Исповедь

"Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!"

  Уильям Шекспир "Буря"  

Я никогда раньше не исповедовалась. Странно сидеть в этой тесной кабинке из тёмного дерева и разглядывать сквозь мелкую решетку чьё-то лицо, раздробленное тенями и светом на мозаику. Странно слушать чьё-то ровное дыхание.

Сейчас я делаю самое важное откровение в своей жизни. И единственный человек, готовый меня выслушать, находится по ту сторону моего монолога. Я его не вижу.

Но это ничего. Главное, что вы меня слушаете. У меня много слов. Они копились годами и сейчас прольются на вас.

Работа священников — осенять своим терпением и вниманием. Работа людей —быть ведомыми. Проблема в том, что ни священники, ни простые люди не знают толком куда идти.

Наверное, поэтому мы так много выдумываем и ищем утешения в бесконечных монологах.

Разочарование — первый толчок для исповеди.

***

Мое имя Аннет Лерой. Я одеваюсь, как вдова миллионера, и крашу глаза, как шлюха.
Немного играю на фортепьяно. Курю и кашляю. Запиваю кашель коньяком.Люблю гладить белые рубашки. У меня их двадцать три и я никогда их не надевала. Еще у меня есть кошка.

Вообще это не совсем первая исповедь. Я пыталась сделать это лет пять назад, и была такая же кабинка, а сквозь узорчатую перегородку виднелся священник.

Помню, как начала говорить, щепетильно подбирая слова и сбиваясь. Вставляла дурацкие шуточки и не знала вообще, зачем я сюда пришла... Священник терпеливо дышал: сначала ровно и медленно, потом с  присвистом... В итоге я созрела и начала говорить. И проговорила так целых полчаса, пока не поняла, что странные хрипы прекратились.

Чуть позже выяснилось, что человек за перегородкой не дышал.

Моя первая исповедь с треском провалилась, потому что священник умер.

Забавно, да?  Я нелепо стояла посреди церкви с застрявшими в горле словами, пока вокруг сновали люди, и разносились всполошенные крики. Никто не обращал внимания на вдову миллионера...

И только попробуйте сейчас сдохнуть. Я найду вас на том свете, и вы дослушаете до конца.

***

Этот случай со священником сыграл решающую роль.

Я никогда не жила с наивным убеждением, что кому-то есть до меня дело, но все же... священник... это его работа. Он должен наградить меня своим терпением и вниманием. Я этого хотела больше, чем выговориться. Он не имел права умирать.

Глядя на утекающие своды церкви, я чувствовала себя странно.

Неужели это знак свыше? Неужели никто не хочет меня послушать?

***

Но сменим тему. Начало ищут в детстве. Давайте попробуем.

Мы бываем чертовски забавными в детстве. Можно укутаться в занавески и бродить в таком виде по коридорам. Никто не скажет, что мы нелепы. Мы изрекаем странные мысли и верим в абсурдные вещи. Всех это радует. Идет парад нескончаемого умиления.

Но если ваши причуды переходят во взрослую жизнь, уже никто не называет их милым набором странностей. 

Вам говорят, что вы - сумасшедший. Что вы - просто больной.

Но и в детстве у меня особо странностей не было. Они пришли позже.

Вы будете первым человеком, который узнает об этих милых чудачествах, которые появились лет в восемнадцать.

Я любила зайти в телефонную будку и набрать чей-нибудь номер. Медленно сползала на пол, растягивая телефонный провод, и слушала гудки. Когда отвечали, я не здоровалась и не представлялась. Сразу начинала говорить.

– ...пока не похолодает, я буду думать, что моя жизнь погублена во цвете лет. Что вы знаете о холоде? А об осени? Вы, наверное, любите лето. Как и многие другие, у которых портится настроение при виде пасмурного неба. Мне всегда грустно летом. Я ненавижу его. От жары задыхаюсь, от солнца слепну. На меня смотрят как на распоследнюю идиотку и крутят пальцем у виска. Да, конечно. Только дураки не любят лето.
А недавно подумалось, мир создан, чтобы быть разрушенным. Это ведь так закономерно. Это заложено в людской природе. Наша жизнедеятельность не способна привести к каким-то иным результатам. Все, что мы создаем, ведет к уничтожению. Косвенно, разумеется. А если нет, то, как бы то ни было, наш крошечный процент созидания нисколько не компенсирует ту чудовищную долю разрушения, которую мы после себя оставляем. Совершенно логично, что все должно разнестись в клочья. Это не страшно. Так запланировано. Можно только оттягивать время и передавать дар разрушения  следующим поколениям...

