Глава V
Shortparis — Нелюбовь
______________________
Варя стояла в стороне, прислонившись спиной к косяку входной двери. Молча наблюдала, как эксперты осматривали труп.
Склонившись над ванной, они абсолютно не обращали внимания на жуткую картину, от которой у любого нормального человека перехватило бы дыхание: мутная вода, окрашенная в багровый цвет; плавающие сгустки крови, которые отдаленно напоминали медуз; застывшее и слишком спокойное лицо погибшего. Криминалисты кривились и тихо матерились себе под нос, проклиная нерадивого Александра Ивановича Ульянова, который почему-то решил, что самоубийство в ванной — хорошая идея.
Вода, когда-то теплая и ласковая, теперь остыла, превратившись в зловещий коктейль из биологических жидкостей, в которой плавали хлопья свернувшейся крови и мелкие частички кожи. Поверхность жидкости, казалось, рябила от любого движения воздуха, создавая жуткие узоры на багровом фоне.
Тело, лежащее в этой жиже, начало раздуваться, наполняясь ядовитым газом. Кожа приобрела синюшный оттенок, покрылась трупными пятнами. Его смерть, возможно, и наступила быстрее из-за теплой воды, но последствия оказались куда более жуткими — тело начало медленно разлагаться, наполняя квартиру тяжелым смрадом, от которого слезились глаза.
Судя по первичному устному отчету судмедэксперта, Ульянов пролежал в ванной с прошлого вечера, и за это время процессы разложения еще не успели заметно продвинуться. Транспортировать такой труп в морг куда легче, чем если бы его обнаружили на четвертые или, — что еще хуже, — на пятые сутки, когда эпидермис начинает активно отделяться, а внутренние органы претерпевают гниение.
Другое дело — транспортировать окоченевшее тело с какого-нибудь пустыря, там тяжелее повредить целостность тканей.
Варя сунула руку в карман брюк, доставая оттуда носовой платок. Она поднесла его к носу, пытаясь укрыться от удушающей вони, но даже через ткань чувствовала, как противный запах проникал в ноздри, вызывая тошноту и головокружение.
Она вскинула голову, пытаясь сдержать накатывающие слезы.
Это она его убила.
Горло сжалось от подступившего кома. Губы задрожали, и Варя отчаянно пыталась их поджать, спрятать, лишь бы никто не заметил. В груди разрасталась невыносимая боль, словно кто-то невидимый убивал ее, вонзив острую заточку под ребро, проткнув легкое, которое слишком быстро наполнялось кровью. Быстро. Так же, как убили Вову Суворова на перроне вокзала Казань-1.
Каждая клеточка тела Вари кричала от осознания собственной причастности к этой трагедии. Ответственность стояла перед ней, смотря прямо в глаза, которые Варя так отчаянно пыталась спрятать. Она до боли сжимала плечи, что казалось, кости вот-вот сломаются. Ласково касалась щек и шеи, сжимая кисти вокруг щитовидного хряща, перекрывая доступ кислорода.
Может, отправь Варя Хвана сразу на место работы Ульянова, где оперуполномоченный бы точно узнал о том, что у него было алиби, он сейчас был бы жив? Может, послушай она Бокова, всего этого удалось бы избежать?
Все это терзало воспаленный разум, словно заноза, которою невозможно вытащить, выискивая ее даже с помощью лупы. В ушах до сих пор стоял противный звон, перемешивающийся со словами Евгения Афанасьевича, который предостерегал и пытался открыть Варе глаза, а она была настолько упрямой, слишком уверенной в собственной правоте, что не видела очевидного.
Руки обессиленно отнялись от лица, а плечи опустились под тяжестью того, что уже никогда не изменить. Варя чувствовала себя убийцей, пусть и косвенной, но от этого не менее виноватой.
— Причина смерти, — голос Гоши вырвал Варю из собственных мыслей. Она моргнула и уставилась на него, пытаясь сообразить, о чем он говорит. Он протянул ей первичный отчет, — потеря крови. Отчет полный сделаю. Заключение напишем. Пока так. Здравствуйте, Евгений Афанасьевич.
блядь
Варя приняла листок из рук Портнова и смотрела на него, пытаясь сфокусироваться на прочитанном. Получалось скверно: черные строчки расплывались, превращаясь в какое-то одно большое пятно, в котором Варя старалась тщетно разглядеть хотя бы время смерти.
— Шо тут? — остановившись рядом с ней, спросил Боков, пытаясь заглянуть в ванну, где толпились криминалисты.
В нос тут же ударил запах его одеколона, будь он хоть трижды проклят! Терпкий, хвойный, почему-то теперь отдающий запахом морской соли — запах, который когда-то был самым популярным во всем Союзе, стал синонимом раздражения и удушения. Варя невольно поморщилась, пытаясь не вдыхать полной грудью, а лишь коротким пунктиром.
— Самоубийство, — хрипло протянула Варя, не поднимая на Бокова глаза.
Стало невыносимо стыдно. Она могла поклясться, что ощущала себя школьницей в кабинете у завуча, который расхаживал по помещению туда-сюда, готовясь отчитать за малейшую оплошность, обязательно пригрозив тем, что золотой медали ей не видать. Это неприятное, скользкое чувство не позволяло поднять взгляд даже когда того требовали обстоятельства. Пальцы нервно теребили край бумаги. Взгляд приковался к оранжево-коричневым доскам, покрытым разводами от грязи с улицы.
— Уверена? — на удивление голос Евгения Афанасьевича звучал спокойно, без обычного сарказма.
Варя раздраженно закатила глаза и сунула Евгению Афанасьевичу отчет, который только недавно дал ей Гоша. Смысла читать его не было — все равно она не могла разглядеть, что в нем написано.
— Знаете, Евгений Афанасьевич, — срывалась, хотя и не следовало. Боков объективно не заслуживал этого. А вот Варя — вполне. — Когда человек вдоль предплечья вены вскрывает, то тут сложно ошибиться. Дверь была закрыта изнутри. Он, вон, даже ключ на тумбочке оставил, чтоб дверь не вскрывали коммунальщики.
Кхе4.
Лучше напасть первой, чем дать эту возможность Бокову. Атака на пешку только создавала иллюзию того, что Варя боролась за материальный перевес. На самом же деле, она пряталась. Пряталась от осуждающего взгляда Бокова, натягивая на свое лицо маску оскорбления его сомнениями. Черный король следовал ее примеру: прятался от нападения белой вражеской пешки, стоящей на f4.
— Я у жены его спросила, есть ли еще у кого ключи, — Варя отвернулась, смотря на горящую в подъезде лампочку. В носу защипало, а глаза заслезились от яркого света, — она сказала, что ключи были у нее и Ульянова. Все. Больше ни у кого не было.
Варя сунула руки в карманы пиджака, выпуская из легких последние остатки воздуха. Ладони вспотели, и она нервно стерла пот о внутреннюю подкладку карманов, чувствуя, как ткань неприятно прилипает к коже.
Хотелось провалиться под землю. Да не важно куда — лишь бы не попадаться на глаза Евгению Афанасьевичу. Варя молча ждала показательного унижения. Порки березовыми розгами, которую она заслуживала. Ждала отстранения от дела, но Боков почему-то молчал.
Его карие радужки бегали по строчкам отчета, который она ему так небрежно всучила. В тишине, нарушаемой затворкой фотоаппарата и разговорами криминалистов, Варя отчетливо рассматривала лицо Бокова, пытаясь уловить в движении мышц хотя бы намек на будущую реакцию. Каждая секунда отчего-то тянулась бесконечно долго, словно резина — растягивалась и мучила все сильнее.
Варя не шевелилась. Застыв, как статуя, боясь даже вздохнуть и привлечь к себе внимание.
— М-да, бля, — протянул Евгений Афанасьевич, передавая Варе отчет. Он сощурился, бросив взгляд на приоткрытую дверь ванной, — полный пиздец.
Она поджала губы, пытаясь подобрать слова, которые могли описать все то, что Варя действительно думала. Хотя она бы соврала сама себе, если бы не признала, что слово «пиздец» — единственное выражение, которое смогло полностью описать весь этот ужас, что свалился, как только входная дверь в квартиру Александра Ульянова с едва слышным скрипом открылась.
