центре зала, и он не исчезнет только потому, что Варя этого хотела.

И бежать от неизбежного было уже абсолютно бессмысленно — страх лишь накапливался, тяжелел внутри, оседая на позвоночнике тупым давлением, от которого хотелось ссутулиться и спрятаться внутрь себя. Он не резал и не болел, но точно глушил: мутнело зрение, словно пространство покрывалось тонкой белесой пленкой; тело реагировало с задержкой: Варя осознавала движение раньше, чем оно происходило, и это рассинхронизированное ощущение пугало почти сильнее самого ужаса.

Медленно сняв кроссовки, Варя аккуратно поставила их под трюмо, выравнивая носки так, словно эта незначительная симметрия могла хоть немного вернуть ощущение контроля. Выпрямившись, она развернулась к двери, чувствуя, как пол под ступнями оказался неожиданно холодным.

У самой двери Варя остановилась, перекатываясь с пятки на носок. Это движение повторялось само по себе, механически, будто тело пыталось измерить глубину перед шагом, словно пол за пределами комнаты мог вдруг исчезнуть. Грудь снова неприятно сдавило. Взявшись за ручку, она ощутила под пальцами холодный металл, и это ощущение расползлось по ладони слишком быстро, неестественно, пробегая дрожью вверх по предплечью.

Медленно повернув ручку, Варя аккуратно толкнула деревянное полотно вперед. Оно поддалось почти беззвучно — ни скрипа, ни привычного вздоха старых петель. Просунув голову в узкую щель между дверью и косяком, Варя прикрыла глаза и задержала дыхание, стараясь оттянуть момент, который все равно должен был наступить, словно дополнительная секунда могла что-то изменить.

Ступни переступали по дощатому полу заторможенно. Варя вспомнила детство, когда осторожно переставляла ноги по старым, скрипучим половицам, воображая, что между досками кипит раскаленная лава. Тогда страх был игривым, почти смешным, с примесью восторга, а теперь он был тяжелым, плотным, прожигающим изнутри, безо всякой надежды на игру.

В зале было почти непроглядно темно: Анна Вадимовна позакрывала шторами все окна, оставляя только редкие полосы света, пробивавшиеся из-под занавесок. В этих полосах лениво кружилась пыль, подчеркивая неподвижность воздуха. Торшер в углу слабо освещал комнату желтоватым светом, сжимая пространство до неестественной узости, выхватывая из темноты лишь края мебели и гладкую лакированную поверхность гроба. Комната казалась зажатой между светом и тьмой, а Варя ощущала себя словно внутри вытянутого, медленно сжимающегося туннеля.

Варя выдохнула и остановилась у гроба, чувствуя, как холодным роем по спине промчались мурашки, останавливаясь у основания шеи. В нос ударил приторный и тошнотворный аромат цветов. От этого запаха першило в горле, язык будто покрылся тонкой пленкой, хотелось вдохнуть глубже, но дыхание не слушалось, сбивалось, ломалось на короткие вдохи. Варя посмотрела на побеленный потолок с едва заметными разводами и трещинками, избегая опускать взгляд ниже, туда, где начиналась точка невозврата. Поджав губы, она старалась удержать накатившиеся слезы, которые жгли глаза и просились наружу, застилая все мутноватой пеленой, похожей на надоедливое бельмо.

Моргнув, Варя утерла льющиеся по щекам слезы тыльной стороной ладони — сердито, злясь на саму себя за собственную слабость. В груди дергалось, дыхание рвалось коротким пунктиром, не желая складываться во что-то ровное. Выдохнув, Варя наконец нашла силы посмотреть на дедушку.

Он лежал так, будто очень глубоко спал, как раньше: на диване перед болтающим телевизором. Лицо у Алексея Сергеевича было спокойное, умиротворенное, даже немного отстраненное, словно его не касалась вся эта суета вокруг него. Казалось, что вот-вот он нахмурится от громкого звука или перевернется на бок, недовольно буркнув что-нибудь привычное. Лишь синевато-бледный оттенок кожи, не трепещущие веки и неподвижная грудная клетка выдавали правду — он уснул навсегда.

Варя медленно обошла гроб и опустилась на диван, чувствуя под пальцами знакомую продавленную обивку. Она не сводила взгляда с Алексея Сергеевича, будто боялась: отвернется — и он исчезнет, растворится, станет окончательно нереальным.

Осознание произошедшего наконец накрыло. Слишком неожиданно. Это было похоже на оглушающий удар, когда больно бьют по уху, и в голове стоит противный звон, вытесняющий все мысли, все слова, даже саму способность дышать.

— Здравствуй, — шепотом поздоровалась она с дедушкой, пытаясь унять дрожь в подбородке.

На мгновение Варе показалось, что его губы едва заметно шевельнулись, будто собираясь ответить. Сердце дернулось, пропуская удар. Она сразу же мотнула головой, отгоняя страшную, невозможную фантазию, и снова посмотрела на неподвижное лицо.

Всхлипнув, Варя протянула руку и коснулась кончиками пальцев холодной ладони Алексея Сергеевича. Большим пальцем провела по коже и задержалась на костяшке фаланги.

***

О месте захоронения Алексей Сергеевич позаботился ещё при жизни: как фронтовику ему было положено место, и он заранее с этим определился, будто хотел избавить живых от лишних хлопот. Место оказалось вполне хорошим — не в самой низине «Самосыровского» кладбища в Казани, где весной долго стояла вода, образуя мутные лужицы, а земля неохотно принимала покойников, словно сопротивляясь неизбежному; а чуть выше, на сухом бугре, продуваемом ветром. Там, среди редких сосен, воздух казался чище, а небо шире, будто сама природа позаботилась о том, чтобы последнее пристанище ветерана не напоминало о сырости и забвении.

Варя, не моргая, смотрела, как в яму, куда только что на простынях опустили гроб, закидывали землю. Глухие удары комьев земли отдавались где-то глубоко внутри — будто били не по доскам, а прямо по груди. Рядышком стояла Анна Вадимовна: она уткнулась носом в платочек. Старушка коротко, почти не слышно всхлипывала. Она шептала себе под нос молитвы и крестилась всякий раз, когда взгляд цеплялся за вогнутый в землю деревянный крест — еще кривой, не выпрямленный до конца.

— Ему это место ведь давно выделили, — утирая слезы платком, заговорила Анна Вадимовна, — говорил еще: «Чтоб вы не таскались».

Варя коротко кивнула — не в знак согласия, а потому, что шея сама согнулась, будто под тяжестью чего-то невидимого. Слова Анны Вадимовны легли сверху, не проникая в сознание до конца, не находя в нем точки опоры. Они прошли лишь по касательной, как холодный порыв ветра: почувствовался — и исчез, оставив лишь легкую дрожь в плечах и пустоту в животе.

В голове беспорядочно крутились обрывки воспоминаний: дедушкин смех — глухой, с присвистом; его шершавые, широкие ладони, которые обнимали всегда, когда было плохо; стойкий запах махорки, въевшийся в одежду, который он так и не смог вытравить из себя даже после войны. Иногда всплывали какие-то мелочи — скрип табуретки, на которую он садился; ласковое и теперь болезненно родное «Әйдәле, монда кил, оныгым». Но сейчас все это казалось слишком далеким, почти неуловимым, как сон, пересказанный чужими словами. Реальность сжалась до медленно растущего холмика земли, до скрипа ветвей над головой и до трезвонящей тишины, что нарушалась лишь звуком лопат, вгрызающихся в землю.

Варя не могла уснуть всю ночь: ворочалась на диване, натягивала одеяло до самого подбородка, будто оно, как в детстве, могло защитить от дурных мыслей; часто пружинила из кровати, ходила туда-сюда по комнате, считая шаги. Потом тихонечко вышмыгивала из дома, стараясь не скрипеть несмазанными петлями входной двери. Садилась на крылечко и тайком от Анны Вадимовны курила сигарету за сигаретой, пряча окурки в пачке «Космоса». Курила до тех пор, пока к горлу не подступил блевотный ком — скапливался слюной под языком, заставляя сглатывать ее через силу.

После ночи, проведенной в постоянном ворочании и сигаретном дыме, Варя едва держалась на ногах. Тело казалось совершенно чужим — тяжелым, предательски непослушным. Утро прошло, как в тумане: все те же зашторенные окна, сквозь которые не пробивалось ни единого луча света; какие-то люди вокруг — смутные, расплывчатые силуэты, в которых Варя узнавала только два лица: Анны Вадимовны, стоящей справа, и деда, что лежал в гробу.

Тлеющий запах свечей, кадила, медленно увядающих цветов вокруг — все густое, приторное, оседающее на язык. Давящая на черепную коробку монотонная молитва попа, которая пробивалась в сознание как из-под толщи воды: слова размывались, теряли священный смысл, превращались в глухой, ритмичный гул. Варя механически перебирала по кладбищу ногами, двигаясь вровень с носильщиками, — шаг за мучительным шагом, без мысли, без цели, словно тело действовало по инерции, потому что «надо».

И теперь, стоя перед могилой и глядя, как влажная земля с глухим стуком падает на крышку дедовского гроба, Варя почувствовала, что этот ком вернулся — с новой, острой силой. Слюна давила на корень языка; щитовидный хрящ будто упирался в горло изнутри, мешая глотать и говорить. Дыхание застряло где-то в легких, не находя выхода ни через рот, ни через ноздри. Хотелось рыдать навзрыд, громко, по-детски — так, чтоб слезы лились соленым ручьем, чтоб тело содрогалось от всхлипов, — но ничего этого не было. Глаза, покрасневшие еще с ночи, стали сухими, и каждый раз, моргая, Варя ощущала, будто на пересушенную слизистую кто-то нарочно насыпал мелкого, шершавого песка.