Многие спрашивали «Алло? Алло? Вы кто?», потом бросали трубки. А я продолжала сидеть на полу, небрежно закинув ноги на стену телефонной будки, и говорила, говорила, улетая в бесконечную пустоту гудков, вплетающихся в поток моих мыслей...

Это были даже не откровения. Скорее просто бред, который я несла, чтобы размяться. И все равно слушали меня или нет... Странное развлечение для убийства времени.

Правда, один раз,  удалось довести до конца. Трубку взял какой-то мужчина. Он сказал только: «Слушаю». И с тех пор не раздалось ни звука. В тот момент я чувствовала с безучастностью и пьяной радостью, что оказывается кому-то интересны размышления незнакомки из телефонной будки. Изо рта лился бред, я хрипло смеялась, запрокинув голову, курила, осуждала, обличала, возвышала...

Внимание — бесценная вещь, дающее вам власть. И слова вдруг обретают силу.

- Наверное, это все. Спасибо.

И прежде чем его мерное дыхание прервалось, и он что-то сказал, я повесила трубку.

Вот это и есть настоящее начало.

***

Не думаю, что мои монологи для телефонных гудков были чем-то странным. Нисколько.
Что еще я делала? Покупала еду и  не только. Мне доставляло удовольствие прийти в супермаркет и набить тележку доверху самыми разными вещами. От памперсов до блоков с сигаретами.

Когда я с привычным для меня выражением отрешенности на лице катила свою тележку к кассе, на меня смотрели с легким ужасом. Такую гору надо было еще унести!

Придя домой, я с превеликой любовью и тщательностью раскладывала эти вещи. Мой холодильник ломился от скоропортящихся деликатесов, и  впоследствии приходилось их выбрасывать. Я освобождала место, чтобы закупить еще больше еды.

Вам ведь не нужно пояснять. Совершенно ясно, что одна я столько никогда не съем. И мне некому менять памперс. Некому отдать крем для бритья.

А вот сигареты уходили быстро. Для дыма в моей жизни всегда было место.

И, что огорчало больше всего, это делалось для других. Забивать холодильник, сокращая невыносимое пустое пространство, создавать иллюзию... это стало моим вторым увлечением после разговоров с незнакомцами.

Мне нравилось создавать впечатление, что меня где-то ждут. Поражать и раздражать продавщиц. Хорошая публика. А я — дерьмовая актриса.

***

К своему третьему увлечению я пришла не сразу. Но смерть священника во время первой исповеди натолкнула на мысль: что если я буду слушать других?
Тысяча секретов и тайн, душераздирающих мук и искренних слез проливается в этих темных, скрытых от мира кабинках.

Я хотела оказаться по ту сторону узорчатой перегородки. Что может быть интереснее, чем сунуть свой нос в чужую жизнь?

Итак, я стала слушать исповеди. Они думали, что там сидит служитель господа. Они думали, что момент свят, потому что и Бог их возможно слышит.
Но это была всего лишь я - одетая с похоронным шиком девушка, чья кожа начинает постепенно увядать.

Наверное, стоит пояснить, как я туда попадала, и куда девался настоящий священник. Все предельно просто. Я ухаживала за престарелыми людьми, это было моей работой. Старому склерознику я делала уколы и подсыпала ему снотворное в чай.

— Это нормально, — объясняла я ему позже. — У лекарства есть побочный эффект.

Те несколько часов, что он спал, я читала его расписание и ждала. Иногда было все равно, должен ли он нести службу или нет: я просто забиралась в уютную тесноту исповедальни, и временами попадались и незапланированные грешники.

Священник был так плох, что и сам не помнил , кто должен был прийти...
В те дни я получала уникальный шанс преступить грань приватности. В этом скрывалось извращенное удовольствие.