От лица Вари отхлынула вся кровь, сделав его серым с болотно-зеленоватым оттенком. Она молчала, не зная, что говорить и какие слова могли бы оправдать то, что она довела невиновного человека до самоубийства.
— Так и шо с алиби-то у негхо в итогхе по первым двум жертвам? — неожиданно спросил Евгений Афанасьевич, натягивая на ладони перчатки, протянутые криминалистами.
— Да какая уже разница? — Варя не знала, как удержалась от того, чтоб не завыть в голос от досады.
— Блядь, один ебет, Варечка, другая — дразнится, — Боков закатил глаза, продолжая натягивать перчатки. Он нагнулся к ней ближе, процеживая каждое слово через зубы, как через сито. — Мы или щас, нахуй, дело закрываем в связи со смертью подозреваемого, или дальше ищем. Так понятно?
Варя затаила дыхание. Пальцы сами сжались на краях рукавов; спина натянулась, словно готовилась к удару. Почему-то Варе показалось, что Боков вот-вот влепит ей пощечину, начнет орать, срываясь до сиплого хрипа в горле. Или, может, схватит за плечи и начнет трясти, пытаясь тщетно привести ее в чувства, заставит осознать весь тот пиздец, который случился по ее вине.
Инстинкт самосохранения заставил отступить на шаг, вжавшись в дверной косяк еще сильнее, чувствуя позвоночником край наличника.
Лучше бы Евгений Афанасьевич орал, честное слово! Его гнев был бы понятен, ожидаем и очевиден. Но, видимо, предсказуемость — это не про него. Его тихое ядовитое шипение оказалось громче любого крика, пронзая тело насквозь, словно острые вилы.
— Алиби у него было. На все дни убийств. И на день убийства своей дочери — тоже, — Варя позеленела еще сильнее от осознания, что признание правоты Бокова оказалось для нее болезненнее, чем она предполагала. Выдержав недолгую паузу, она, сдерживая выступившие слезы и поджимая губы, выдавила из себя: — Так что вы были правы, Евгений Афанасьевич, херовый из меня следователь.
— Молодец, Одинцовская Прокуратура, — Евгений Афанасьевич ехидно усмехнулся, — понимать начинаешь, шо иногхда надо башку свою включать.
10. Nc3#
Конь, ступивший на поле с3, наконец поставил долгожданный мат в продолжающейся второй день партии. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтоб догадаться, что ход был ожидаемым — Евгений Афанасьевич, вероятно, слишком долго готовился к нему, загоняя Варю в ловушку, стараясь ослепить тем, что якобы не замечал того, что по вине его подчиненной скончался человек. Рано или поздно язвительная натура Бокова дала бы о себе знать, и лучше так, чем стоять «на ковре» в его кабинете и самолично выслушивать его недовольства, приправленные фирменным сарказмом.
Партия окончена.
Варя опустила голову, чувствуя, как слезы, предательски прорвав плотину, потекли по веснушчатым щекам. В этот момент она ненавидела не Бокова, а себя, но больше всего — собственную беспомощность перед совершенной ошибкой, которая стоила одну невиновную жизнь.
Проморгав, она быстро смахнула с лица соленые дорожки тыльной стороной ладони, продолжая стыдливо смотреть на носки туфель, на которых Варя заметила царапину.
— Сигхи есть? — неожиданно спросил Евгений Афанасьевич. Его баритон прозвучал непривычно мягко, почти по-человечески.
Варя подняла голову, не веря собственным ушам. Ее широко раскрытые глаза словно пытались прочитать в лице Бокова ответ на немой вопрос. Она уставилась на него, будто искала в каждом его слове подвох или ловушку. Брови сошлись на переносице, образовав неглубокую горизонтальную морщинку; губы слегка приоткрылись от удивления, давая Варе возможность сделать короткий вдох. Она как-то неуверенно кивнула в знак согласия, все еще пытаясь понять, к чему клонил Евгений Афанасьевич.
— Пошли, покурим, — бросил он, проходя мимо.
Варя проследила за ним взглядом, наблюдая, как его фигура, облаченная в коричневый костюм, бесшумно покинула стены квартиры Александра Ульянова. Глаза неотрывно следили за тем, как Боков спускался по лестнице, а в голове вместо мыслей образовывалась манная каша. Все еще находясь в оцепенении, она зашагала за Евгением Афанасьевичем, машинально нащупывая в кармане пачку сигарет. Дрожащие пальцы прикоснулись к целлофану, чей шелест почему-то успокаивал.
Выйдя на улицу, Варя остановилась рядом с Евгением Афанасьевичем — спина показательно прямая, словно выточенная из камня, выделялась на фоне темного неба. Руки мужчины глубоко прятались в карманах брюк, а расправленные плечи делали его фигуру шире, чем обычно. Он, услышав, как за спиной раздался приглушенный хлопок подъездной двери, даже не дернулся, лишь слегка повернул голову в ее сторону, бросив не задерживающийся взгляд из-под нахмуренных бровей.
Уличный свет очерчивал острые линии лица Бокова, придавая ему еще более суровый, почти зловещий вид; тени играли на его скулах, создавая контраст между его загорелой кожей и зеленоватым оттенком лица Вари. Он провел языком под верхней губой, нервно оттопыривая ее. Будто он смаковал каждое сказанное в скором будущем слово. Варя замерла, спрятав дыхание где-то на дне легких.
Крупные капли дождя монотонно стучали по асфальту, напоминая о том, что случилось что-то страшное и непоправимое. Небо затянулось тяжелыми свинцовыми тучами. У подъезда в ряд выстроились две служебные машины — милицейский «УАЗик» с мигалками, от которых на мокрый асфальт ложились дрожащие синие блики, и «скорая» с ярким, почти кроваво-красным крестом на дверях, молчаливо свидетельствующая о произошедшей трагедии.
Вряд ли их появление осталось незамеченным для бдительных соседей. Занавески в окнах квартир зашевелились, и любопытные лица жильцов прилипли к стеклам, пытливо выглядывая каждое движение внизу. Кто-то смотрел из-за полупрозрачного тюля, другие стояли, облокотившись на подоконник, их силуэты отчетливо вырисовывались на фоне подсвеченных комнат. Некоторые даже приоткрыли ставни, чтоб лучше слышать происходящее, чтобы ловить обрывистые фразы милиционеров и врачей, пытаясь сложить из них картину случившегося.
Соседи беззвучно перешептывались, обмениваясь предположениями. Милиционеры, укрывшись под зонтами, о чем-то переговаривались с медиками. Их сосредоточенные лица, подсвеченные мигалками, не выдавали никаких подробностей, лишь усиливая любопытство наблюдателей. Один из врачей «скорой» время от времени поглядывал на наручные часы, словно отсчитывал какие-то важные минуты, а милиционер в звании старшего лейтенанта что-то записывал в блокнот, не обращая внимания на капли дождя, стекающие по козырьку фуражки.
— Дай сигхарету, — попросил Боков, пристально наблюдая за происходящим.
Варя молча протянула пачку «Космоса» Евгению Афанасьевичу. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и она почувствовала, как от указательного пальца и дальше вдоль кисти прошелся электрический разряд, словно она коснулась оголенного провода. Рука едва заметно дрогнула. Боков уверенно вытянул сигарету из пачки и сунул ее в уголок своих губ. Варя, немного помедлив, сделала то же самое.
Стоя под козырьком подъезда, она быстро достала спички из кармана, боясь, что они могут намокнуть. Трясущимися руками она подожгла одну, прикрывая крохотный огонек ладонью от капель. Варя протянула коробок Евгению Афанасьевичу, стараясь изо всех сил не встречаться с ним взглядом.
— В первый раз? — держа зубами сигарету, он пытался прикурить.
— Что? — не поняла Варя, бросив на Бокова короткий настороженный взгляд.
Евгений Афанасьевич кивнул в сторону подъездной двери. Варя поджала губы, ее лицо стало еще бледнее. Она согласно кивнула, наконец осознав, о чем он спрашивал.