На лице за все похороны не дернулось ни мускула. Почти издевательски, будто лишенная всяких чувств, Варя молчала. Скорбное молчание стало чем-то вроде вредной привычки, от которой хотелось избавиться. Выкорчевать ее, как пень, стоящий перед домом и только портящий внешний вид. Варя ловила на себе взгляды людей, пришедших на похороны, — сочувственные, любопытные, отстраненные — и чувствовала, как внутри растет колючее раздражение: ее будто проверяли, оценивали, ждали какого-то правильного проявления горя.

Варя свято убеждала саму себя, что такой ее сделала именно работа. Столько раз она стояла в Одинцовском морге перед секционным столом и поджимала губы, пытаясь сдержать эмоции. Столько раз сталкивалась с чужим горем — с дрожащими руками матерей, с безмолвными слезами отцов, с криками, которые потом еще долго звенели в ушах, — что даже собственное показалось ей чем-то кощунственно неродным. Таким, будто с ней оно не связано. Там, где нужно было рыдать, вопрошать у Бога, почему именно сейчас, свелось до омерзительного автоматизма. И от этого становилось тошно, неприятно, будто кто-то мог с легкостью тыкнуть в Варю пальцем, обвинив ее в малодушии, в непредсказуемой черствости, в том, что она забыла, какого это — быть человеком.

Раньше она бы уговаривала себя остановиться, торговалась бы с собой у креста, прося встать, и закладывала в белобрысую голову мысль, что «жизнь продолжается» и «все мы когда-то там окажемся». Но теперь даже эти аргументы звучали бы фальшиво. Они казались слишком простыми, слишком удобными, словно попытка прикрыться словами, вместо того чтобы чувствовать по-настоящему, дать этой скулящей боли расползтись, не обрывая ее на полуслове.

Выработанность к постоянно кружащей вокруг смерти — это быстрое к ней привыкание, как к чему-то обыденному, почти бытовому, казалось теперь слишком неуместным, граничащим со стыдом, клокочущим в районе груди, мешающим глотать воздух.

Варя стояла, не двигаясь, и слышала, как пришедшие проститься с ее дедом люди стали медленно возвращаться к траурному автобусу. Их спины постепенно растворялись между крестами и памятниками. Гравий под их ногами глухо хрустел, будто даже он не решался нарушать кладбищенскую тишину. Варя слышала короткие всхлипывания со всех сторон, разрозненные, негромкие, словно они окружили ее, как вороны, что летали над головой: не садились, но и не улетали прочь.

— Я тут еще побуду, — не отрывая взгляда от фотографии деда возле креста, бросила Варя Анне Вадимовне. — А потом в аэропорт поеду.

Старушка промычала что-то невнятно-согласное, уже отворачиваясь и кутаясь в черный платок, будто ветер мог пробраться под ее кожу, минуя одежду и кости. Платок сползал ей на глаза, и Анна Вадимовна не поправляла его — как будто это уже не имело значения.

Варя протяжно выдохнула, выпуская воздух порциями, будто проверяла, выдержит ли грудная клетка, не разойдется ли она от этого простого, но неожиданно трудного движения.

Она сделала шаг к кресту, достав из дорожной сумки рюмку и бутылку «Столичной». Опустившись на корточки, Варя аккуратно поставила хрусталь возле рамки с фотографией Алексея Сергеевича — так, чтобы не задеть венки и случайно не опрокинуть вогнутый крест.

Медленно открутила алюминиевую крышку на горлышке, прислушиваясь к собственному дыханию. На секунду, Варя задержала бутылку в руках, словно не решаясь продолжить, словно этот, казалось бы, простой жест мог окончательно подтвердить происходящее, которое и так с большим усилием пыталось утрамбоваться в голове, но все время выталкивалось обратно.

Варя наклонила горлышко бутылки, следя за тем, как рюмка наполняется. Налила не до краев, а чуть ниже — как делал сам Алексей Сергеевич, когда «не пьянки ради, а для настроения». Прозрачная струя дрогнула, ударилась о хрусталь, и запах спирта тут же проступил сквозь влажный майский воздух, смешавшись с запахом земли.

Из той же дорожной сумки Варя достала завернутый в кухонное полотенце нарезанный черный хлеб. Она развернула полотенце, выбрала ломтик поровнее и положила на рюмку сверху. Справа аккуратно уложила самокрутку — ровно, по привычке, будто дед мог вот-вот протянуть руку и недовольно хмыкнуть, если не будет соблюдена симметрия.

Выпрямившись, Варя держала бутылку за горлышко и смотрела на фотографию, поджав губы. Алексей Сергеевич смотрел на внучку спокойно, почти весело — так он смотрел, когда знал больше, чем говорил, и не считал нужным объяснять. Со старого, давно выцветшего снимка все равно казалось, что глаза в рамке были живыми, внимательными, будто дед ждал, что внучка что-то скажет.

Но она предательски молчала. В голове крутились и извинения, что не была рядом, когда он стал болеть, сожаления о том, что он не дожил, чтоб отгулять на ее свадьбе, не увидит правнуков, которые когда-нибудь, рано или поздно, но появятся. Мысли путались, цеплялись друг за друга и тут же рассыпались, не складываясь ни во что цельное.

Варя сжала пальцы вокруг горлышка «Столичной», почувствовав, как ногти неприятно впиваются в ладонь. Раньше она бы говорила — долго, неровно, сбиваясь и перескакивая с темы на тему, цепляясь за слова, как за поручни в пустом автобусе. Сейчас внутри стало слишком пусто, и эта пустота пугала ее больше, чем сама боль, потому что в ней не за что было ухватиться.

Горлышко бутылки оказалось у губ, и Варя услышала, как водка плескалась внутри, ударяясь о стеклянные стенки.

— За тебя, бабай — прошептала она, скорее себе, чем ему.

Запрокинув бутылку, Варя припала к горлышку губами. Спирт мгновенно обжог слизистые и глотку без всякого предупреждения. Водка опустилась горячим комком, заставив рефлекторно зажмуриться и податься вперед. Отняв бутылку от рта, Варя, скривившись, резко выдохнула и вдохнула снова — и только тогда почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось.

Варя глянула на наручные часы, сверкнувшие циферблатом на солнце. Стрелки неумолимо подсказывали, что до вылета обратно в Москву оставалось чуть больше семи часов. И как бы она не хотела остаться в Куюки вместе с Анной Вадимовной, расследование, к ее сожалению, не терпело и не давало роскоши провести эти тяжелые часы на кухне с бабулей и протяжным понимающим молчанием.

Сунув бутылку водки обратно в сумки, Варя снова глянула на фотографию Алексея Сергеевича. Хотелось что-то сказать, хоть пару слов, но вместо этого она почувствовала, как в носу защипало, а горло сдавило, будто там застрял ком размером с кулак. Не найдя в себе сил даже на сиплый шепот, Варя развернулась и, шмыгнув носом, пошла прочь от креста, не оглядываясь, словно боялась, что если обернется — уже не сможет уйти.

Между могилами тянулись узкие тропинки. Варя слышала, как где-то протяжно и жалобно скрипнула калитка, будто кто-то нарочно открывал ее слишком медленно. Где-то шуршал венок, задетый ветром, и этот звук показался в пустой голове слишком громким.

Она знала дорогу почти наизусть, хотя и была здесь достаточно давно. Тропа между оградками казалась короче, чем раньше, будто «Самосыровское» кладбище за годы сжалось, сделавшись каким-то маленьким. Поворот у кривой березы с обломанной веткой, два ряда недавно поставленных памятников: серых, одинаковых, которых в прошлый раз точно не было. С каждым шагом внутри поднималось неприятное напряжение: не боль, а что-то глухое и тянущееся, напоминающее тревогу. Как будто что-то вот-вот должно было произойти, и Варя уже заранее с этим смирилась, не пытаясь ни ускорить шаг, ни замедлиться. Даже дыхание, что раньше казалось пунктирным, стало слишком спокойным, нарочито ровным.

Показались знакомые очертания оградки, которую установили вместе с памятником на годовщину. Металл чуть потемнел, но все еще выглядел крепким. Могила была ухоженной: земля ровная, ни соринки, и Варя даже знала, чьими руками здесь поддерживался порядок. Каждый раз, когда она приходила сюда, в железной вазе всегда были свежие гвоздики, аккуратно подрезанные, без увядших лепестков. Иногда даже создавалось ощущение, что Варя появлялась ровно в тот момент, когда посетители могилы уходили, и судьба специально вела их порознь, чтобы не напоминать лишний раз о совместной боли.

Она остановилась в нескольких шагах и только тогда заметила его.

Марат стоял сбоку, прислонившись к оградке соседней могилы, и медленно курил, будто никуда не спешил и вообще оказался здесь не по какой-то необходимости, а по привычке. На нем была черная «олимпийка», чуть потертая на локтях, капюшон спущен. Плечи казались шире, чем Варя помнила. Волосы, как и три года назад, коротко стриженные: он почти не изменился, только, кажется, стал выше, плотнее, тяжелее. Дым выходил медленно и лениво зависал между крестами, не спеша рассеиваться.

— Привет, — сказал он первым, не оборачиваясь, будто точно знал, что это она.

Варя остановилась окончательно и поморгала несколько раз, будто в глаз попала какая-то соринка или просто нужно было выиграть пару секунд, прежде чем голос станет послушным.

— Привет, — выдержав паузу, ответила она.

Сделать шаг навстречу и приблизиться к могиле Вовы Суворова казалось чем-то таким же тяжелым, как уйти от могилы деда. Не физически — ноги-то слушались, — а внутри, там, где любое движение отзывалось тянущим сопротивлением. За три года Варя почти смирилась с тем, что его нет и больше никогда не будет, но это «почти» каждый раз поднималось глухим напряжением где-то под ключицами, мешая сделать вдох поглубже.