Это была маленькая церковь на краю города, и казусы не случались. Меня ни разу не ловили. Да и публика была соответствующая. Измученные женщины, их мнительные дочери, поддающиеся искушениям и сами же себя за это ненавидящие... Изредка приходили мужчины, жалующиеся на упущенные шансы и плохой сон.

Священник в некотором роде, как врач. Ему приходится слушать не только о грехах, но и обо всех подробностях их здоровья. В конце концов, многие несчастья люди напрямую связывают с плохим самочувствием и наоборот.

Я была создана для профессии лжесвященника. Мой голос невообразимо менялся от старческого хрипа до прокуренного баса. Как я гордилась собой в этот момент. Но эти простые люди были неблагодарной публикой. Они хотели внимания к себе. Зато я была в те минуты поистине великолепной актрисой.

Но один раз мне попался не совсем обычный грешник. Он разительно отличался от публики пришибленных домохозяек.

Лица я не видела. Но откуда-то знала его низкий, хрипловатый голос, в котором сквозила искушенность и интеллект.

Он говорил о том, как бывает обманчива внешняя сторона. О людской поверхностности. О чем-то еще. Это было что-то абстрактное, но наболевшее. Он не думал жаловаться или делать какие-то позорные признания, не вписывающиеся в рамки общепринятой морали. 

Просто рассуждения. Рассеянные, случайно оброненные. Иной раз создавалось впечатление, будто он сам не отдает себе отчета, где находится. Ему просто хотелось выговориться, очистить себя от скверны собственных мыслей. Разве есть для этого место лучше, чем церковь?

И это так мне знакомо... Пространные монологи, манера констатировать невеселые факты...

Мы были похожи. Мы пришли с одной стороны Луны. С темной.

Я уже любила его. Это такой же человек, как и я: с жуткой, сосущей пустотой в груди, которая растет с годами, и кто знает, откуда она пришла. Но она не давала нормально жить.

Только в отличие от меня он был какой-то публичной персоной. Всегда на виду. Любим миллионами. Никто не хочет оставлять его в покое...

— Чтобы понять, что ты первый, по Конфуцию, надо получить плевок в спину. Я — не особо красивый и не особо талантливый, — мягко струился его голос мне навстречу. — Но у меня заплеванная спина. А это значит, что позади меня вереница неудачников. И мне скучно от этого.

Я еле дышала. Знал ли этот человек, кто я на самом деле? Нет.
Сотни раз нет. У меня горели щеки, а пальцы нервно сжимали кружево платья. хотелось и слушать его дальше, и одновременно снять маску.

А он все говорил, перескакивая с одной темы на другую. В тот час прозвучало много мыслей.

...Смерть – это явно отпуск без содержания...
...Одиночество - всего лишь твое отражение...

Мы — просто хаотичные частицы, несемся куда-то, врезаемся, разлетаемся в клочья. ...И с нами нет ни Бога, ни Дьявола. Нет и причинно-следственных связей. Ничто не отдает таким одиночеством, как осознание, что Бога не было. Это ты его создал, а не он тебя.

Может, эти истины были банальны. Но в тот момент они звучали особенно проникновенно. Это стало настоящим таинством...

— Хорошее слово — голод, — продолжал он. — Прекрасно описывает сущность любого из нас. Человек — просто комок тупого вожделения, давно разучившийся видеть границы. Он лишь хочет большего. Больше еды, больше денег, больше внимания... — последнее больно царапнуло мой слух. — Мы — извечные потребители, тунеядцы во вселенной, которым отдали на съедение прекрасную планету. И мы обжираем ее со всех сторон, потому что это единственный способ выживания, который нам известен. Было бы здорово и символично, если бы Земля по форме напоминала огрызок яблока, вокруг которого обвились несколько жирных ненасытных гусениц. Когда мы съедим эту планету, то начнем жрать друг друга. Потому что мы голодны.

Он замолчал, и мне показалось, что я вижу, как он облизывает нервные пересохшие губы.

Его легкий смех.

— Скажите мне хоть что-нибудь. Докажите, что если не Бог, то хотя бы вы... Хотя бы вы здесь.