— Ну, придется тебе как-то научиться с этим жить, — туша спичку быстрым, выточенным движением кисти, Евгений Афанасьевич затянулся. Выпустив струйки дыма через нос, он вытащил изо рта сигарету, продолжая смотреть на пульсирующие мигалки милицейского «УАЗика». — Или ты думаешь, шо у меня такогхо не было? Или у Алика?
Варя молчала, не в силах оторвать взгляда от лица Евгения Афанасьевича. В Вовином разрезе глаз отражались синие огоньки, которые делали взгляд более пронзительным и тяжелым. Мелкие, едва заметные морщинки у глаз казались почему-то глубже, чем обычно.
— Ты знала, шо когхда Чикатило искали, вместо негхо одногхо расстреляли по моей вине? — Его голос звучал, как и тогда в кабинете, слишком спокойно, почти буднично. Но была в нем какая-то нотка усталости, которую Варя слышала слишком отчетливо. — Я чуть постарше тебя был. Тоже переживал сначала, а потом плюнул. Или, вон, че далеко ходить, в восемьдесят шестом, я этогхо Макурина довел. Он гхвоздь гхде-то в застенкеНа милицейском жаргоне слово «застенок», «застенки» — камера предварительного заключения, следственный изолятор, тюрьма. нашел и в гхлотку воткнул себе.
Его слова застряли в голове, отражаясь в ней многократным эхом и оседая на подкорке головного мозга. Варя почувствовала, как неприятный холодок пробежал вдоль позвоночника, а откуда-то из желудка стал подниматься ком.
— Работа такая, шо тут сделаешь? — Боков снова затянулся. Задержав дыхание на мгновение, он медленно выпустил дым вверх, наблюдая, как тот медленно рассеивается во влажном воздухе.
Евгений Афанасьевич дернул плечами.
— Это не ты его убила, — бросая окурок на крыльцо, Боков придавил его носком туфель.
Он что-то говорил, но вряд ли Варя могла разобрать хоть слово.
Забыла, как дышать. На мгновение Варе показалось, что она вот-вот задохнется. Воздух застыл в легких, оседая в них вместе с тяжелым сигаретным смогом. Сердце пропустило удар и поднялось к горлу, сдавливая трахею и перекрывая доступ кислорода. Буйная молодая кровь зашумела в ушах, отбиваясь быстрым, неровным ритмом в висках, словно барабанная дробь военного марша на День Победы.
Все чувства обострились до предела: она слышала каждую каплю, что стучала по ржавому козырьку подъезда, отбрасывая серебряные брызги на мокрый асфальт; видела, как шевелится каждый мокрый листок на кустах сирени; аромат одеколона «Шипр» перестал раздражать слизистые носа, смешиваясь с запахом влажной земли.
Мир сфокусировался лишь на фигуре, что слишком болезненно была похожа на Вову Суворова. Только его повзрослевшая версия казалась умнее, мудрее, опытнее. Знающая, что и когда говорить. В меру строгая и слишком справедливая. Резкая и бьющая током, пронзающая насквозь все тело одним лишь своим присутствием.
Мужественная...
Пахнущая адреналином, оставляя только керосиновый шлейф за собой. Он заполнил все пространство вокруг, вытесняя весь остальной мир. Казалось, что больше не было ничего, кроме него. Хотелось одновременно убежать куда подальше, спастись от этого наваждения, и остаться навсегда.
И Варя соврала бы сама себе, если бы стала отрицать, что ей не нравится это ощущение. Ощущение подкрадывающейся опасности, интриги и... азарта.
Это чувство накатило волной, застигнув врасплох. Сделать вздох стало чем-то совершенно невозможным, но до боли жадно желанным. Легкие сжались в ожидании...
Кровь разогналась по венам, пульсируя в пальцах, судорожно держащих сигарету. Она опускалась ниже по ребрам, касаясь каждой косточки. Ниже и ниже по нервным окончаниям. По позвоночнику, вызывая волны дрожи, разливающихся по всему организму...
Каждая клеточка кожи стала чувствительной, реагируя даже на движение воздуха, на температуру, на малейшее изменение давления.
Секунды растянулись в вечность. Каждая деталь в лице Евгения Афанасьевича обострилась: блеск карих, мучительно знакомых глаз; линия сухих губ, на которых — Варя была уверена — еще остался привкус горькой водки и кофе; легкая, едва заметная щетина, придающая лицу Бокова особую мужественность.
— ...докуришь и марш работать, поняла? — голос Евгения Афанасьевича смог вернуть в реальность.
Варя наконец-то выдохнула, чувствуя, как по телу пробежало какое-то приятное чувство расслабления. Мышцы, скованные до этого напряжением, начали постепенно ослабевать, словно разжимая невидимые тиски, возвращая хозяйке способность шевелиться.
Она видела, как Боков развернулся и зашел в подъезд. Тяжелая дверь захлопнулась с таким грохотом, что Варя подпрыгнула на месте. Эхо удара разнеслось по двору, отражаясь от стен домов, рикошетя прямо в барабанные перепонки.
Прохладный воздух остужал разгоряченную юную кожу, заставляя поежиться. Сигарета медленно дотлевала в пальцах, почти обжигая их, но Варя не чувствовала ничего. Лишь запах одеколона «Шипр», перегара и сигарет.
Она смотрела на закрытую дверь, силясь осознать, что только что произошло.
***
Вечером Варя ходила по кругу в собственной квартире, пытаясь найти пятый угол. Пол скрипел под босыми ногами, а проливающийся золотой свет фонарного столба за окном танцевал от шевеления занавесок, словно издеваясь над ее смятением. Нервно меряя шагами зал, она то и дело подскакивала к акустической системе. Пальцы неловко перебирали кнопки проигрывателя, словно Варя пыталась найти в песне ответы на вопросы. Внушить себе ее смысл.
Выдавить из сознания эту бредовую мысль, что весь остаток дня преследовала, став какой-то одержимостью. Манией, от которой нужно скорее избавиться! Это все россказни психа из дурдома! Сон, от которого так сильно хотелось проснуться!
Мелодичное пение Аллы Пугачевой эхом разносилось по квартире. А романс «Мне нравится» из «Иронии судьбы» давил на черепною коробку.
Варя зазывала мотив мимо нот. Пением это было тяжело назвать. Больше походило на молитву.
Она остановилась у окна и отодвинула штору. Тщетно надеялась разглядеть в этой чернильной темноте двора силуэт, которого там никогда не будет, как бы сильно она этого не хотела. Взгляд выискивал по пустым скамейкам у крыльца, пытливо проскальзывал сквозь листву, надеясь выглядеть — но там никого не было.
Как бы не мечтала увидеть его там, стоящего под фонарным столбом, рассматривающего дверь подъезда, застывшего в ожидании встречи. Девичье воображение сразу же нарисовало картину, достойную радостного писка: он в своем коричневом пиджаке, сигарета между длинных пальцев, а взгляд устремлен вверх, к ее окну.
И чем больше она пыталась отмахнуться от этой совершенно идиотской мысли, тем яснее она становилась. Этот образ, который она выдумала себе сама, преследовал повсюду: в звуке хлопнувшей двери, аромате кофе, в запахе курева.
Она включила музыку громче, совсем не опасаясь соседского гнева — все на этаже разъехались по дачам, что выглядело как слишком удачное совпадение. Гитарный перебор заполнил каждый уголок комнаты, отражаясь от стен и потолка. Варя надеялась, что голос Пугачевой заглушит внутренний голос, нашептывающий о карем твердом взгляде, о показательно уверенно-расслабленных движениях. Но мелодия лишь усиливала смятение, превращая квартиру в камеру пыток собственных мыслей.
Варя весь вечер пыталась занять себя хоть чем угодно: брала книги, что стояли на стенке, но не могла прочитать и строчки; включала телевизор, но звуки доносились словно из-под толщи воды — неразборчивые, приглушенные и совершенно неспособные отвлечь; заваривала кофе, но не чувствовала вкуса, стекающего по горлу. Все вокруг отравилось этой мыслью, которую она так отчаянно гнала из своего сознания.
Со стороны все это смутно напоминало сюжет «Служебного романа», где Варя — Новосельцев, неуклюжий и неловкий, а Боков — неприступная Калугина, холодная и погруженная в работу, не замечающая ничего вокруг. Варя так же, как Анатолий Ефремович, постоянно робела, хоть и пыталась отрицать этого.