В прошлый раз, когда она приходила сюда, долго разговаривала с фотографией на памятнике. Говорила негромко, почти шепотом, будто боялась спугнуть это хрупкое ощущение присутствия. Рассказывала, как устроилась в Одинцово, что ее вроде даже приняли в коллективе, что даже смогла подружиться с Витей Хваном — сказала это тогда с кривоватой улыбкой, словно Вове было важно знать такие мелочи. Казалось, что он все время был рядом и слышал ее, а озорные карие глаза, смотрящие с памятника, отвечали громче, чем любые слова.

— Ты подрос, — констатировала Варя, открывая Вовину калитку.

Она глянула на Марата. Он отчего-то сильно напоминал умершего брата — тем, как стоял, как держал плечи, как слегка наклонял голову, прислушиваясь, — хотя черты Диляры угадывались в нем так же отчетливо. Вместо мальчишеской, юной бестолковости на его лице появилась неспешность. Парадоксальное спокойствие, которого точно не было три года назад, словно он научился ждать и не дергаться по пустякам.

— Ага, — промычал Суворов, затушив сигарету о край металлической оградки, на которую опирался, и сунул бычок в карман «олимпийки».

Варя глянула на памятник Вовы. Его имя и два восьмизначных числа под красивым фото как-то неприятно резанули грудную клетку, словно напомнив о сухой окончательности всего происходящего. Она присела, зачем-то поправила цветы — хотя в этом не было нужды, — просто чтобы занять руки и не смотреть сразу в лицо на камне. Достав из дорожной сумки водку, она налила ее в рюмку. Из кармана Варя ловко вытащила свои «Космос» и положила одну сигарету рядом.

— Прости, Вов, «Столичных» не было, — зачем-то извинилась Варя, подвигая сигарету ближе к рюмке.

Марат молчал. Он смотрел внимательно, оценивающе, не отводя взгляда, — так смотрят не из любопытства, а будто пытаясь что-то сопоставить с прошлым. Прямо как в тот вечер в ДК, когда Варя познакомилась с его братом. Тогда Суворов-младший был «универсамовским пацаном» — угловатым, дерганым, смотрящим исподлобья на любого, кто хоть как-то был связан с погонами. Три года назад Маратка был жестче: огрызался на старшего брата, спорил с каждым, кто, по его мнению, нарушал «пацанский кодекс».

Когда Варя выпрямилась, он наконец сказал:

— Ты тоже изменилась.

Варя усмехнулась и, прикрыв глаза, покачала головой — медленно, будто проверяя, не закружится ли она от этого движения. Она не знала, сказал он это потому, что нужно было что-то сказать, или потому, что действительно заметил перемены. Кроме темных кругов под глазами никаких других явных отличий в себе она не замечала. Все остальное казалось прежним: тот же голос, те же движения, та же привычка держать спину прямо, даже когда внутри тянуло и ломило.

Шмыгнув носом, она присела на металлическую скамеечку. Она была холодной, и Варя поежилась, прежде чем устроиться удобнее. Она тяжело вздохнула, глядя на фотографию Вовы, и вдруг поймала себя на том, что в этот раз не пыталась запомнить его лицо — не вглядывалась, не отмечала мелочи. Не потому, что отказалась от этой привычки, а потому что теперь в этом не было необходимости: повзрослевшая Вовина копия в коричневом пиджаке расхаживала по кабинету ГУ МВД по Московской области и материла все и вся, с поводом и без.

— Помнишь, ты мне сказала на его похоронах, чтоб я уходил из группировки? — неожиданно начал Марат, садясь с ней рядом. — Я ушел. Давно уж. Все это... — он неопределенно махнул рукой в сторону дорожки, оградок, кладбищенской пустоты. — В прошлом.

— Молодец, — тихо выдохнула Варя и протянула бутылку водки Марату. — Я думаю, он был бы рад.

— Так он ведь тоже из группировки ушел, — Суворов взял бутылку в руки, покрутил, словно проверяя вес, и, поднеся к губам, продолжил: — прям перед тем, как батя юбилей свой праздновал. Он Зиму за главного оставил, сказал, что уезжает.

Марат запрокинул бритую голову и сделал глоток — резкий, без паузы. Потом шумно выдохнул и передал бутылку обратно Варе.

— Вова не говорил, — она как-то горько усмехнулась.

Повисло молчание. Такое, в котором слышно больше, чем в разговоре: собственное и чужое дыхание, отдаленные шаги где-то между рядами. Ветер прошелся по кладбищу, качая венки, и Варе на секунду показалось, что это Вова — будто рядом, будто слушал их, стоял за спиной и театрально закатывал глаза, готовясь вот-вот заорать, чтоб их напугать.

— А ты че тут? — спросил Суворов, нервно ковыряя заусенец на указательном пальце, будто ему вдруг стало неуютно от этой тишины.

— Деда хоронила, — запрокидывая голову, выдохнула Варя и сделала глоток водки.

Она скривилась от спирта, позволила ему обжечь горло и только потом медленно выдохнула. Шмыгнула носом, пытаясь отогнать горечь с языка и изнутри — ту, что сидела где-то явно глубже.

— Сочувствую.

Варя благодарно кивнула. Она точно была уверена в искренности Марата. Она знала его еще четырнадцатилетним юнцом, который даже если кого-то ненавидел, то делал это честно, без полутонов. С ним Варя чувствовала себя как с каким-то дальним родственником, которого давно не видела, но которому можно было рассказать все, что грызло внутри. Суворов никогда не притворялся, и Варя рядом с этим семейством всегда была такой же: не врала, помогала ровно столько, сколько могла, и не обещала лишнего.

После смерти Вовы ее частенько звали в гости — вероятно, больше из вежливости; показать, что она могла быть частью семьи Суворовых, если бы не сложившиеся обстоятельства. И, конечно, все это прекратилось, когда Варю распределили в Одинцово: большое расстояние удобно оправдывало молчание. А Варя просто не хотела навязываться.

Кирилл Олегович вместе с Дилярой еще звонили — поздравляли пару раз с днем рождения, по большим праздникам, формально, сдержанно, словно ставя галочку. Варя тоже звонила. С каждым годом таких звонков становилось все меньше, пока они не прекратились вовсе, растворившись где-то между делами, заботами и временем, которое умело стирало даже казавшуюся искренней привязанность.

Варя протянула бутылку Марату.

— Я скучаю по нему, — приняв «Столичную», Суворов опустил голову. Плечи его едва заметно ссутулились, словно под этим признанием стало тяжело держать спину прямо.

Сделав глоток, он молча вернул водку Варе.

— Я тоже, — честно призналась она и сделала глоток.

***

Лавируя мимо безликих людей, толпами стекающими к выходу, Варя старалась лишний раз не задеть никого неловким движением локтя. Спина и копчик, даже после недолгого полета, затекли вместе с шеей, которую Варя машинально массировала пальцами, чувствуя под ними липкий, уже остывающий пот.

Второй полет показался лучше, чем первый: самолет неторопливо выруливал на взлетную полосу казанского аэропорта. На улице тянулись желтые линии разметки, редкие фонари стояли в темноте, как сторожа, застывшие на своих постах. Вокруг — лишь приглушенный гул, разлитый по салону: где-то хлопнула багажная полка, негромко переговаривались стюардессы в форменных юбках до колена, шуршали чьи-то куртки, кто-то кашлянул, кто-то вздохнул слишком громко.

В салоне железной птицы запахи ощущались отчетливее и плотнее, будто им некуда было деваться: чей-то кислый пот, стекающий по вискам, затхлый коврик под ногами, дешевый одеколон, сигаретный смок, въевшийся, кажется, в каждое пассажирское кресло.

Разгон. Рев двигателей отдался в позвонках — уже не от страха, а от напряженного ожидания поскорее закончить со всем этим. За иллюминатором огни взлетки слились в дрожащую полосу, затем поле превратилось в темное, бесформенное пятно — и самолет оторвался от земли. Варя заметила, как кто-то в салоне поспешно перекрестился, шепча что-то себе под нос, а кто-то сразу же закрыл глаза, делая вид, будто засыпает, словно сон мог защитить от страха высоты.

Меньше чем через час показались первые признаки Москвы и Подмосковья. Сначала — далекая россыпь огней, холодных и беспорядочных, а потом — знакомые контуры МКАДа. Шасси коснулись полосы. Толчок, протяжный скрип тормозов — и Як‑42Д уже катился к месту стоянки, слегка покачиваясь.

Пассажиры аплодировали — вероятно, не столько из благодарности, сколько из облегчения, будто каждый перелет казался каким-то маленьким чудом, не гарантированным заранее. Бортпроводницы объявили по громкой связи:

— Дамы и господа, наш самолет совершил посадку в аэропорту «Домодедово». Местное время — двадцать один, двадцать пять. Температура — плюс одиннадцать градусов по Цельсию...

Дальше Варя уже не слушала. Она просто сидела, не двигаясь, глядя в спинку впереди стоящего кресла, на потертый карман и торчащий из него журнал, и ждала, пока самолет опустеет, чтобы, не торопясь, достать свою сумку с полки, не сталкиваясь ни с чьими плечами, еще немного оттянуть момент возвращения в реальность.

Врезавшись в широкую спину впереди стоящего мужика, который так некстати решил остановиться посреди людского потока и уставиться на наручные часы, Варя машинально сдунула упавшую на глаза прядь. Мужчина глянул на нее сверху вниз, нахмурившись, и уже открыл рот, чтобы возмутиться, но она оказалась быстрее:

— Извините, — рефлекторно бросила Варя, проскальзывая мимо и обходя мужика по касательной, пока тот, кажется, еще не до конца понял, что именно произошло.