Повисла нервная пауза. Я не хотела смотреть сквозь перегородку, чтобы увидеть его черты. Мне было стыдно поднять глаза. Я сидела укутанная в шаль почти до самых глаз, и он так и не знал моего лица... А может тоже не смотрел...

Наконец, я решилась.

— Это лучше, чем говорить в пустоту телефонных гудков.

Возникла новая пауза. Осмысление.

— Священник-женщина? — с насмешкой поинтересовался он.

— Это мое хобби.

— Как и звонить незнакомцам, и рассказывать о теории неминуемого разрушения?

Я остолбенела. Такого поворота событий я не ожидала. Вот уж не думала, что тот мужчина, когда-то взявший трубку и выслушавший мой почти что наркотический бред, окажется здесь. И теперь будет уже его очередь говорить.

— Так это были вы, — бесцветным голосом вымолвила я.

— Занятно. Иногда кажется, что весь смысл жизни сводится к тому, чтобы мужчина встретил женщину, и их бесцельные метания наконец-то закончились. Но мы ведь сложнее устроены, не так ли?

— Два одиноких человека — это не романтично, — отозвалась я.

— Верно.

Повисла новая пауза, и она показалась  бесконечной.
Чтобы прервать ее пришлось выйти из какого-то транса.

— Послушайте, вы, — начала я:— Что же, по-вашему, жизнь, если вкус ко всему теряется в одно мгновение, а ведь в ощущениях заключен главный смысл...

— Тут вы правы, — заметил он. — Разочарованные люди уже ничего не чувствуют, они наполовину мертвые. А жизнь... Наверное, это шанс. Шанс все равно что-то попробовать. Что бы то ни было.

Прошла минута и он сказал:

— И глупо его растрачивать попусту. Постарайтесь хотя бы насолить другим.

Послышался шорох, легкий стук, и он вышел прочь.

Некоторое время я сидела ошарашенная, не в силах разжать пальцы и выпустить липкое кружево. Не в силах вообще сойти с места.

Только спустя десять долгих минут я медленно вышла из церкви и увидела, как чья-то фигура вдали садится в машину и уезжает. Вот и все.

Если жизнь это шанс... То, что же мы такого натворили до нее, раз нам его любезно предоставили? Наверное, что-то не очень хорошее. А может, это говорит лишь о том, что другой формы существования нам неизвестно. Посему мы цепляемся за эту единственную возможность — просто дышать осенним воздухом. И вдруг потом будет что-то еще.

 Вдруг мы встретимся вновь?

***

Я не стала искать его специально. Знала, что  он — недосягаемая звезда. Этот человек принадлежал мне только в момент своего откровения, в миг слабости и угнетенности.
Мое отношение к нему почти сразу превратилось в вожделеющую слепоту. Ничего я не хотела, как узнать его больше.

В течение жизни приходится сталкиваться с такими странными, необъяснимыми мгновениями. На их мимолетное присутствие душа откликается мелодичным перезвоном неведомых клавиш.

И ты оживаешь. Ты хочешь, чтобы эти невидимые пальцы вернулись и сыграли эту мелодию до конца. Лишь бы впитать каждую ноту, каждый дрожащий звук, заставляющий комок солнечного сплетения трепетать в слепящих чувствах... Это приближение к безмолвной святыне, от которой тебя оторвали в тот день, когда ты с криком пришел в этот мир, и первый вдох жизни отдался в легких болезненным перезвоном...

Вот о чем я говорю. Всю свою жизнь ты гоняешься за призраками этого странного чувства, пытаясь собрать воедино дрожащие зыбкие осколки и понять какую-то самую важную истину. Ты хочешь приблизиться к таинству жизни, смерти и познать абсолютную целостность.

Может, это и есть любовь?

***

Отрочество — время интриг и тайн. Все внезапно становится дозволено, ибо в запретах - источник познания.

Появляется океан неведомых ощущений, зовущих в свою мутную пропасть. И почти все слепо кидаются в него, не замечая ни себя, ни мира вокруг.

Это время, когда нам предлагают яблоко добра и зла. Все зависит оттого, как много ты захочешь съесть. Готов ли сгрызть до самого черенка, проглотив даже семечки? Или же хватит одного куска, который застрянет комом в еще детском горлышке?