Смешно и нелепо! Все это казалось какой-то театральной постановкой. Карикатурные образы рождались в голове, превращая реальную ситуацию в фарс, где Варя играла главную роль в собственной выдуманной мелодраме.
А ответа, как избавиться от этого чувства, не было. Оно сидело где-то внутри, как надоедливая заноза, которую, если вовремя не достать, начнет воспаление.
Отойдя от окна, Варя раздраженно дернула занавески, отчего те с шуршанием разошлись в стороны, словно театральные кулисы.
Его там нет.
Ноги сами повели ее на кухню. Скорее по привычке, ведь ни один кусок и в глотку не лез. Полумрак, разбавленный лишь тусклым светом из окна, и доносящаяся из зала музыка давили на юные плечи. Заставляя мысли еще сильнее копошиться в голове, подобно рою навязчивых мух, жужжащих прямо над ухом.
Пройдя мимо трюмо в коридоре, Варя машинально скользнула взглядом по поверхности, досадно подумав о том, что нужно срочно протереть пыль.
Цокнув языком, она зашагала в ванную. Стянув с изогнутой батареи сухую, но чистую тряпку, Варя открыла кран и намочила ее. Прохладная вода остужала горячие руки, принося какое-то странное минутное успокоение.
Вернувшись к трюмо, она медленно, почти расслабленно, стала протирать его. Влажная ткань скользила по поверхности, собирая пыль и оставляя за собой блестящие дорожки. В этих монотонных движениях было что-то медитативное, что-то, что помогало отвлечься от собственных мыслей.
Взгляд неожиданно застыл, приковавшись к раскрытой записной книжке, лежащей возле телефона. На странице крупным, аккуратным почерком виднелся домашний номер, выведенный ее же рукой.
Цифры, словно магнитом, притягивали внимание, пульсируя перед глазами, и будто обретали объем.
Время остановилось. Все встало на свои места с оглушительной ясностью. Ответ на мучающий ее вопрос пришел сам собой. Решение, которое Варя искала весь вечер, оказалось проще, чем казалось сначала, — настолько простым, что она не могла поверить, как не догадалась до этого раньше. Оно было прямо здесь, в записной книжке, словно она ждала своего часа, чтобы подарить долгожданное освобождение.
Она глубоко вздохнула, чувствуя, как облегчение накатывает волнами, согревая изнутри.
Единственный выход — замена. Обременить себя обязательствами, которые не позволят совершить глупостей. Забыть и вычеркнуть желанный образ из головы. Ампутировать, как почерневшую конечность. От одной этой мысли хотелось биться головой об стену, да так сильно, чтоб на обоях остались бы кровавые кляксы. Все то, что Варя себе нафантазировала — невозможно. Этого никогда не будет! И обручальное кольцо на пальце Бокова, издевательски поблескивающее в свете лампы на его столе, красноречиво об этом напоминало.
Юра — достойная партия. Варя знала его много лет, но всегда видела в нем просто соседского мальчишку, с которым они лазали по деревьям, срывая вишню. Он провожал ее до дома все школьные годы — в любую погоду, с неизменной улыбкой на лице, с букетиком полевых цветов весной. Носился за ней, как преданная собачонка, которую Варя показательно не замечала, увлеченная мечтой о поступлении в УКП.
Вероятнее всего, им суждено было быть вместе еще со школьной парты. Им пророчили это с детского сада, куда Варя и Юра ходили в одну группу. Отец, Александр Алексеевич, часто подшучивал, переговариваясь об этом с отцом Акимова, стоя с ним у невысокого деревянного забора, пока их дети носились перед домом.
Сойдись Варя с Юрой еще тогда, умахнула бы в Москву поступать, оставив позади родной Куюки и его тишину. А после выпуска, вероятнее всего, камнем бы бросилась за Акимовым. Не было бы Вовы Суворова, из-за которого Варя снова ощутила присутствие смерти рядом с собой — холодной, неотвратимой, дышащей прямо в затылок. Не было бы той роковой встречи у стен ДК в феврале, не было бы боли и разочарования, не было бы мучительно долгих ночей, когда она лежала без сна, глядя в потрескавшийся потолок общежития.
И теперь жизнь снова свела их вместе там, где Варя ожидала меньшего всего на свете. Юркины родители рассказывали, что он, вроде как, работал где-то за границей. И, кажется, возвращаться в страну пока не собирался. А теперь он здесь, в Москве, будто посланный свыше. Когда выбора не было, Юра предстал перед ней в новом свете — надежным, верным, вероятно, готовым принять ее даже спустя столько лет. Не зря же он спросил про завтрак в то утро у ларька?
Эта сделка с собственной совестью казалась Варе честной.
***
В понедельник Варя сидела в кабинете, рассматривая фотографии с места смерти Александра Ульянова. Ссутулившись над столом, она поднесла к губам дрожащий в пальцах фильтр «Космоса». Затянулась. Потом еще, но уже глубже, обжигая горло никотином. Страшные засвеченные фотографии изображали то, что было совершенно неестественно.
Варя рассматривала черно-белые снимки, откладывая их в сторону в строгую стопку. На фотокарточках кровь в ванной стала черной, почти как траурное одеяние, в которое в скором времени оденется Оксана Алексеевна, стоя на могиле у бывшего мужа.
Отчет одинцовских экспертов лишь подтверждал версию, которую Варя озвучила еще тогда, в субботу: самоубийство. Александр Иванович, напившись водки до бесчувствия, решился на этот кошмарный поступок, оставив предсмертную записку, написанную кривым дрожащим почерком. В ней, залитой его же слезами, было написано: «Ксюнечка, Машенька, простите».
Смерть от собственной руки всегда выглядит как преступление над самой природой. Вероятно, миллионы лет эволюции, подарившие человечеству разум, не подозревали о том, что его создание сможет догадаться наложить на себя руки.
Что еще хуже, отпевать его не будут. Ни одна церковь не согласится молиться за самоубиенного. Не по правилам и церковным канонам. Покаяться за этот страшный грех над гробом нельзя, и теперь душа Александра Ивановича обречена на вечные скитания.
Варя втянула воздух, чувствуя, как он сипло проходит через ноздри.
Скрип двери заставил ее напрячь спину. Натянуться так, словно она была тетивой, которая вот-вот лопнет от напряжения. Тело мгновенно окаменело, а сердце, казалось, пропустило несколько ударов. Варя молилась Всевышнему, лишь бы это был кто угодно, но только не Боков. Она сильнее сжала ручку в пальцах, до боли впиваясь обрубками ногтей в похолодевшую кожу.
С самого утра Евгения Афанасьевича не было видно, и Варя лелеяла надежду, что он заболел или, может быть, просто отпросился с работы на сегодня. Она представила, как Боков лежит с температурой дома, заливая в горло водку с перцем, чтоб быстрее встать на ноги, или, что еще лучше, уехал по каким-то срочным делам далеко-далеко, назначив Алика за старшего.
Но шлейф терпкого «Шипра» появился в кабинете раньше, чем сам Евгений Афанасьевич успел переступить порог. Создавалось ощущение, что Боков специальное каждое утро обливался этим одеколоном перед тем, как зайти в кабинет.
Варя поспешно уткнулась в документы, стараясь не выглядеть полной дурой. Но кем она действительно была — идиоткой, которой не хватило ума сдержать собственные эмоции в узде. Когда-то эта же тупость свела ее с Вовой Суворовым, которого она потащила из ДК. Она же и привела ее к ощущению собственной никчемности от неспособности проконтролировать краснеющие щеки и уши.
Вслед за Евгением Афанасьевичем в помещение проскользнул Альберт, держа в руках кожаный портфель.
— Доброе утро, — ради вежливости поздоровалась она, придвигая к себе пухлую папку с материалами дела, которую в субботу принес Черепанов. Варя уверенно создавала видимость занятости, погружаясь в работу с преувеличенным вниманием, чтоб скрыть смущение.