Закинув дорожную сумку на плечо поудобнее, она устало покачала головой. Ручка больно впивалась в ключицу, и это ощущение почему-то казалось заслуженным. Единственное, чего Варе хотелось в данный момент — оказаться как можно скорее в своей квартире: бросить сумку в коридоре, не разуваясь пройти в ванную и смыть с себя остатки этого бесконечного, тянущегося дня, который так и не закончился вместе с посадкой самолета.

Вскинув руку с наручными часами, Варя мысленно молилась о том, чтобы Юра просто забыл, что обещался встретить ее в аэропорту. Так было бы проще. Не нужно было бы отвечать на его осторожные вопросы о том, как прошли похороны, подбирать правильные слова и правильную интонацию. Не нужно было бы чувствовать на себе этот участливый, слишком внимательный взгляд, который всегда пытался пролезть ей под кожу.

Варя сжала челюсти, поморщившись от боли — сумка снова съехала и давила на ключицу, будто напоминала о своем присутствии и о том, что от тяжести так просто не избавиться и нужно перетерпеть.

Выйдя на улицу, она вдохнула прохладный майский воздух — сырой, чуть сладковатый, с запахом мокрого асфальта и молодой листвы. На мгновение захотелось просто сесть на ступеньки, ссутулиться и сидеть. Никуда не идти. Ждать чего-то, что никогда не произойдет. Ждать волшебного решения всех проблем, как маленький ребенок, за которого все решат взрослые, возьмут за руку и скажут, что теперь все будет хорошо.

Ждать, что убийца, орудующий в трех районах Подмосковья, сам придет и сдастся милиции; что все лавры и почести, конечно, достанутся Бокову или Алику — без разницы, Варя на них и не претендовала, даже не пыталась и, если честно, никогда особо не хотела.

Хотелось, чтобы все мертвые вдруг оказались живы и здоровы. Чтобы Варе больше никогда не пришлось ездить на похороны, ходить по кладбищам, молча наливать водку в рюмки, ловить чужие взгляды и делать этот обязательный, поминальный глоток, от которого каждый раз першило в горле сильнее, чем от самой водки.

Варя поставила сумку на землю и сунула руку в карман джинсовки, пытаясь нащупать внутри пачку «Космоса». Целлофан неприятно зашуршал под пальцами, как будто протестовал против того, что его вообще трогают. Вытащив пачку из кармана, Варя выудила сигарету и сунула ее между губ, прикусив фильтр. Зажигалка болталась внутри пачки, ударяясь о картонные стенки с приглушенным звуком, и Варя раздраженно почиркала колесиком, пока не появился неровный огонек. Он плясал на кончике сигареты, маленький, но уже обещающий облегчение от напряжения в плечах.

— Брось ты это дело, — послышался из-за спины голос Юры.

Варя дернулась и обернулась. Она едва успела затянуться, когда Акимов вытащил сигарету из ее рта и бросил на землю, притоптав носком ботинка. Фильтр сплющился и остался белым пятном на темном, местами растрескавшемся асфальте. Варя уставилась на сигарету, остро ощущая, как между губ образовалась почти болезненная пустота. Она оцепенела от неожиданности и только потом бросила на Юру возмущенный взгляд, нахмурив брови.

В висках застучала кровь — не от злости, а от внезапного обрыва того желанного, короткого спокойствия, которое она только-только начала втягивать через ментоловый фильтр, вместе с горьким дымом и иллюзией передышки.

Акимов размял плечи и нагнулся поднять ее сумку.

— Нечего курить, — выпрямившись, он вздернул указательным пальцем кончик её носа, слегка касаясь, почти играючи. — Особенно женщине.

Варя поджала губы, и на лице возникла кривоватая, раздраженная улыбка.

— Спасибо, конечно, — она демонстративно вытащила пачку из кармана, — но я как-нибудь сама разберусь, договорились? Мне Бокова на работе достаточно, а теперь и тут еще?

Юра виновато поджал губы и потупил голову.

— Прости, — тут же извинилась Варя, проведя ладонью по волосам, даже не осознавая перенятую привычку. Она стыдливо поняла, что сорвалась на том, кто, в сущности, просто беспокоился за нее. — Я просто устала.

Акимов, перехватив сумку в другую руку, понимающе кивнул. Сделав шаг к Варе, он осторожно, словно боялся, что она снова взбесится, аккуратно положил руку ей на плечи и повел к машине.

Остановившись возле импортного «Фольксвагена», Варя оценивающе оглядела автомобиль. Черный кузов был бережно вымыт, хром на ручках дверей тускло поблескивал, отражая свет фонарных столбов на стоянке аэропорта. Салон за лобовым стеклом, несмотря на почти кромешную темень, выглядел на первый взгляд очень чистым. Варя даже боялась представить, откуда у журналиста-международника могли взяться средства на такую машину.

Акимов открыл заднюю дверь и аккуратно поставил ее сумку на сиденье, словно боялся неловким движением или неосторожным словом разрушить и без того хрупкое равновесие между ними. Изогнув левую бровь, Варя бросила на Юру настороженно-любопытный взгляд. В его лице мелькнула легкая растерянность и неуверенность, будто перед ним стояла не Варя, а бывший сотрудник ОБХСС с четко поставленным вопросом: «Откуда?».

Выпрямившись, Акимов сразу понял и открыл рот, чтобы объясниться:

— А... — Юра нервно потер шею, и Варя заметила, как на его щеке нервно дернулся мускул. — Она подержанная, восемьдесят восьмого года.

В голосе Юры прозвучала странная нотка — не стыд, а скорее торопливое желание пресечь любые домыслы, что эта машина досталась ему каким-то незаконным образом. Акимов не производил впечатления человека наподобие тех, кто в последние годы расплодился на улицах — бандитов, рэкетиров, полукриминальных элементов с холодными глазами. Скорее всего, ему помогли родители. Другого объяснения Варя для себя найти не смогла.

Она облегченно кивнула, не став даже голову себе забивать.

Открыв пассажирскую дверь, Варя забралась в салон. Откинувшись на сиденье, она протяжно выдохнула, выпуская из легких, кажется, весь кислород.

Голова трещала тупой болью, от которой не помогало ни осторожное массирование висков, ни попытки отвлечься от нее вовсе. Там, внутри черепной коробки, за этой пульсацией, Варя представляла себе завтрашний день — тот момент, когда больше нельзя будет позволить себе эмоциональную пустоту. Когда придется держаться, что-то говорить, реагировать на постоянное давление Евгения Афанасьевича. Больше она не сможет тихонечко пережить горе в тишине.

Юра забрался в машину и хлопнул водительской дверью. Поправив зеркало заднего вида, он вставил ключ в зажигание, но не торопился заводить мотор, словно давая себе секунду на раздумье.

— Ты голодная? — откинувшись на сиденье, Акимов повернул голову к Варе. — Может, поужинаем где-нибудь?

Варя сдержанно усмехнулась, изо всех сил стараясь не расхохотаться от абсурдности этого предложения. Понятно, что Юра не видел в нем «ничего такого», вряд ли он намеривался обидеть ее и сместить фокус с горя на себя. Скорее всего, за этим стояло простое, немного неуклюжее беспокойство — желание отвлечь, помочь, да просто побыть рядом.

Главное — ответить вежливо. Не показать, что ей сейчас не нужно его внимание, даже такое осторожное. Варя не позволяла себе оформить фантазию, что будь на месте Юры другой — она бы согласилась, почти не раздумывая. Осознав это, она поморщилась. Мысль была паскудной. Мерзкой и неправильной.

— Извини, Юр, — она устало прикрыла глаза, — не сегодня. Может, в другой раз?

Акимов разочарованно выдохнул и отвернулся от нее, поворачивая ключ. Мотор «Фольксвагена» тихо заурчал, словно просыпаясь, и из динамиков магнитолы сразу же полилось ритмичное «Бойз», заполняя салон слишком живым голосом певицы.

Машина дернулась с места. Юра переключил передачу на первую и медленно вырулил со стоянки аэропорта.

***

Варя аккуратно толкнула дверь кабинета вперед и просунула голову внутрь, заглядывая, словно проверяя, безопасно ли там находиться. Та тихонько заскрипела, будто не узнавала ту, что открывала ее почти каждый день и всегда с одинаковой, показной уверенностью. Теперь же звук выдал Варю с головой, и она на секунду замерла, прислушиваясь, не отзовется ли кто-нибудь изнутри.

Там, среди занавесок, лениво колыхающихся от сквозняка из открытого окна, было неожиданно пусто. Утренний свет лежал на столах косыми полосами, цеплялся за края папок, за стекло оконных рам, за пыль, которую здесь никогда не успевали вытирать как следует.

Создавалось ощущение, что люди, которые обычно находились тут, либо просто не пришли на работу, проигнорировав орущий будильник и здравый смысл, либо осознанно оставили помещение пустым, давая Варе фору — возможность снова привыкнуть к пространству, к запаху бумаг, кофе и одеколона, по которому, если честно, она уже успела соскучиться.

Переступив порог, Варя прикрыла за собой дверь, стараясь не издать ни звука, словно намеревалась совершить какую-то мелкую кражу и так же незаметно скрыться, будто ее тут никогда и не было. Или сделать вид, что она пришла уже после — позже, чем случилось само преступление. Пальцы задержались на ручке дольше, чем следовало; холодный металл неприятно остудил кожу, и Варя только тогда отпустила его.

Она медленно выдохнула и прикрыла глаза, прислушиваясь к знакомой тишине — плотной, настороженной, нарушаемой лишь далеким гулом улицы и тихим тиканьем часов.