Я имела глупость влюбиться в пятнадцать лет, и об этом первом чувстве я могу сказать только одно: это самое жуткое, что может произойти с человеком. Тебя словно берут и макают в воду и держат твою голову, чтобы ты не сделал вдох.

Приходит чудовищная ломка. Каждое слово звучит как приговор. Свет ужасен, а мир невыносим. Я рассказала бы о бессонных ночах, когда смотришь в хаотичную пляску зимней вьюги и понимаешь, что, оказывается, между вами двумя лежат целые миры. О том, как ломит в переносице, когда боль достигает своего апогея. Ненужные чувства засыхают и превращаются в похоронный венок.И нет никакого аромата любви в весеннем воздухе, как и сердечек вокруг вашей головы.

Все это — глупое самовнушение. На самом деле мир вокруг такой же, каким был вчера, и нет ничего ужаснее знания , что ты пытаешься разбить лбом гранитную стену.

Что было после того, как один человек разрушил мой мир? Да ничего особенного. Появились другие мужчины, и даже такие, как я, были когда-то счастливы. Но в первый момент что-то случайно треснуло, и я до сих пор чувствую тонкую сеть надломов.

Может, я обыкновенная маразматичка, которая все еще ждет вознаграждения за свои прошлые страдания? Но надо признать, что потом я никогда не испытывала этого чувства снова, хотя была со многими.

До того момента, пока он не пришел в эту церковь.

***

Наверное, вам тоскливо об этом слушать.

Как бы то ни было, я решила последовать совету этого незнакомца, чей остывший голос пробрался в мою голову.

«Жизнь – это шанс. И глупо его растрачивать попусту. Постарайтесь хотя бы насолить другим».

Последняя фраза определила мое следующее увлечение.

***

Не то что бы я и впрямь была мизантропом... Совсем нет. Мне было скучно. А от скуки творятся самые жуткие преступления.

Хотелось заняться чем-то, кроме того, чтобы втыкать шприцы в сморщенную старую кожу.

Я решила, что мне нужно больше общения. И налаживать внешние контакты я стала своеобразно.

Все начиналось с того, что я выбирала человека. Определенных предпочтений не было. Это мог быть кто угодно. Некоторых я случайно встречала на своем пути, других знала уже давно... Я начинала за ними следить.

Спустя какое-то время шла в цветочный магазин и просила составить самый роскошный букет на свете. Часто сама участвовала в подборе цветов и декоративных элементов. Мне вручали огромный веник, достойный любой принцессы. Или принца.

Самое важное  - это открытка. В противоположность роскошному букету - самая простая. Крошеный картонный квадратик нежного цвета, на котором красивым почерком выводила какие-нибудь пространные слова:

«Если тебе бывает больно, затуши свои чувства сигаретой».

«Если бы мы напились вместе, то обязательно переспали бы».

«Ты во многом плод моего воображения».

И так далее...

Я писала ерунду и хихикала, но иногда, вспоминая того грустного человека с горьким, песочным голосом, я проливала и толику своих мыслей.

По справочнику или слежкой я узнавала, где проживает моя жертва, и отправляла букет.

В течение полугода шестьдесят мужчин и женщин получили самые красивые цветы на свете и невнятную записку к ним. Шестьдесят мужчин и женщин недоумевали и качали головами. Из них сорок пять строили напрасные иллюзии. Тридцать семь смотрели на эти цветы каждый день, подперев голову и гадая. Восемь человек подумали, что кто-то ошибся адресом. Двое выкинули цветы сразу же после получения. Один передарил букет своей девушке. Семеро засушили их и сделали гербарий. Двадцать опрашивали всех знакомых. Пятнадцать разругались со своими вторыми половинками. Девятерых женщин заподозрили в неверности. Для одной этот букет стал последней каплей, и её муж с ней развелся. Двенадцать подумали, что им ответили взаимностью и побежали признаваться в любви. Восемь из них были опозорены. Но у четверых благодаря этому сложилась личная жизнь.

Вот это была моя статистика. Даже не верится, что из-за какого-то букета жизнь стольких людей на какое-то время просто встала с ног на голову. Даже не верилось, виной скольких ссор была я — скучающая бездельница.

Я следила за каждым из них и все записывала. Это пришлось мне по душе.