Боков промычал что-то невнятное в ответ. Что именно он пробормотал, Варя не смогла разобрать. Да и, если уж честно, ей было все равно. Ей показалось, что Евгений Афанасьевич поздоровался с ней впервые за все время. Хотя его приветствие едва ли можно было назвать классическим «Привет», «Здравствуй», «Доброе утро». Впрочем, Варя бы обрадовалась и простому, чуть фамильярному «Здорова».
— Привет, — улыбнулся Альберт, направляясь к подоконнику.
Варя подняла голову, стараясь не бросать украдкой взгляд на Евгения Афанасьевича. Ее глаза уперлись в спину Альберта, который неторопливо делал себе кофе. Ароматный пар поднимался над его чашкой, завитками устремляясь к потолку, наполняя кабинет теплыми, манящими нотками.
Крохотная надежда, что терпкий кофейный аромат перебьет навязчивый запах ставшего почти любимым одеколона, теплилась где-то глубоко внутри. Но тщетно — хвоя «Шипра» все также настойчиво витала в воздухе.
Противный звон стационарника заставил Варю вздрогнуть и машинально схватиться за трубку. Но там, вместо ответа или хриплого шипения собеседника, раздались лишь короткие, раздражающие гудки, как будто кто-то намеренно издевался и натягивал ее нервы. Варя моргнула и уставилась на трубку, нахмурив брови.
Движение Евгения Афанасьевича привлекло внимание. Она подняла глаза и увидела, как Боков, неторопливо взяв трубку, изогнул бровь в вопросительный знак.
дурадурадура
— Боков, — в тишине кабинета его голос звучал слишком громко, почти оглушительно.
Евгений Афанасьевич сощурил глаза. Взгляд стал привычно острым, пронзительным, пока он внимательно слушал собеседника. В уголках его глаз Варя видела сеточку мелких морщинок. Мужчина поджал губы, его челюсть напряглась. Крупная ладонь с перстнем на указательном пальце провела по короткостриженой голове.
Резко положив трубку на рычаг с металлическим звоном, что эхом отразился от стен кабинета, Боков сунул руку в карман пиджака. Достав оттуда пачку «Бонда», он в одно ловкое движение выудил сигарету и небрежно сунул ее между губ.
И Варя, и Алик замерли, не отрывая от Евгения Афанасьевича пристальных взглядов, ожидая, что он что-то скажет. Глаза Вари неотрывно следили за каждым движением Бокова, но он словно специально тянул резину.
— Шо ты пыришься на меня, Варвара Санна? — прикуривая сигарету и выпуская струю серого дыма в сторону приоткрытого окна, он намеренно(?) не смотрел на нее. Кивнув в сторону двери, он продолжил, не поворачивая головы: — Иди, вон, встречай специалиста.
1. d4 —
Теоретический ход пешкой на поле d4 — всегда интереснее, чем классический на е4. Смысл один — установка контроля над центром. В отличие от дерзкого хода на е4, d4 дышал спокойствием. Ровно таким же, как и Евгений Афанасьевич. Он не оголял короля, наоборот — создал надежное прикрытие. Его пешка взяла контроль над полями с5 и е5, создав плацдарм для дальнейшего наступления. Белый ферзь получил возможность наблюдать за центральным полем, а слон готовился к последующему развитию. Иногда дебютный выбор много говорит о характере игрока — вдумчивом, методичном. Боков расстилал перед Варей ковер из возможностей, но каждая требовала тщательного обдумывания и точного расчета.
Варя медленно выпустила весь воздух из сжавшихся легких, чувствуя, как кислород покидает каждую клеточку ее тела. Прикрыв глаза, она поднялась со стула. Выйдя из кабинета, она, пытаясь восстановить дыхание, плелась к лестнице.
Нужно успокоиться. Дать себе самой установку, что все то, что пыталось вырваться с бешеным биением сердца, не больше, чем бред. Глупо тешить себя иллюзиями о том, что никогда не произойдет. Очевидно до сих пор то, что мир в присутствии Бокова словно сужался до размера кабинета, в котором, по фантазии самой Вари, они оставались вдвоем.
Она чувствовала себя неуклюжей малолетней девчонкой, учащейся в восьмом классе, чьи щеки предательски краснели при каждой случайной встрече с мальчиком из десятого класса. Тот самый воодушевляющий трепет, когда сердце замирало от одного его только взгляда, а ладони становились влажными. И если бы это действительно было так, то единственной проблемой стало бы то, что этот парень, скорее всего, выпустится из школы и уедет поступать в какой-нибудь престижный институт в другом городе, навсегда исчезнув из ее жизни, оставшись лишь в воспоминаниях.
Реальность была куда страшнее: Евгений Афанасьевич никуда уезжать не собирался. Укрепившийся в Москве, получающий, скорее всего, неплохую зарплату, он не планировал поступать куда-нибудь в институт в другом городе. Да и куда ему уезжать из столицы?
Всегда собранный и сосредоточенный, Боков обладал поистине энциклопедическими знаниями в своем деле. Холодная и беспристрастная логика поражала; каждое его решение, принятое им, было взвешенным и точным. В карих глазах читалась всегда такая уверенность и глубина понимания своего ремесла, что никто не осмеливался усомниться в его профессионализме.
«Не сотвори себе кумира».
Простая истина эхом отдавалась в голове, сплетаясь с ритмом биения сердца. Слова, высеченные в памяти, помогли немного успокоиться, но не полностью заглушить внутренний хаос.
И лишь воспоминание о том, что Варя договорилась с Юрой встретиться вечером, словно холодный душ, отрезвляло лучше, чем любая капельница. Она чувствовала, как пол под ногами стал более устойчивым, а мысли — яснее.
Именно образ Акимова стал тем якорем, что возвращал в реальность. Его присутствие было настоящим, осязаемым, в отличие от призрачных девичьих грез.
Варя остановилась у лестницы, теребя пальцами манжет на блузке. По ступеням, неторопливо переставляя ноги, поднимался пожилой мужчина. Осанка, несмотря на возраст, сохраняла военную выправку, а седые виски обрамляли благородное лицо.
И единственное, что выдавало его работу в судебной психиатрии, — цепкий взгляд. Казалось, что мужчина сошел со страниц детской книжки с карикатурным изображением доктора Айболита из рассказа ЧуковскогоКорне́й Ива́нович Чуко́вский (при рождении — Никола́й Корнейчуко́в; 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, Российская империя — 28 октября 1969, Москва, СССР) — русский и советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист.. Разве что на его голове не красовался белоснежный колпак с красным крестом.
— Здравствуйте, — Варя выпрямила спину и протянула мужчине руку для рукопожатия. — Вы к нам?
— К вам, к вам, — закивал психиатр, пожав протянутую руку. — Белоусов Илья Николаевич.
— Варвара Александровна, — протараторила она, вежливо улыбнувшись. Словно опомнившись, Варя качнула головой в сторону коридора. — Пойдемте, я провожу вас в кабинет.
До кабинета Бокова Варя и Илья Николаевич шли в тягостном молчании. Звон каблуков отражался от стен коридора, отдаваясь в ушах. Хотелось как можно дольше не заходить обратно в кабинет. Казалось, что только за его пределами Варя могла сохранять спокойствие и трезвость ума.
Остановившись, она чувствовала «Шипр» даже перед входом в кабинет. Открыв перед Белоусовым дверь, Варя застыла на мгновение, впитывая знакомый запах, и ждала, когда психиатр войдет. Пальцы предательски дрогнули на ручке. Проскользнув следом за Ильей Николаевичем, Варя осторожно прикрыла за собой дверь, стараясь не издать ни звука.
— О! — воскликнул Евгений Афанасьевич, вскакивая со своего места.
Варя мельком глянула на Белоусова и едва заметным кивком указала ему на свой стул, приглашая присесть. Взгляд лишь на мгновение задержался на Бокове, прежде чем она отвернулась к подоконнику. Остановившись рядом с ним, Варя скрестила руки на груди, окинув взглядом всех присутствующих.
Евгений Афанасьевич перегнулся через свой стул и протянул Белоусову руку в крепком рукопожатии. Его улыбка, адресованная гостю, заставила Варю тряхнуть головой и уставиться на полку с документами. Куда угодно, лишь бы не смотреть на него.