Слава Богу, что в кабинете никого не было. Не пришлось бы объясняться, зачем она явилась в отдел раньше, чем обычно, ловя удивленный карий взгляд или закономерный вопрос, который точно бы прорезался в плотности воздуха, как нож. Раз дверь открыта — значит, Боков уже на рабочем месте. Может, ушел на утреннюю планерку, уже стоял перед прокурором в тесном кабинете с облупившейся краской и получал задания на сегодняшний день, или же просто вышел покурить во двор и каким-то чудом не столкнулся с Варей на крыльце, где обычно толклись все сразу — сонные, хмурые, с помятыми лицами и папками под мышкой.

Подойдя к столу Евгения Афанасьевича, она остановилась на секунду, будто проверяя, имеет ли вообще право к нему прикасаться. Потом аккуратно пододвинула папки с документами, выравнивая их по краю — одна к одной, до раздражающей правильности. Бумаги тихо зашуршали, вторя пакету, который она сжимала в руках, и все эти звуки показались ей неприлично громкими, словно кабинет вдруг стал слишком маленьким для любого движения.

Достав из принесенного пакета тарелку с чак-чаком, она поставила ее на стол. Чуть левее центра, чтоб не мешала работать и не бросалась в глаза.

Лишь бы только Боков не вошел именно в этот момент — не застал ее здесь, не увидел эту неловкую, почти постыдную попытку проявить человечность.

Оглядев чак-чак со всех сторон, Варя жалобно подумала о том, что он выглядел явно не так, как она планировала. Слишком неровный, местами подгоревший, с неаккуратными комочками теста, склеенными медом, — совсем не похожий на те идеальные глянцевые горки, что продавались в казанских магазинах за стеклом витрин. Варя вздохнула и поджала губы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горечь разочарования.

Ей очень хотелось, чтоб этот маленький жест выглядел безупречно — как знак именно благодарности, как тихое «спасибо» за все, что Боков сделал. А теперь казалось, что вместо теплого, корпоративного жеста она оставила на его столе неуклюжую ошибку.

Еще раз, на всякий случай, повернув тарелку так, чтобы подгоревшие кусочки теста не бросались в глаза, Варя отступила от стола и развернулась к окнам. Сделав два шага к подоконнику и глянув за мутное стекло, которое уборщица, видимо, методично забывала мыть из недели в неделю, она пыталась высмотреть на улице знакомый силуэт. Двор внизу был серый, приплюснутый утренней сыростью: редкие прохожие, лужи с радужно-бензиновой пленкой, припаркованные вплотную машины, опера, смолящие на крыльце.

И именно в этот момент дверь кабинета узнаваемо хлопнула — резко и громко, как обухом по голове, так, что Варя безошибочно угадывала хозяина. Звук прокатился по помещению, отразился от стен и на секунду будто завис в воздухе, отдаваясь где-то под ребрами. В следующую же секунду в кабинет проник запах одеколона — цитрусово-хвойный, уверенный до безобразия, но, что удивительно, без привычной перегарной нотки. Видимо, еще не успел с утра принять на грудь. Или специально не стал перед планеркой.

— О, — странная, очень неизвестная Варе до этого интонация прозвучала в голосе Евгения Афанасьевича. Это было похоже на смесь удивления и чего-то еще, не до конца различимого, что напоминало либо радость, либо... пусть будет радость. — Уже вернулась?

Боков прошел к своему столу, бросив портфель на стол и на ходу расстегивая пуговицу пиджака. Плечи его чуть расслабились, как будто он только сейчас позволил себе осесть, занять привычное, принадлежащее ему место. Манжета рубашки задралась, оголив запястье с электронными «Касио», которые он машинально поправил большим пальцем.

Варя почему-то искренне надеялась, что он просто не обратит внимания на тарелку, которую она поставила. Пусть бы он просто сел, начал перекладывать бумаги с места на место, да хоть пусть бросил бы какую-нибудь очередную колкость, чем это затянувшееся молчание, которое показалось Варе вечностью. Или пусть уже обратит внимание, но тактично промолчит, подарив ей возможность не пытаться что-то сбивчиво объяснять или сгорать от стыда, не поднимая глаз от носков лакированных туфель.

Варя промычала что-то похожее на «ага», продолжая смотреть в окно, будто там действительно происходило что-то важное. Отвернулась так, чтоб Евгений Афанасьевич точно не увидел щек, наливающихся горячим, предательским румянцем. Плечи едва заметно напряглись, а вспотевшие ладони Варя сунула в карманы пиджака, сжимая подкладку пальцами.

— Ну шо там, нормально все? — Боков не унимался, и Варя на мгновение растерялась. Он никогда особо ничего у нее не спрашивал, а сегодня интересовался, будто между делом, будто это совершенно естественно. — Похоронила?

— Да, все нор... — начала Варя, уже готовая выдать заученное «нормально», как универсальный ответ на любые вопросы.

— Это шо такое? — нахмурившись, перебил Евгений Афанасьевич, недоверчиво поглядывая на поставленный Варей чак-чак.

Тело дернуло. Варя почти физически ощутила, как внутри что-то оборвалось, как будто ее поймали за руку на чем-то постыдном. Конечно, заметил. Нужно быть слепым с рождения, чтоб не обратить внимания на тарелку, которой с утра не было.

Натянув спину до ощущения, что сейчас лопнет хребет, она повернулась к нему на каблуках и криво поджала губы. Создавалось ощущение, что Варя стояла сейчас не в рабочем кабинете, а у классной доски без выученного стихотворения Лермонтова, с пустой головой, липкими ладонями и четким, гадко ясным пониманием: сейчас будет неприятно. И ничего уже с этим не сделаешь.

— Чак-чак, — она сглотнула, чувствуя, как в глотке пересохло.

— Это я понял, — Боков цокнул языком и закатил глаза так, будто разговор начинал утомлять, хотя сам же его и затеял. — Че он тут стоит?

— Ну... — Варя помедлила, растягивая паузу в надежде, что за это время найдется более подходящее объяснение. Не нашлось. Она как-то виновато опустила взгляд, словно в действительности совершила мелкое преступление, за которое максимальный срок — административка и отметка у участкового. — Это благодарность. Ну... за то, что вы вошли в положение.

Она сама слышала, как неуверенно это прозвучало. Слишком мягко, слишком оправдательно, с ненужными паузами. Как будто заранее признавалась в вине, которую еще никто толком не сформулировал, но которая уже повисла в воздухе.

— М-м, — Боков повернул голову к Варе и прищурился. Она почувствовала, как от лица сразу же отхлынула кровь, а внутри неприятно похолодело. Заметив это, Евгений Афанасьевич усмехнулся и плюхнулся на стул, заставив тот жалобно скрипнуть. — Подкупить меня решила, да? Ты смотри, не получится!

К телу постепенно вернулся контроль, словно его медленно, неохотно включили обратно. Кислород сразу же направился в легкие через ноздри с сиплым, неровным звуком. Облегченно выпустив воздух из груди, Варя дернула уголками губ — не то улыбка, не то попытка сделать вид, что все это было не так уж страшно.

— Сама делала, шо ль? — Боков наклонился к чак-чаку ближе, поворачивая тарелку из стороны в сторону.

Варя неловко помедлила с ответом, будто ей требовалось время, чтобы подобрать правильный тон. Сделав шаг к своему стулу, она взялась за спинку, отодвинула его и бросила на Евгения Афанасьевича быстрый, осторожный взгляд. Как-то неуверенно кивнув, Варя медленно опустилась на сидушку и придвинулась к столу, протащив ножки по полу с неприятным, царапающим звуком, который эхом отдался внутри головы.

— Прально, а я всегхда гховорил, шо женщинам нужно борщи варить, — отломив кусочек от чак-чака, Боков закинул его в рот и придвинулся к столу. — Не бабское это дело — в милиции работать.

Только Варя открыла рот, чтоб ляпнуть что-то против, дверь снова хлопнула. Она машинально повернула голову и увидела вошедшего Альберта. Тот на секунду замер на пороге, явно растерявшись, заметив Варю на ее привычном месте, словно проверял, не перепутал ли кабинет или день недели. Затем его лицо почти мгновенно озарилось самой дружелюбной улыбкой из всех, что Варя когда-либо видела — широкой, искренней, без тени утреннего раздражения или недосыпа.

— Привет! — бодро бросил Черепанов, продолжая улыбаться, и буднично зашагал к кипятильнику. Взяв банку с кофе, он поднял ее и повернулся к Варе. — Будешь?

Она благодарно кивнула, чувствуя, как это простое, почти бытовое внимание неожиданно снимает часть напряжения, скопившегося за последние минуты. Даже плечи будто опустились на сантиметр ниже.

— Так, — Боков потянулся на стуле, хрустнув спиной, и провел рукой по голове, — раз уж все в сборе, докладывайте.

Голос у него стал деловой, привычно сухой, как будто их недавний разговор был уже вычеркнут из памяти.

— Топтуны сообщили, что сегодня утром он подрался с каким-то мужиком возле подъезда, — отчитывался Алик, рассыпая «Саву» по кружкам, не особо заботясь о точности. Кофе сыпался неровно, часть просыпалась мимо, оставляя темные гранулы на подоконнике. — Задержали. Везут.

Слава Богу, Варя додумалась выцепить Хвана с утра. Мысль об этом пришла неожиданно вовремя, когда она забирала служебную «Волгу». Опер выглядел слишком уставшим, слегка дерганым, словно постоянно находился на взводе. Оно и понятно: еще в апреле на него свалилась оперативная работа по убитому мальчику, который, по словам Вити, был убит еще в августе прошлого года — так, по крайней мере, утверждали эксперты. Реальной картины преступления пока никто не знал. Все оставалось на уровне догадок следователей, которые это дело вели, и редких, обрывочных зацепок.

