Родственная душа

Кэллен достала из духовки жаренную курицу и переложила тушенную картошку из сковороды в контейнер для еды. На кухне стоял запах специй и яблочного сока. Второе напоминало о ночной вечеринке, при мысли о которой все тело Кэллен приходило в упадок. Любезные друзья решили устроить прощальный праздник к честь отъезда Кэллен. Здесь будет уместно сравнение с поминками: все сыты, наговорились, увиделись – мероприятие для гостей, а не его виновника.

В какой момент Кэллен превратилась в человека, способного терять энергию из-за большого скопления людей вокруг? Эти мысли не давали ей покоя. Они возвращались в школьные годы, когда попытка казаться независимой и сильной чуть не свела девушку в могилу и не превратила в нравственно истерзанного человека. Саморазрушение принесло свои плоды, и, оказавшись достаточно сильной, чтобы собрать себя заново, Кэллен открыла в себе двери, которые ранее даже не замечала. Ее дух, не душа девочки, чью жизнь она сейчас проживала, а дух, бессмертный бесплотный вечный разум пробудился и проявил себя. То, что когда-то было скрыто и лишь время от времени давало о себе знать, вырвалось и ожило, словно долгий и печальный сон, который наконец закончился, а все жизни, что были до, внезапно обрели форму.

Кэллен стала сдержаннее, но страх, жуткий и невыносимый страх теперь навеки шел за ней по пятам и скалил свои острые, гнилые клыки, когда она оборачивалась в надежде, что ее ноша исчезла. Со временем Кэллен стала оборачиваться реже. Смотреть на черную удушающую субстанцию у нее не было никакого желания, но едва ли человек может чувствовать себя свободным, когда кто-то зловещий каждую секунду дышит ему в спину, а иногда даже бьет по спине железными цепями, заставляя вспоминать и падать. Падать в бездонную пустоту, из которой девушка когда-то с трудом выбралась.

Кэллен перестала думать о прошлом и огляделась вокруг. За окном появились голые ветви, которые танцевали свой печальный вальс. Они скучали по своим пышным зеленым нарядам и теплому летнему солнцу, ласкающему корни и подпитывающему почву под ногами. Признаться, Кэллен тоже скучала по солнцу. Во тьме все страхи умножались в размерах и сковывали ее движения, однако девушка наигранно не замечала никаких изменений и жила, стараясь ничем не отличаться от своих подруг. Под глазами образовались темные круги, зрачки приобрели туманный оттенок, а между бровями появились складки морщин, которые так хорошо сочетались с седыми прядями у висков.

Кэллен старалась быть обычной девушкой, которой положено радоваться во время вечеринки с друзьями, которой стоит выпить этот бокал, наполненный красной жидкостью с отвратительным запахом спирта, которой нужно смеяться и танцевать под световые прожектора клубного шара, готового взорвать голову постоянным миганием. Кэллен пыталась, но все это лишь вызывало в ней раздражение и отвергало от собственной плоти. Ее душа в такие моменты сбегала куда-то далеко, в свой мир, где она могла спрятаться среди кустов белых роз и журчащей воды, струями льющей из сердца фонтана. Ее душа покидала тело. Ее бросало в жар, глаза закрывались, хотелось безумно спать, словно девушка неделю разгружала мешки с мукой по ночам. Когда вечеринка заканчивалась, перепуганная и смущенная душа возвращалась. Силы постепенно тоже стали давать о себе знать, и Кэллен превращалась в активную и веселую девушку – полную противоположность той, которая сидела с фальшивой улыбкой прошлой ночью.

Кэллен наполнила кружку яблочным соком и вновь скорчила рожицу, вспоминая о шумной ночи. Она любила этих людей всем сердцем, но ведь можно было бы найти другой способ, чтобы проводить с ними время и оставаться в гармонии с собой. Мучить себя Кэллен более не видела смысла. Ей хотелось носить короткие ботинки, которые когда-то украшали ножки английских девушек в девятнадцатом веке. Ей хотелось держать в руке зонтик, спасаясь от палящего солнца, способного осквернить ее бледную гладкую кожу. Ей хотелось лежать на траве, держа в руках очередной роман или учебник по истории и вкушая сладкое сочное яблоко. Ей хотелось дурачиться в пруду, рождая брызги под ногами, хотелось натянуть белые гольфы с кружевными оборками на концах. Она мечтала о далеких странах, о дамских шляпках с бантиком на затылке. О печатной машинке, чтобы время от времени записывать свои глупые, до невозможности смешные мысли. Ей хотелось слушать игру на пианино, хотелось надеть длинное пышное платье, затянутое корсетом. Хотелось лицезреть картины в длинном холле темного дворца, слушать песнь ветра и вдыхать свежесть после дождя за окном. Ей нужно было видеть, чувствовать, слышать мир. Ей нужно было окружать себя искусством каждую секунду, иначе ее жизнь теряла смысл.