— Илья Николаич, — заулыбался Евгений Афанасьевич, — давно с вами не виделись. Как здоровье?
— Ничего, — психиатр ответил сдержанной улыбкой.
— Илья Николаевич, — вмешалась Варя, сжимая пальцами ткань на рукавах блузки, — у нас есть несколько... деликатных вопросов, требующих вашего экспертного мнения.
d5.
Черная пешка остановилась напротив белого противника, смотря ему прямо в глаза. Она заняла центральное поле, вступая в борьбу за контроль над сердцем доски. Варя не отступала в тень, хоть где-то и мечтала оставаться незамеченной. Что бы она ни испытывала, главным оставалось оторвать кусок желанного авторитета среди коллег. Боков — главный противник, ставящий под сомнение любое ее слово, и нельзя позволять ему и дальше это делать. Варя открывала путь для фигур, особенно для коня, который получил бы возможность активно включиться в борьбу. В ее ходе расчетливая пассивная агрессия — Варя не просто отвечала на вызов Евгения Афанасьевича, она стремилась перехватить инициативу, превращая оборону в наступление.
Варя отклеилась от подоконника и уверенно зашагала к столу. Аккуратно открыв папку с материалами уголовного дела, Варя достала оттуда фотографии с мест преступлений и отчеты экспертов-криминалистов. Разложив их перед Ильей Николаевичем, она нервно сложила руки на груди, совершенно не зная, куда их деть.
Альберт поднял на нее взгляд и, галантно встав со стула, сделал изящный жест рукой, приглашая Варю присесть на его место. Она благодарно улыбнулась ему, опускаясь на стул. Взгляд, полный напряженного ожидания, приковался к морщинистому лицу Белоусова.
Психиатр, не торопясь, придвинул к себе фотографии. Пальцы аккуратно перелистывали каждую страницу в папке. Лицо Ильи Николаевича оставалось спокойным, но глаза выдавали глубокую сосредоточенность. Он методично рассматривал каждый снимок, словно пытался прочесть то, что оставалось невидимым для следователей.
В кабинете повисла такая тяжелая тишина, что ни Варя, ни Альберт, и уж тем более Евгений Афанасьевич, не решались нарушить ее.
Белоусов наклонился ближе к снимкам; между его густыми седыми бровями залегла глубокая складка.
— Судя по характеру травм и способу их нанесения, — начал Илья Николаевич, не отводя взгляда от фотографий, — мы имеем дело с преступником, обладающим определенными анатомическими навыками. Но это явно не тот экземпляр из восемьдесят шестого года. Компульсивное поведение явно прослеживается в повторяемости действий.
Он развернул фотографию к Варе. Его указательный палец уверенно скользил по глянцевой поверхности снимка, демонстрируя изображенный на них ужас.
— Обратите внимание на расположение ран. Это не случайные повреждения — здесь видна определенная система. Преступник действует по сценарию, который, вероятно, формируется в его сознании задолго до совершения преступления.
Белоусов медленно перевернул страницу отчета. Какое-то время психиатр молчал, изучая содержимое документа. Его глаза скользили по строчкам, словно выхватывая самые важные детали. Варя до боли закусила слизистую нижней губы.
— Антисоциальная психопатия в сочетании с садистскими наклонностями — вот что мы видим, — слово «психопатия» Илья Николаевич произнес с ударением на последнюю «и», что подчеркивало его принадлежность к медицине. — Отсутствие эмпатии, импульсивность в сочетании с планированием действий.
Он поднял глаза, встретившись с Варей взглядом.
— Также можно предположить наличие сексуальных девиаций, возможно, ярковыраженного педофильного расстройства. Он выбирает своих жертв не случайно. В этом возрасте девочки находятся в особой фазе развития. Пубертатный период делает их... — Белоусов помедлил, пытаясь, скорее всего, подобрать правильные слова, — особенно привлекательными, скажем так. Психологическая уязвимость говорит о том, что такими девочками проще манипулировать.
Илья Николаевич замолчал, собираясь с мыслями.
— Что касается профиля личности: вероятнее всего, это молодой мужчина от двадцати трех лет, возможно, работающий где-то в отрасли, где нужна анатомия. Он имеет опыт общения с девочками по возрасту, совпадающим с убитыми.
— Илья Николаевич, — начала Варя, поджав губы, — как вы считаете, почему он так часто совершает преступления?
— Совершение преступления для него — это способ снять психическое и сексуальное напряжение. Как алкоголик, что тянется к бутылке, так и ваш экземпляр нуждается в своей, скажем так, «дозе» насилия. Для него важен не только сам факт насилия, но и процесс доминирования, контроля над жертвой.
Варя откинулась на спинку стула и нахмурилась. Она отчаянно пыталась переварить услышанное в своей голове, прокручивая слова психиатра раз за разом; перематывая их, словно кассету для видеомагнитофона.
Она отметила, что Белоусов называет этого ублюдка (другого слова Варя подобрать не смогла, даже если бы захотела) «экземпляром». Почему именно так — она не знала. Но могла лишь догадываться о том, что в Сербского всех психов так называют. Это не люди. Они — объекты для исследования; существа, потерявшие право называться людьми.
Боков нахмурился. Он придвинулся ближе к столешнице. Поставив локти на стол, Евгений Афанасьевич упер острый подбородок в сложенные в кулак ладони. Взгляд стал пронизывающим, выжигающим все на своем пути.
— Значит, шо он не остановится?
— К сожалению, нет, — покачал головой Илья Николаевич. — Пока не будет устранена сама причина такого поведения, преступления будут повторяться. Более того, со временем интервал между ними может сократиться, если не вмешаться. Страха перед законом он не испытывает и скрывает свои преступления только потому, что хочет совершать их снова и снова.
Голос Белоусова звучал как оглушающий звон разбивающегося стекла, эхом отражаясь от стен кабинета и заставляя вибрировать воздух вокруг. Слова психиатра, точно удары молота, повисли в воздухе тяжелыми сгустками напряжения, заставив всех присутствующих затаить дыхание.
Евгений Афанасьевич поджал губы. Его загорелое лицо побледнело, а в его карих глазах — Варя точно видела — проскользнуло нескрываемое беспокойство. Он провел рукой по коротким волосам и на мгновение замер, будто пытаясь собрать мысли воедино. Его длинные пальцы дрожали, продолжая скользить по макушке.
Альберт сложил руки на груди. Его темные густые брови сошлись на переносице, а холодный взгляд не отрывался от фотографий, лежащих на столе.
Варя выпустила весь воздух из легких. Он со свистом вырвался из груди. Плечи опустились и поникли, руки бессильно опустились вдоль тела. В ее широко раскрытых глазах застыл немой ужас.
Боков выпрямил спину, его лицо приняло деловитое выражение. Он медленно поднялся со стула и зачем-то обтер ладони об полы пиджака.
— Илья Николаич, — произнес он, внимательно глядя на психиатра, — спасибо вам большое за консультацию.
Евгений Афанасьевич протянул руку, и Белоусов, стремительно вскочив со своего места, ответил крепким профессиональным рукопожатием.
— Вы нам очень помохгли, — добавил Боков.
Он повернулся к Варе, не размыкая ладоней с Ильей Николаевичем. Ей почему-то показалось, что его взгляд на одну лишь секунду стал мягче, но тут же приобрел строгий оттенок.
— Варвара Санна, — обратился он, — проводи Илью Николаича.
Она подняла голову и посмотрела сначала на Евгения Афанасьевича, а потом на Белоусова. В ушах до сих пор продолжало неприятно звенеть, из-за чего все посторонние звуки казались приглушенными.
Варя коротко кивнула. Медленно поднявшись со стула, она пыталась разгладить складки на юбке, которые, казалось, видела только она сама. Варя молча проследовала к двери, стараясь не споткнуться о собственные заплетающиеся ноги. Шаги были тихими, почти крадущимися, будто она боялась нарушить эту тяжелую атмосферу, царившую в кабинете. Взявшись за ручку двери, Варя потянула ее на себя, открывая путь Илье Николаевичу и пропуская его вперед.
До выхода из отделения они шли в гробовом молчании. Взгляд Вари по привычке был устремлен в пол. Разум лихорадочно работал, пытался сложить два и два и понять, кто же мог так чудовищно лишать жизни молодых девочек, которые и той самой жизни не успели увидеть толком.