Хван даже рассказывал, что они ездили к Ельцину на дачу и спрашивали о его алиби. Сам Борис Николаевич, впрочем, в августе был точно в Москве из-за путча — факт общеизвестный. Это быстро превратилось в местную шутку, мрачную и не особо смешную, но иначе тут, видимо, было нельзя.

— Машину действительно видели, — начала Варя, достав из кармана «Космос». Бросив пачку на стол, она вынула сигарету и покрутила фильтр между пальцев перед тем, как сунуть в угол рта. — Пацаны местные говорят, что у машины был капот немного помят. У Баранова, судя по отчету топтунов, машина целая.

Qb4.
Легкая передышка в два дня не отменяла уже начавшуюся партию. Ход ферзем резкий, почти вызывающий, что с первого взгляда могло показаться ошибкой, излишней смелостью. Ферзь шагнул вбок, на b4, выводя на свет то, что до этого Боков предпочитал держать в тени. Это был не удар — это был факт, поставленный в упор, без повышения голоса, но с точным расчетом дистанции. Ферзь смотрел сразу в несколько направлений, и каждое из них было неприятным. Давление на центр разговора, намек на уязвимость фланга, на неучтенную деталь, которую так удобно было «не заметить». Варя играла не на защиту — на инициативу. Она не спорила с Боковым напрямую, не лезла в уже возведенную им клетку, не пыталась расшатать прутья. Она просто обошла ее сбоку. Варя не давила и не требовала ответа — она подсовывала факт, как карту, выложенную рубашкой вниз: еще не доказательство, но уже и не пустое место.

— Не аргхумент, — Евгений Афанасьевич отрицательно покачал головой и откинулся на спинку стула. — Он могх капот в гхараже за вечер выпрямить. А гхараж есть у негхо?

7. O-O-O –     
Ход сильнейший — не эффектный, не броский, но именно из тех, что ломали заранее приготовленные комбинации и мешали Варе выиграть ладью «вилкой». Боков убрал короля за стоящего на диагонали коня и плотную, почти глухую белую стену из пешек, словно задвинул за собой тяжелую дверь и проверил засов. Евгений Афанасьевич четко дал понять: рисковать он не собирался и уж точно не собирался менять тон — ни в словах, ни в самой логике игры. Опасность он признал, отметил про себя, но не принял и не стал обсуждать. Просто отвел ее в сторону, почти не глядя, как отводят от себя вознесенный кулак, который так и не решился ударить: движение привычное, выверенное, без раздражения. Боков укрепил позицию и занялся фундаментом, теми скучными на первый взгляд вещами, на которых потом держится вся партия. Пока Варя работала с мелкими деталями, подмечала трещины и зазоры, он проверял конструкцию целиком — несущие стены, нагрузку, запас прочности.

Евгений Афанасьевич повернул голову к Альберту. Варя видела, как голова Черепанова слегка покачнулась в согласном жесте, почти незаметно, но достаточно, чтобы показать участие.

Она втянула воздух через ноздри. Тело упрямо сигналило: не отступать. Подобрав зажигалку, Варя начала чиркать колесиком, слыша легкий металлический звук, который странно успокаивал. Словно через это действие она могла унять раздражение, поднимающееся где-то в районе солнечного сплетения.

Поднеся появившийся огонек к кончику сигареты, она втянула дым, ощущая языком ментоловый фильтр. Каким-то слишком нервным движением Варя отложила зажигалку, и ее металлический корпус глухо хлопнул по деревянной столешнице. Звук ударил по барабанным перепонкам, эхом отразился внутри черепа и повторился многократно.

Взгляд ненадолго задержался на сигарете, а потом снова поднялся к Бокову. Варя вдохнула полной грудью, плечи чуть расправились. Собравшись с силами, она продолжила, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее:

— Размер обуви не совпадает со следом на месте преступления. У Баранова сорок второй, а у нашего — сорок третий.

Bg4.     
На первый взгляд — зевок, почти небрежность. Белопольный слон вышел с начального поля c8 на диагональ g4, нападая на вражеского ферзя. Нападал, но не бил — остановился в полушаге, в точке, где угроза еще не требовала немедленного ответа, но уже не могла быть проигнорирована. Ход выглядел странно: слишком открытый, слишком демонстративный. Слон зафиксировался, обозначился, чуть выдвинулся вперед, словно поднял руку в переполненном зале, пытаясь привлечь к себе внимание оппонента в пиджаке. Не агрессией, а фактом своего присутствия. Слон давил на связки, на нерв, на то самое место, где у Бокова версия держалась не на фактах, а на допущениях, аккуратно подогнанных друг к другу. Размер обуви — по мнению Вари — вещь упрямая. Мелкая, приземленная деталь, которую невозможно заговорить. Цифра, которая не кричала, но требовала объяснений, больно цеплялась, как заусенец. Она все же не рушила версию полностью, но мешала дышать

Краем глаза Варя заметила, как Алик повел плечом — едва заметно, словно соглашался с ее аргументом, но не решался озвучить это вслух. Жест короткий, почти нерешительный, но Варя успела зацепиться за него, как за слабую, но все-таки поддержку. Она снова перевела взгляд на Евгения Афанасьевича, стараясь не выдать ни раздражения, ни злости, хотя та уже начинала тихо кипеть.

— Он могх другхую обувь одеть и че? — Боков потянулся к пачке «Бонда», лежавшей на его столе. Его длинные пальцы привычно сжали картон, слегка помяв его по краям. — Это ж ниче не меняет.

8. Nb4 –     
Ход конем — как водится, штука неприятная, самая неожиданная из всех. Не лобовая, не симметричная, а боковая, ломающая привычную геометрию. Боков такие ходы, видимо, любил: в них не было пафоса, зато было много практической злости. Его конь выскочил вовремя и точно, выбивая почву из-под хрупкой конструкции, которую Варя так аккуратно выстраивала ход за ходом. Евгений Афанасьевич не стал с ней спорить — ни по форме, ни по существу. Он вообще не входил в конфликт. Он просто обесценил то, что Варя считала важным упущением, сведя его к мелочи, к несущественной погрешности, не влияющей на общую картину. И самое неприятное было в том, что в этом звучала правда. Не вся, не удобная, но достаточная, чтобы лишить ее аргумент опоры. Объяснение оказалось простым, как щелчок выключателем: короткое, ясное, без эмоциональных завитков. Свет либо есть, либо его нет. Боков, казалось, мог объяснить все на свете — хронологию, мотивы, мелкие случайности и несостыковки, — лишь дай ему волю и несколько минут тишины.

Варя вытащила сигарету изо рта и скинула пепел в пепельницу.

Альберт медленно развернулся, держа в руках две кружки с кофе — одну для себя, вторую — для Вари. Он подошел ближе и аккуратно поставил их на стол, стараясь не расплескать кипяток. Стук керамики об столешницу вернул Варю на секунду в реальность, выдернув из тугого, вязкого напряжения. Моргнув, она встретилась взглядом с появившимся перед ней Альбертом, коротко кивнула ему и благодарно натянула губы.

Придвинув кружку к себе и стараясь не обжечь пальцы о поднимающийся пар, Варя снова поднесла фильтр ко рту и медленно затянулась, чувствуя, как дым приятно заполняет легкие. Выдохнув, она облизала пересохшие губы, чувствуя кончиком языка цепляющуюся за него кожу.

Казалось, что в кабинете все наэлектризовалось — к чему ни прикоснись, по телу прошьет двести двадцать вольт резким импульсом, который еще долго заставляет сердце колотиться от страха.

— Почерк не совпадает: Баранов отсидел только за изнасилование, — она снова скинула пепел в пепельницу, делая паузу, словно давая словам осесть в голове Евгения Афанасьевича, — он не убивал своих жертв.

Bxf3.     
И вот тут Варя ударила. Громко. Слон забрал вражеского ферзя — и вместе с ним унес одну из опор Боковской версии, ту, на которую тот так осторожно опирался, выстраивая цепочку аргументов. Почерк действительно не совпадал; линии, которые казались параллельными и аккуратными, вдруг разошлись, обнажив пустоты и противоречия.

Евгений Афанасьевич сунул сигарету между губ. Он приподнялся со стула и, перегнувшись через свой стол, потянулся за зажигалкой.

— И шо? — опускаясь на стул, спросил Боков. — Кому это когхда мешало начать? Я не понял, ты че его выгхораживаешь-то?

9. Nxc7#.
      Мат всегда случается внезапно, без подготовки, без знака предупреждения. Белый конь прыгнул на поле, точно и безжалостно, унеся с собой жизнь черного пехотинца. Удар — и все рассыпалось. Не фигуры, не линии и диагонали, а сам разговор, сам порядок, возможность продолжать игру. Боков упрямо отбрасывал озвученный аргумент, словно отмахивался от пыли. Он отвечал не на ход, а на само намерение, не на факт, а на то, что за ним стояло. «Ты че его выгхораживаешь-то?» — это уже не ход в партии, это приговор самой Варе как участнику этого диалога. Удар под дых, взывающий к совести и к осознанию, что Варя действительно пыталась выгородить возможного преступника, основываясь лишь на каком-то внутреннем ощущении.

Партия окончена.

Варя задержала дыхание, пытаясь осмыслить слова Бокова. Они повисли в голове тяжелым эхом, неприятно застряли где-то между мыслями, не желая укладываться в привычную логику. Не как сомнение, не как работа, а как упрямое заступничество. Она моргнула, словно пытаясь стряхнуть это ощущение, и вмяла окурок в стекло пепельницы.

— Я не выгораживаю, просто... — вжимаясь спиной в спинку стула, она скрестила руки на груди.