Кэллен хотела быть обычной, но, кажется, кто-то знатно пошутил, спутав вековые рамки времени. А может, предыдущая жизнь ее духа была куда интересней жизни нынешней. А может, жизни ее духа все были такими, и эта не была исключением? Кэллен снова перенеслась в ту ночь, пытаясь понять себя, осознать свою сущность. Она улыбалась, глядя на людей вокруг. Она их любила. Искренне, верно, всем сердцем. И она знала, что всегда будет рядом, всегда будет присматривать, чтобы они не упали, не споткнулись, пытаясь найти свой путь.

Но был ли ее путь хоть немного похож на дороги тех, в ком она нуждалась? Кэллен огляделась по сторонам, вновь улыбаясь в ответ на их обеспокоенные ее состоянием лица. В этой истории Кэллен была только наблюдателем, но ей не хотелось наблюдать вечно.

***

Мистер Дарлинг складывал чемодан в машину, нарочно громко хлопнув крышкой багажника.

– Может, все-таки останешься? Зачем тебе этот университет? У нас ведь тоже есть хорошие... Переведем тебя, а? – щенячьими глазами посмотрел на дочь.

– Папа, прошу, – Кэллен устало опустила глаза, перебирая разноцветные листья под ногами.

– Подруга! Хотела уехать не попрощавшись? – из красной машины, припаркованной рядом вышла Даяна, за ней показалась голова Лизи, а после – Антона и Максима. – Не терпится сбежать из родного места?

– Я так рада, что вы здесь, – улыбнулась Кэллен, утопая в объятиях друзей. – Спасибо, что решили проводить.

– Да ты шутишь? Как бы мы так просто отпустили тебя? – сегодня улыбка Антона выглядела фальшиво счастливой.

– Я не могу без слез на твои волосы смотреть, – наигранно протянул Денис, дотронувшись рукой до торчащего в сторону локона. – Как ты могла?

– Нашей Кэллен идет любая прическа, – осудила друга Даяна и заключила девушку в объятия. – Не падай духом, пока будешь в Петербурге.

– Никогда, – прошептала Кэллен, зная, что не сможет выполнить обещание.

– Кэллен, милая, уже пора, – миссис Дарлинг стояла у машины и постоянно отвлекалась на кривляния двойняшек на заднем сидении.

– Может, они не поедут? – с надежной обратилась Кэллен к маме, глядя на брата и сестру, качающихся из стороны в сторону.

– Страшно, – шепнула Инга Дарлинг. – Боюсь, что от дома останется один пепел.

Кэллен кивнула в ответ, попрощалась с друзьями и опустилась на заднее сиденье родительской машины, не обращая внимания на недовольство двойняшек. Подруги еще долго махали ей вслед, Кэллен ощущала жгучую тоску на сердце и печально смотрела в окно, едва сдерживая слезы.

– О чем думаешь? – Алиса ткнула брата в бок, переключая его внимание на старшую сестру.

– У вас здесь все какое-то игрушечно маленькое, да и в вещи, которые я раньше так любила, теперь, кажется, не помещаюсь, – пробормотала Кэллен, не отрываясь от окна.

Двойняшки переглянулись, обменялись улыбками и продолжили заниматься своим делом, мысли старшей сестры выглядели для них скучными и непонятными. А тем временем, Кэллен все продолжала думать. Ее мысли уходили вдаль и образовывали черные тяжелые тучи.

Человеческая жизнь время от времени заставляла Кэллен задыхаться в этом бесконечном течении времени. Кэллен смотрела на себя со стороны и видела длинный шлейф эмоций, моментов, которые когда-то были так важны для нее, так любимы. Этот шлейф тянулся по пятам, ему словно не было ни конца, ни края. Он рассказывал о событиях минувших дней, о людях, которые оставили в сердце девушки незаваленные ямы, хоть и пробыли рядом совсем недолго.