В голове крутились обрывки фраз Белоусова, образы и предположения — все перемешалось в хаотичный клубок, который Варе никак не удавалось распутать. Она сжала кулаки, словно пытаясь ухватиться за эти мысли, не позволить им потеряться в этом хаосе.
Каждый шаг отдавался в груди тяжелым ударом сердечной мышцы; в горле пересохло от напряжения. Варя поправила прядь светлых волос, упавшую на лицо. Глубоко вздохнув, она пыталась собраться с мыслями.
Внутренний диалог с самой собой лишь запутывал еще больше. Но очевидным стало то, что Варя больше думала, тем меньше понимала, за что досталось жертвам.
Остановившись у массивной двери, Варя словно очнулась, вырвавшись из клетки собственных размышлений. Она подняла взгляд на Илью Николаевича, ища в его светлых и, казалось, добрых глазах хоть крошечную надежду на то, что это дело вообще возможно раскрыть.
Прочистив горло и сглотнув образовавшуюся слюну, Варя протянула психиатру руку.
— Спасибо еще раз, — поблагодарила она.
— Обращайтесь, — он вежливо улыбнулся, пожимая ее похолодевшую ладонь. — Я бы на вашем месте проверил бы всех, кто отбывал срок за похожие преступления.
— Мы как раз этим и занимаемся, — Варя устало дернула уголками губ.
Проводив Илью Николаевича взглядом, она развернулась на каблуках туфель и поспешила к лестнице.
Варя вернулась в кабинет. Толкнув от себя тяжелую дверь, она невольно поморщилась: все помещение было окутано плотным серым облаком сигаретного дыма. Он медленно расползался по кабинету, проникал в ноздри, вызывая жжение в горле. Боков стоял у плотно закрытого окна, держа сигарету в углу рта. Евгений Афанасьевич озабоченно смотрел в мутное стекло и, похоже, не собирался его открывать, несмотря на то, что в кабинете становилось нечем дышать. Его карие радужки бегали по двору, пытаясь высмотреть там то, что видно только ему одному.
Вернувшись на свое место, Варя резким движением откинула клапан дипломата и сунула туда руку, пытаясь нащупать пачку «Космоса». Пальцы лихорадочно скользили по внутренней подкладке. Наконец нащупав пачку, она быстро извлекла сигарету. Сухие, чуть обветренные губы плотно обхватили фильтр, пока Варя чиркала спичкой об коробок, извлекая из нее язычок пламени.
Никотин приятно обжог горло. Варя откинулась на спинку стула, внимательно смотря на Альберта, который что-то выписывал на листок.
— Так и шо? — оторвав взгляд от окна, Евгений Афанасьевич подошел к столу и сбросил пепел в пепельницу.
— Ну, к завтрашнему дню составлю список возможных подозреваемых, о которых говорил Белоусов, — Черепанов глянул на Бокова и поджал губы. — Пока только так.
— Я помогу, — вызвалась Варя, затягиваясь.
— Правильно, — воодушевленно произнес Боков, ободряюще кивнув. — Молодец, шо обратилась в Сербского. Мы теперь хотя бы понимаем, когхо искать.
Его недолгая, такая редкая и по-настоящему желанная похвала стала последним гвоздем в крышку гроба.
***
Варя шла по левую руку от Юры Акимова, бережно сжимая в озябших пальцах завернутый в прозрачный целлофан букет полевых цветов.
Когда она вышла к нему, ждущему ее возле подъезда, потеряла дар речи, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Стоящий в темном контуре подъезда, Юра был как тот самый приятный момент из прошлого. Как тот самый неповторимый запах, знакомый с детства, который настиг в суете взрослой жизни, заставляя сердце забиться чаще.
Варя с благодарностью приняла букет, аккуратно прижимая к груди хрупкие стебли, которые, казалось, дарил ей только Юра. Они, конечно, не шли ни в какое сравнение с теми дефицитными капроновыми колготками, которые ей когда-то подарил Вова Суворов, но получить даже такой искренний презент было до одури приятно.
Еще одним приятным фактом стало то, что Юра специально примчался к ней в Одинцово, преодолев немалое расстояние, просто чтоб вместе прогуляться по весенним улочкам. Акимов настойчиво пытался уговорить Варю на поход в какое-нибудь кафе в Москве, но она вежливо отказалась, сославшись на то, что простой прогулки будет достаточно и ей утром рано вставать.
Но Варя соврет сама себе, если не признается, что Москва стояла уже у нее поперек горла, как застрявшая рыбья кость, вызывая лишь чувство усталости и раздражения.
Они болтали обо всем на свете, просто гуляя по улице. Их голоса переплетались в прохладном весеннем воздухе, создав особую мелодию довольно дружеского общения. Они с увлечением рассказывали друг другу о студенческих годах, о веселых приключениях и о нелепых ситуациях, которые происходили с ними во время учебы в институте.
И, что удивительно, Варя совершенно не чувствовала неловкости, как это было с Вовой. С ним ей поначалу всегда приходилось тщательно подбирать каждое слово, словно она шагала по тонкому льду. Варя постоянно взвешивала все «за» и «против», мучительно уговаривая себя в правильности того, что они просто вышли прогуляться. Ее терзали бесконечные сомнения и тревоги о том, где Суворов и что он делает.
С Юрой все было совершенно иначе. В его присутствии не существовало ничего, что могло бы дать Варе повод усомниться в нем. Его искренняя улыбка, открытый, немного даже наивный взгляд и заботливые жесты вселяли абсолютное доверие. Она была уверена, что он никогда не обидит ее, всегда придет на помощь, бросив все свои дела, лишь бы поддержать в трудную минуту.
Варя с теплотой рассказывала Юре о своей студенческой жизни в общежитии в Казани, живо описывая каждую деталь. Она увлеченно делилась историями о том, как ей посчастливилось поселиться с замечательной соседкой — Мариной Архиповой. Как они учились уживаться вместе, делились секретиками, готовили на общей кухне и смеялись вечерами. Варя вспоминала, как они вместе с Мариной ходили иногда на дискотеки в ДК. Единственное, о чем она умолчала, так это о Вове — незачем грузить Акимова рассказами о том, кто впервые в жизни водил ее в кино и танцевал с ней медляк под Наутилуса.
Юра, затаив дыхание, слушал ее истории, а потом с горящими глазами и воодушевлением рассказывал о своих заграничных поездках. Он описывал, как работал за бугром, набирался опыта и писал статьи, которые сделали его достаточно уважаемым журналистом в профессиональных кругах. Его страсть к журналистике была заразительна — он так ярко описывал свои приключения, что Варя словно сама оказывалась вместе с ним в тех местах.
В его зеленых глазах загорался какой-то особый огонь, когда он говорил о своей работе. Такой же Варя каждый раз видела в карих глазах Вовы, когда тот говорил про бокс. Юра рассказывал, как брал интервью у интересных людей, как искал уникальные истории и как превращал их в захватывающие статьи. Его энтузиазм и преданность своему делу поражали Варю, заставляя через силу взглянуть на Юру под другим углом.
Про работу Варя толком ничего не могла рассказывать. Просто сдержанно ответила, что работает, как и мечтала — следователем.
Неожиданно даже для себя самой она начала жаловаться на Бокова — на его тяжелое дыхание за спиной, извечное недовольство и привычку ставить под сомнение любую мелочь. Рассказала, что он: «Просто мудак какой-то, который не видит и не ценит, сколько сил я вкладываю в работу. Я для него — просто винтик в системе, который можно заменить в любой момент».
Варя врала. И себе, и Юре. Она специально так старательно выискивала в Бокове недостатки, пытаясь поскорее выкинуть его из собственных мыслей, которые Евгений Афанасьевич, словно опытный завоеватель, оккупировал без единого выстрела. Каждое его слово, каждое движение его рук, запах — все это навязчиво преследовало ее, заставляя сердце биться чаще, чем следовало.
И чем больше Варя говорила о его недостатках, тем отчетливее понимала, что пытается убедить в этом не столько Юру, сколько себя саму.