Чиркнув зажигалкой, Евгений Афанасьевич прикурил. Краем глаза Варя отметила, как спокойно у него это получилось — без суеты, без внутреннего надрыва. Как будто он вообще никогда и ни в чем не сомневался. Пламя на мгновение осветило его лицо, прежде чем он сделал долгую, неторопливую затяжку. Зажав сигарету пальцами, он вытащил ее изо рта. Боков отвел руку от лица, чтоб дым не полз ему в глаза, и выпустил дым коротким выдохом куда-то вбок.

— Слушай, — Евгений Афанасьевич наклонился к столу, — я ж не гховорю, шо это сто процентов он, да? Я ж просто гховорю, как мысль щас у меня летит.

Варя перевела на него взгляд, пытаясь цепко поймать момент, когда эта его «мысль» перестанет быть рассуждением и превратится в давление.

— Или тебе че, основания подозревать его нужны? Пожалуйста. Я тебе их щас дам, — он снова затянулся. Зажав сигарету зубами, выпустил дым через ноздри и протянул руку, подтягивая пепельницу к себе. Вот оно. Сейчас начнется. Варя сжала челюсть, заранее зная каждый пункт, каждую связку, будто сама могла продолжить за него. — Еще раз, если ты вдругх меня не расслышала. Значит, первое: ты гховоришь, есть свидетельские показания, шо машина была помята. Так? Так. У Баранова есть гхараж, гхде, как ты понимаешь, он могх вмятину эту поправить.

Варя не понимала, зачем он ей объяснял все то, что она и так знала. Раздраженно закатив глаза, она дернусь всем туловищем вперед, вжавшись животом в край стола. Хотелось прекратить это разжевывание, как маленькому ребенку. Доказать Евгению Афанасьевичу, что она не тупая, не слепая, а просто не согласна. Варя открыла рот, пытаясь выдавить хоть слово.

— Второе, — неожиданно начал Боков. Варя дернулась так, словно он повысил голос, хотя на самом деле тот оставался все таким же ровным, почти ленивым. — Разница, Варечка, между сорок вторым и сорок третьим размером ногхи, ты не поверишь, примерно ноль пять, ноль шесть сантиметров. Дальше: ходка его. Знаешь, как это на практике называется? Фактор риска, солнышко мое.

Варя замерла. На мгновение дыхание сбилось, не поднимаясь со дна легких. Щеки стали медленно краснеть от какого-то предательски липкого смущения. Тело реагировало быстрее, чем Варя успевала обрабатывать информацию мозгом. С задержкой примерно где-то в секунду она поняла, что вообще произошло и что это «солнышко мое» было сказано явно с львиной долей сарказма.

Она выдохнула и сложила руки на стол, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Заставила себя не отводить взгляд — смотреть прямо, слушать внимательно, цепляясь за каждое слово Бокова. В голове глухо, навязчиво стучало одно и то же: не перебивать, не дергаться лишний раз, не показывать, как все внутри сжимается и неприятно тянет.

— Значит так. Алик, щас сделаем постановление, — на слове «постановление», Евгений Афанасьевич демонстративно повернул голову к Варе, видимо, припоминая ей то, как она его поправила. Потом он глянул на Альберта и задержал взгляд на нем, — и произведем обыск и в гхараже, и в квартире у него. Проверим, как раз: есть ли там обувь другхого размера; следы в гхараже, если он пытался эту вмятину скрыть, да? Ты, Варя, постановлениями занимайся.

Боков наклонился туловищем к столу и ткнул сигаретный фильтр в пепельницу.

— Так, а если это не он? — осторожно спросила Варя, все так же не отводя взгляда.

— Ну, значит, извинимся, гхлаза виновато в пол поопускаем, — Евгений Афанасьевич откинулся на спинку стула. Потянувшись, он отломил кусочек от чак-чака и закинул его в рот. Жуя, с ленивым равнодушием, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном и не стоящем ни нервов, ни сомнений, он продолжил: — и дальше работать будем.

Вот так у него все просто. Свести к формальности, стереть острые углы и пойти дальше, как будто ничего не было. Варя выдохнула и поджала губы, чувствуя, как внутри все еще крутилось и цеплялось недосказанное, неприятное, оставляющее после себя глухое раздражение. Уперевшись ладонями в холодный край стола, она поднялась со стула медленно, с легким усилием, будто давая себе лишнюю секунду на то, чтобы собраться и снова начать функционировать, как положено. Дернув пиджак вниз привычным движением, Варя развернулась на каблуках и молча зашагала к двери, стараясь не смотреть ни на кого из присутствующих.

Логика Бокова была очевидна и даже безупречна: лучше проверить подозреваемого, чем упустить преступника. Разум соглашался с этим без колебаний — сухо, по пунктам, как в отчете. И все же где-то внутри, под слоем выученной рациональности, царапало ощущение спешки, будто Боков принял решение слишком легко, не досмотрев и никого не дослушав до конца.

Взявшись за ручку, она уже собиралась повернуть ее, когда услышала, как в дверь начали слишком осторожно стучать — негромко, почти извиняясь за беспокойство. Варя замерла, словно уперлась в невидимую преграду, и медленно повернула голову к Бокову. Тот продолжал сидеть слишком расслабленно, развалившись на стуле, закинув руки под голову.

— Да? — отозвался Евгений Афанасьевич без особого интереса, даже не меняя позы.

Варя открыла дверь. В проеме стоял дежурный милиционер — слегка запыхавшийся, с напряженным, налитым краснотой лицом. Фуражка сидела криво, воротник гимнастерки был расстегнут, а взгляд бегал, выдавая волнение. Пропустив его внутрь кабинета, Варя задержалась у двери, не спеша уходить, словно чувствовала кожей, что разговор её тоже касается.

— Евгений Афанасьевич, — заикаясь, начал милиционер, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда деть руки, — задержанный доставлен. Заводить?

— Пьяный? — Боков сразу выпрямился, будто по команде. Вся его показная расслабленность слетела в одно мгновение. Он подтянул к себе блокнот, раскрыл его резким движением и положил ладонь сверху, прижимая страницы, готовясь, видимо, записывать показания Баранова.

— Так точно.

Евгений Афанасьевич цокнул языком и закатил глаза к потолку. Он шумно выдохнул, раздувая щеки, словно сдерживая поток самого отборного трехэтажного мата. Оперившись локтями в стол, он опустил взгляд в потертую столешницу и медленно провел пятерней по голове, проглаживая короткий ежик и заодно приводя мысли в порядок.

— Ну, епта, в обезьянник его посади. Пусть проспится, — Боков поднял голову и посмотрел на милиционера с явным раздражением. — А как проснется — сюда его сразу веди, понял? Выполняй.

— Есть!

***

— Разрешите обратиться, товарищ начальник? — открывая дверь и осторожно просовывая в кабинет голову, начал милиционер, будто проверяя, не попадёт ли под горячую руку.

Евгений Афанасьевич устало провел ладонью по лицу, задержавшись на переносице, словно стирая с нее накопившееся за день напряжение. Подняв взгляд, он посмотрел на появившегося рядового. Боков выдохнул — негромко, тяжело — и медленно закивал, давая понять, что слушает.

Варя стояла напротив окна, держа в руках чашку с уже остывшим кофе, который ей еще с утра сделал Альберт. Горький, с неприятно кислой, почти металлической ноткой вкус коснулся кончика языка, когда она сделала очередной короткий глоток — скорее по привычке, чем из желания, просто чтобы занять себя хоть чем-то.

За окном начинало смеркаться. День сдавал позиции медленно и неохотно: солнце сползало за горизонт, цепляясь за крыши, растягивая последние лучи и заливая двор и крыльцо мягким, розоватым светом. Тени от деревьев удлинялись, ложась на потрескавшийся асфальт неровными полосами, и все вокруг выглядело спокойным, почти кощунственно мирным.

— Там задержанный проснулся, — объяснял свой визит милиционер. — Заводить?

— Заводи, — Евгений Афанасьевич выпрямился на стуле, словно собираясь внутренне, сбрасывая с плеч остатки усталости. Он подтянул к себе блокнот и раскрыл его быстрым движением, возвращаясь в привычный рабочий ритм.

Альберт выпустил из легких воздух и молча придвинул к себе протоколы. Лист за листом тихо зашуршали под его пальцами; он аккуратно выровнял стопку, словно расставляя мысли по полочкам и готовясь записывать каждое сказанное Барановым слово.

Черепанов, глянув на дверь, нервно постучал колпачком ручки об столешницу. Сухой, раздражающий звук эхом разнесся по кабинету, упрямо отдаваясь где-то в висках, усиливая акустику черепной коробки.

Сложив руки на груди, Варя молча наблюдала за тем, как Ивана Александровича заводили в кабинет. Она стояла, чуть опершись поясницей о край подоконника, и не сводила с него взгляда. Наручники тихо, почти стыдливо звякнули, когда Баранов неловко переступил через порог, зацепившись носком ботинка за косяк.

Иван казался слишком худым, с опущенными плечами, словно пытался стать меньше, раствориться в пространстве, не занимать собой лишнего места. Баранов был непропорционально маленьким, низким; его фигура сжалась под невидимым, постоянным давлением. И только при внимательном рассмотрении Варя поняла, что он выглядел заметно хуже, чем на тех фотографиях, которые она видела в материалах дела: осунувшийся, с тусклой, болезненной кожей, с сероватым оттенком, и тяжелым, затуманенным взглядом, в котором мысль доходила до поверхности с явным запозданием, словно пробираясь сквозь плотную вату.

Баранов чихнул и тут же провел пальцем под носом, будто его щекотало изнутри; жест показался Варе одновременно нервным, неуклюжим и очень странным. Его усадили на подставленный стул перед Альбертом, и тот с трудом удерживал спину прямой: плечи тут же поползли вперед, подбородок опустился. Сзади встал милиционер, тот самый, что заводил его в кабинет, тяжело и неотступно нависая над ним, как коршун.