Иногда Кэллен казалось, что она бьется в закрытую дверь. Она не знала, как можно не задумываться об этом настоящем, что есть, о том времени, которое ограничивает нас. Она чувствовала золотую клетку вокруг себя: она не могла вернуться назад, не могла снова коснуться рук, которые любила обнимать, не могла снова улыбнуться тем, кто когда-то был так важен и нужен. Кэллен билась об стены: не могла заглянуть в будущее, не могла узнать, что там, впереди. Девушка навечно застряла в этих моментах, которые сменяли друг друга как фотопленка из старой пыльной камеры.

Вся жизнь казалось ей закрытым пространством, где она была главным клаустрофобом. И самое жуткое, самое страшное, что уже много лет сидело поперек горла, – Кэллен ловила каждый этот момент.

Сейчас ее брат и сестра уткнулись в экраны планшета и увлеченно играли в какую-то игру,
ее отец смотрел на дорогу, управляя их семейной машиной, мама Кэллен поглядывала в окно, девушка ощущала ее тоску и грусть из-за своего отъезда. Друзья Кэллен сейчас, возможно, были вместе или проводили время каждый по-своему, но все они были в ее жизни, и этого выглядело достаточно для счастья.

Кэллен ценила все мгновения, но ее сердце продолжало разбиваться каждую секунду. Какой сильной она должна была быть, чтобы храбро оставлять все то, что любила, позади? Осознание, что рано или поздно эти части навечно сгинут куда-то во мрак, где девушка никогда не сможет их найти, сколько бы не копалась в пепле, давило ей на голову, сдавливало душу, разрушало разум.

Кэллен не могла смириться с тем, что когда-то ей придется стать свидетелем того, как ее собственный мир начнет рушиться на глазах.
Наверное, единственной мечтой Кэллен была бы возможность никогда не застать это крушение, не увидеть, как людей, которых она любила, забирает сырая земля, покрывая их безжизненные тела рыхлым песком. Кэллен не хотела видеть, как их новый дом поливает холодный мерзкий дождь, как на ограде слезает краска, как их обитель порастает сорняками и заполняется паразитами. Она не хотела застать даже свое собственное падение, потому что жизнь – она обволакивала и заставляла цепляться за последнее. Кэллен не хотела ни того, ни другого.

Девушка металась из стороны в сторону, понимая, что ее сокровенным желаниям никогда не суждено сбыться, и просто жила с этим. С этой болью, с этим страхом, с этой жаждой любви и чувством одиночества, оглядываясь назад и одновременно забегая далеко вперед. Кэллен там, где когда-то уже была, и там, где еще только будет. Она всегда блуждала между этими коридорами, которые не выходили на свет, и лишь иногда возвращалась в момент. Возвращалась, чтобы напомнить себе, что он – лишь секунда, подаренная людям смеха ради.

– Кэллен, аэропорт, – слова мамы прозвучали как гром среди ясного неба.

Девушка посмотрела в окно, словно не поверив собственным ушам. Вот так, час в пути пронесся, словно это были какие-то незначительные минуты.

***

Студенческий дом Кэллен вызывал в девушке отвращение, хотя и выглядел милым. Кэллен снимала квартиру рядом со станцией метро. Район ее вполне устраивал: около сорока минут до центра города, близость магазинов и спортивного зала. Иногда здесь происходили странные ситуации. Пару раз Кэллен натыкалась на компанию жутких людей, стоящих в проходе между продуктовыми. Обычно эти люди носили рваную и грязную одежду, у них были сальные волосы и гнилые зубы. Кэллен знала, что эти люди собираются здесь поздно ночью, чтобы забрать просроченные продукты из магазина за бесплатно. Иногда Кэллен натыкалась на мужчин, которые продавали оружие на лавочке во дворе. Такие ситуации случались не так часто, но наводили на определенные выводы.

Квартира Кэллен была небольшой: маленький коридор с зеркалом и квадратным столом, на котором девушка гладила одежду, ванная комната, в которой местами отходили обои, солнечная кухня еще меньше, чем ванная, и уютная комната с белым ламинатом, черно-белыми фотообоями Нью-Йорка на стене, деревянной кроватью, большим шкафом из белого дерева, у которого вечно отваливались дверцы, картой мира на стене, фотографиями, гирляндой. Письменным столом из того же белого дерева, серым ковром, двумя длинными полками с книгами и белым пушистым пледом на постели.

Здесь, в воздухе всегда стояло одиночество, от которого было невозможно избавиться, невозможно смыть, как въевшуюся в кожу грязь.