Акимова действительно стоило поблагодарить за его искреннюю и прямолинейную честность. Его проницательный, участливый взгляд и умение говорить то, что думает, вызвали у Вари неподдельное уважение. Раньше он таким не был. Он с журналистской прямотой заявил, что обращать внимание на таких людей, как Евгений Афанасьевич, — себе дороже.
Юра выдал довольно необычное выражение: «Боков этот твой — энергетический вампир!». Варя сначала недоуменно приподняла бровь, не до конца понимая смысл этой метафоры. Но Юра, заметив ее замешательство, с готовностью пустился в объяснения. Акимов рассказал, что это человек, который буквально питается энергией других людей, высасывая из них жизненные силы своими манипуляциями и негативом.
Акимов поведал, что узнал об этом понятии во время своей командировки в Англию в прошлом году. Он вспомнил, как на одной из конференций познакомился с местным журналистом, который раскрыл ему эту психологическую тайну. Теперь, объясняя Варе суть явления, Юра активно жестикулировал, словно какой-то художник, пишущий картину.
Варя слушала его внимательно, постепенно осознавая, насколько точно это определение описывало Бокова.
Подходя к подъезду, Варя внезапно остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену и ударившись об нее лбом. Взгляд невольно устремился к силуэту возле милицейской машины. В тусклом свете уличного столба она увидела того, о ком они с Юрой только недавно говорили.
Подсвеченный силуэт Евгения Афанасьевича стоял, небрежно прислонившись к служебной машине. В уголке его рта тлела сигарета, дым от которой тонкими струйками поднимался в прохладный весенний воздух. Боков пронзительно смотрел на входную дверь подъезда, как будто ждал именно ее появления.
— Легок на помине, — едва слышно пробормотала Варя, закатив глаза.
Боков резко повернул голову. И, вероятно, мгновенно выхватив из темноты двора фигуру Вари, он выбросил недокуренную сигарету точным щелчком длинных пальцев. Окурок, описав в воздухе дугу, исчез в темноте кустов. Оторвавшись от полированной поверхности милицейского автомобиля, Евгений Афанасьевич сделал несколько стремительных шагов в их с Юрой направлении.
— До тебя, как до Кремля — хуй дозвóнишься! — его баритон прозвучал нарочито раздраженно.
Юра, похоже, почувствовав неладное, нахмурился и бросил вопросительный взгляд сначала на неожиданного гостя, прервавшего их променад, а затем на Варю. Темная бровь Акимова выразительно изогнулась, образуя идеальный вопросительный знак.
— А это кто? — Юра настороженно наклонился к Варе.
— А это начальник ее, — не дав Варе даже возможности вставить слово и объясниться, вмешался Боков. Он уверенно засунул руку во внутренний карман кожаной куртки, достал оттуда удостоверение и демонстративно предъявил его Юре, словно это должно было все объяснить. — Боков Евгений Афанасьевич. Я украду спутницу ненадолгхо?
2. е4 —
Суть гамбита Блэкмара-Димера заключалась в простом: заманить противника в ловушку, пожертвовать малым ради большего, превратить слабость в силу. Боков, появившись в ее дворе, как гром среди ясного неба, загнал в тупик, заставляя лихорадочно перебирать причины его появления. Он и защищался, и нападал одновременно.
— Юр, прости, дай мне минутку? — Варя выдавила из себя натянутую улыбку.
Ощущение тяжелых и горячих пальцев Бокова, стальными тисками сомкнувшихся на ее плече, заставило Варю на мгновение затаить дыхание. Она почувствовала, как по спине пробежался электрический разряд. Евгений Афанасьевич уверенно вел ее к милицейской машине.
Варя резко дернула плечом, сбрасывая его руку, словно прикосновения были обжигающими. Она глянула на Бокова так, словно он сделал что-то оскорбительное.
— Собирайся, — остановившись у машины, отрывисто произнес Евгений Афанасьевич.
— Что случилось? — не поняла Варя. Не понимала, что он делает тут и в такой поздний час. Не понимала, почему он позволяет себе такие фамильярности и хватает ее за плечо.
— Девочка пропала, — раздраженно выпалил он, закатывая глаза так, что стали видны белки. — В Гхорках-10, — добавил Боков, чеканя каждое слово. — Родители ее заявление написали. Странно, шо тебе не сообщили еще. Хотя теперь понятно, почему.
Варя почувствовала, как земля уходит из-под ног, а весь мир рухнул к ее пяткам тяжелым свинцовым грузом. Кровь отхлынула от лица, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот упадет. Она смотрела на Евгения Афанасьевича, широко вытаращив глаза, в которых явно прослеживался немой ужас. Смотрела на него так, словно он говорил о чем-то совершенно невероятном, о том, чего не могло произойти в действительности. В голове крутились тысячи мыслей, но ни одна из них не могла оформиться в четкую картину происходящего.
— Блядь, — недовольно промычала Варя, не стесняясь выражений. Она сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки, и бросила взгляд сначала на букет, что застыл у нее в руках, а потом на Юру, который все еще стоял в стороне, наблюдая за всем происходящим с явным недоверием. — А Алик где?
— С Реутова едет уже, — коротко ответил Боков.
— Сейчас я с молодым человеком попрощаюсь, — попросила Варя, пытаясь говорить как можно увереннее. — Цветы еще в вазу поставлю...
dxe4
Взятие пешки Евгения Афанасьевича, которую он сам самолично двинул на поле е4, было слишком показательным. Она не просто обозначила еще не ставшего официальным молодого человека — она кричала об этом, словно била в барабан на Красной площади. Варя расчетливо показывала Бокову, что у нее есть право на нормальную личную жизнь. Старательно делала вид, что Евгений Афанасьевич ей абсолютно безразличен.
— Давай-давай, — подгонял Евгений Афанасьевич, нетерпеливо постукивая пальцами по крыше машины, — в темпе вальса!
Варя развернулась к Юре. Она пыталась подобрать нужные слова, чтобы помягче сообщить ему о срочном отъезде, но язык словно прилип к небу. Пальцы нервно теребили целлофан от упаковки букета, пока она медленно приближалась к нему.
Она остановилась в шаге от Акимова, пытаясь выдавить из себя хотя бы подобие улыбки, но губы предательски дрожали.
— Юр, прости, пожалуйста, но мне нужно ехать, — Варя виновато опустила глаза, рассматривая свои старенькие кроссовки, которые уже давно требовали замены. — Там по работе... что-то случилось.
Юра понимающе кивнул. Варя глянула на него, заметив, что в его взгляде не было ни тени упрека. Его вытянутое лицо выражало искреннее сочувствие и готовность поддержать.
— Все нормально, — спокойно произнес Акимов, дернув плечами. — Если нужно — езжай, конечно.
— Спасибо, — прошептала Варя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, образовавшийся из-за чувства вины и стыда. Она привстала на цыпочки; пальцы сами слегка прикоснулись к плечу Юры, а губы благодарно коснулись его гладковыбритой щеки, оставив на ней едва заметный помадный след.
— Ути-пути, — донесся из-за спины саркастический голос Евгения Афанасьевича, в котором слышались явные нотки отвращения от наблюдения за этой слащавой картиной, — давай быстрее, а то я щас блевану.
3. Nc3 —
Появившийся на доске конь атаковал пешку на e4, ставя под сомнение уместность этого прощания, свидетелем которого стал Боков. Даже сейчас он продолжал все контролировать, так же как и его фигура контролировала поле b5, перекрывая к нему доступ черной пешке. Боков наступал на горло, пытаясь лишить Варю кислорода нормальности.
— Я еще позвоню, — Варя натянула улыбку, но она вышла настолько неестественной, вымученной, что даже слепой заметил бы всю ее фальшивость.
Бросив на Бокова такой взгляд, что, казалось, могла бы испепелить его на месте, Варя стремительно направилась к двери подъезда. Шаги были настолько показательно агрессивными, она всем видом старалась показать, что Евгений Афанасьевич бесцеремонно помешал, став третьим лишним в этой вечерней прогулке.
Дернув на себя тяжелую дверь, она вошла в подъезд.
Может, идея заменить Евгения Афанасьевича Бокова Юрой Акимовым не такая уж и плохая?