Иван Александрович мелко трясся, и было невозможно понять — от страха, от похмелья или от того, что его тело просто больше не держало себя в руках. А может, от всего сразу.

Варя брезгливо оглядела его внешний вид, не скрывая отвращения. Волосы — спутанные и засаленные, казалось, не мылись неделями; рубашка с рваными рукавами и пятнами въевшейся грязи висела на нем мешком, подчеркивая худобу, а джинсы, покрытые слоем пыли, имели заломы и потертости, словно их носили уже несколько лет подряд, не снимая. На руках, видимо, оставалась жирная пленка пота и грязи: кожа блестела и казалась липкой. Ногти — неровные, обгрызенные, с воспаленными, торчащими заусенцами — они цеплялись за джинсу, когда он машинально сжимал и разжимал пальцы.

Боков шумно выдохнул и потянулся к пачке «Бонда», лежащей на столе. Он медленно достал из нее сигарету, задержал между пальцами, присмотрелся, словно пытался разглядеть в ней ответ или отсрочку. Не спеша прикладывая фильтр к губам, он продолжал наблюдать за Иваном Александровичем, не отводя взгляда, будто прикидывал, сколько еще тот выдержит под этим молчаливым давлением.

— Ну и снова здравствуй, — держа зубами сигаретный фильтр, Евгений Афанасьевич взял со стола ручку и неторопливо покрутил ее между пальцев, позволяя паузе повиснуть в воздухе, — Ваня. Ниче не хочешь сказать? Чей-то ты подраться-то с мужиком решил?

Иван дернулся так, будто Боков стоял у него над ухом и орал во всю глотку. Плечи резко вздрогнули, а руки непроизвольно сжались в кулаки на коленях, вдавливая ткань брюк. Лицо его побледнело, словно из него разом ушла кровь; губы дрожали, не находя опоры, глаза метались, цепляясь за стены, за стол, за чужие лица, пытаясь нащупать хоть какой-то ориентир в этом тесном, давящем кабинете. Варя заметила, как он едва заметно подергивает подбородком, с трудом контролируя дыхание: грудь ходила неровно, с паузами, будто каждый вдох приходилось выцарапывать. Казалось, еще немного, и он вот-вот расплачется от непонимания, что с ним происходит.

Варя встретилась коротким взглядом с Евгением Афанасьевичем. Тот, выдохнув, отложил ручку, медленно, без суеты потянулся к зажигалке, словно давая Ивану время собраться.

— З-здравству-вуйте, — выдавил Иван, запнувшись не столько на слове, сколько на вдохе. — Я... О-он девушку оби-обидел. Я за-заступи-пился.

Последние слова вышли из него едва слышным шепотом и повисли в воздухе, как оправдание, которому он сам до конца не верил.

Боков почиркал колесиком. Зажигалка упорно отказывалась работать, издавая сухой, раздражающий металлический скрип, который резал слух и бил по и без того натянутым до предела нервам. Каждый звук словно отдавался дрожью по стенам, растягиваясь в тишине, и Варя ощутила, как по спине пробежал неприятный холодок. Она заметила, как Евгений Афанасьевич едва заметно закатил глаза и вяло потряс резервуар с газом — жест усталый, почти машинальный, будто это могло каким-то чудом заставить упрямое пламя вспыхнуть.

После очередной неудачной попытки подкурить сигарету Боков резко бросил зажигалку на стол; та ударилась о поверхность с глухим металлическим лязгом и слегка провернулась. Баранов вздрогнул, дернув плечами, и сжался, втянув голову в туловище, словно сейчас его действительно собирались избить до полусмерти.

— Он твою девушку обидел? — спросил Боков, выдвигая ящик стола. Движение было резким, с плохо скрытым раздражением; он явно искал либо другую зажигалку, либо спички, не сводя при этом тяжелого взгляда с Баранова.

Варя сунула руку в карман, нащупывая сигареты. Вытащив пачку, она открыла ее и вынула оттуда зажигалку, сжав в пальцах. Она уже хотела сделать шаг вперед и протянуть ее Евгению Афанасьевичу, как ящик его стола с громким хлопком захлопнулся, заставив всех, кроме Бокова, вздрогнуть от неожиданности.

Достав спичку из коробка, Евгений Афанасьевич провел головкой по терке. Варя уловила отражение желтого огонька в его карих глазах — пламя мелькнуло, на мгновение подсветив скулы и подчеркнув вытянутость лица. В этом свете взгляд его стал особенно острым, напряженным, сосредоточенным, почти хищным.

Сделав долгую, размеренную затяжку, он медленно выдохнул дым, наполняя воздух терпким запахом табака. Бросив спичку в пепельницу, Боков чуть наклонил голову, словно проверял реакцию Баранова и фиксировал каждое его движение.

— М-мою, — нервно кивнул Иван; пальцы его дрожали мелким тремором, не находя покоя, а плечи опускались и поднимались вместе с каждым сбившимся вдохом.

— Угху, — промычал Боков на выдохе, не поднимая головы. — А седня какое число?

Баранов нервно перевел взгляд на Варю, задержавшись на ней дольше, чем было необходимо, словно в ее лице мог найти хоть какую-то подсказку или спасение. Варя дернула плечами вверх, коротко и безразлично, не собираясь ему подыгрывать.

— Я не... — Иван снова глянул на Бокова, облизывая пересохшие губы. — Я не знаю. Я ни-ничего плохого не... не сдела-лал. Пожалуйста. Х-хотите я на... на колени встану, то-только отпу-отпустите.

Он все время поворачивался: то к Варе, то к Алику, то опять к Евгению Афанасьевичу, словно пытался найти хоть какой-то якорь среди их молчаливых лиц.

Боков резко хлопнул ладонью по столу, и звук глухо разнесся по кабинету, заставив Баранова подпрыгнуть на месте. Пепел с сигареты рассыпался по столешнице; воздух дрогнул от резкого удара, а легкий дым лениво заклубился над столом, размывая очертания предметов. Варя почувствовала, как напряжение буквально завибрировало в кабинете, давя на виски и грудь.

— Ты мне эту свою наркоманскую херню брось здесь, понял? — Боков наклонился к столу, опираясь на согнутые локти; глаза его сверкнули, прожигая Ивана тяжелым, непримиримым взглядом. — Может, ты все-таки вспомнишь, шо ты делал девятнадцатого числа? Или, может, тринадцатогхо?

— Я...

— Ну? — Евгений Афанасьевич начал повышать голос; губы сжались в тонкую линию, плечи мелко подрагивали от раздражения. Вероятнее всего, это было вызвано не столько злостью лично на Баранова, сколько его несвязной речью, которая тянула время и расползалась по кабинету.

Иван молчал, испуганно озираясь по сторонам, шевеля челюстью туда-сюда, будто пытался разжевать собственный страх, но так и не находил слов.

Варя скользнула взглядом к Бокову. Тот снова откинулся на спинку стула, но в этой показной расслабленности не было покоя: длинные пальцы сжимались и разжимались, очерченная челюсть была напряжена так, что желваки отчетливо перекатывались под кожей, не давая забыть о сдерживаемом раздражении. Варе казалось, что еще секунда — и Евгений Афанасьевич бросит сигарету в пепельницу, перегнется через стол, вцепится в воротник рубашки Баранова и начнет ожесточенно трясти его, пытаясь силой привести в чувство, вытряхнуть из него хоть какой-нибудь внятный ответ.

Телефон резким металлическим звоном разорвал повисшую минутную тишину, хлестко ударяя по нервам. Боков стиснул зубы и устало прикрыл глаза, задержав дыхание на долю секунды, будто собираясь с последними силами. Схватив трубку так, что костяшки пальцев побелели, он прижал ее к уху, не выпрямляясь.

— Боков.

      Варя снова вынула сигареты из кармана пиджака. Медленно, с каким-то упрямым, показным спокойствием достав одну из пачки, она сунула ее в уголок рта, перекатив губами фильтр. Подкурив сигарету с помощью зажигалки, которую она все время сжимала в руках, Варя сделала серию коротких затяжек. Выпуская дым через ноздри, она чувствовала, как никотин понемногу притуплял внутреннее напряжение, оставляя ментоловый привкус на губах.

— Уводи его, — попросил Альберт, обращаясь к милиционеру, не повышая голоса, но с той сухой интонацией, после которой вопросов обычно не задают.

Тот коротко кивнул и взял Баранова за плечо. Иван не сопротивлялся: ссутулившись, молча волочил ноги по полу, цепляясь взглядом за пространство перед собой и явно не понимая, кто он такой и что от него вообще хотели.

Варя перевела взгляд на Евгения Афанасьевича. Лицо его с каждой секундой становилось все мрачнее; черты заострялись, словно тень медленно сгущалась, подчеркивая усталость и злость, осевшие где-то глубоко внутри. Его лоб прорезала складка, взгляд потяжелел, стал неподвижным. Варя нахмурилась и вытащила сигарету изо рта, задержав дым в легких дольше обычного, прежде чем выпустить его тонкой струей в потолок.

— В смысле, блядь? — Боков выпрямился резким, почти агрессивным движением и потянулся рукой к пепельнице. Постучав указательным пальцем с перстнем по сигарете, он стряхнул в стекло пепел — резко, с лишним усилием, будто вместе с ним пытался сбросить раздражение.

Евгений Афанасьевич нахмурился и, зажав губами фильтр, провел рукой по голове. Резким, почти отрывистым движением вернув трубку на рычаг телефонного аппарата, он поднялся со стула и ткнул окурок в пепельницу, придавив его до характерного шипения.

— Жень, — осторожно отозвался Альберт, — что случилось?

— Собирайтесь, — снимая пиджак со спинки стула, скомандовал Боков. — У нас еще труп.