С другой стороны  это была всего лишь отчаянная попытка стать ближе к человеку, который меня не знает и даже не хочет знать.

***

Так я и жила в мире своих странных развлечений и тотальной изоляции. В некотором роде меня можно было назвать сумасшедшей. И кроме моей привязанности к тому безымянному мужчине я больше ничего не считала важным.

До поры до времени.

Все началось со звонка в дверь. Недоумевая, кто это может быть, я бездумно распахнула, даже не удосужившись посмотреть в глазок.

Каково же было мое удивление, когда прямо в лицо уткнулся огромный благоухающий букет белых роз. Некоторое время я видела только эти тяжелые снежные головки. Хотелось  зарыться в них носом... Мгновение спустя за этим букетом проступил мальчик-посыльный из цветочного магазина. Я знала, что он выполняет все мои заказы. Но не думала, что придет когда-нибудь ко мне.

— Добрый день, — бодро произнес он.— Получите ваш букет!

— Какой букет? — медленно произнесла я, хотя уже было очевидно какой.

Почему букет мне? Что это? Откуда? Мозги еле ворочались. Я на автомате расписалась, вручила чаевые и в результате осталась стоять посреди подъезда с охапкой белых роз.

Я держала их, как ребенка, а в глазах все плыло. Что-то в этом было неправильно.
Я захлопнула дверь и метнулась к столу. Обычно, я посылаю букеты. Кто мог захотеть послать его мне? Такого человека просто нет.

Я бросила цветы на стол и уселась рядом. Они были живыми... Это оказывается такое странное ощущение... получить букет...

Дрожащими руками я ощупала тяжелые, белые головки. И... вот оно! Картонный прямоугольник. Прежде чем я поднесла его к глазам, передо мной промчалась вся жизнь.

«Ты знаешь правила игры...» — все, что было написано.

Мои глаза округлились.

Правила? Так я развлекаюсь не одна?

***

Позже я пришла к выводу, что кто-то знает о моем секрете. И кому-то это очень интересно. Настолько интересно, что он сам решил поиграть.
Этот букет нес в себе особый смысл.

Следующая неделя прошла в тумане. Я постоянно возвращалась к этим розам, которые уже завяли, но я все равно держала их в вазе, как напоминание о том, что мои действия получают отклик из внешнего мира.

С какой-то стороны я всегда отдавала отчет, что такие странные подарки из ниоткуда могут породить массу ложных иллюзий и переживаний, но испытать на своей шкуре мне это довелось в первый раз.

Я ждала. Должно быть продолжение. Такие вещи начинают новую запутанную цепочку каких-то перемен, они не могут просто повиснуть в пустоте. Как мне казалось, это было знаком. Возможно даже приглашением.

Поэтому я вглядывалась в каждый новый день в поисках таинственного отправителя. Иногда... особенно в полусне передо мной вставали странные картины, и я фантазировала, что этот человек — тот самый мужчина с исповеди. По которому я так скучала, которого я слепо искала через мир сновидений...

***

— Здесь свободно? — раздалось над моей головой.

Я медленно приподняла голову и подслеповато сощурилась, глядя на человека, который застыл рядом с моей скамейкой.

...Это солнце было слишком ослепительным для сентября...

В первый момент показалось, что ко мне спустилось существо из другого мира. Его лицо растворилось в свете, а волосы сияли, наполненные солнечными лучами. Передо мной застыл высокий мужчина в ослепительно белом плаще, развевающимся на ветру.

Я никогда не видела таких длинных волос... Почти белые...

Широко расставленные бледно-зеленые глаза уподобили его змее. Это выглядело и прекрасно и пугающе одновременно.

Я разглядывала его, как видение, слегка приоткрыв рот и даже не обращая внимания на вопрос. Воистину, он был экзотичен.

— Я думаю, что будет лучше, если я присяду, — с легкой усмешкой ответил он на свой же вопрос.

Я пожала плечами и почувствовала себе уродливой по сравнению с этим слепящим, хрустальным созданием. Хмуро затянувшись, я отвернулась, делая вид, что смотрю на аллею.

— Ваше имя Аннет, не так ли? — поинтересовался он вполголоса.

Я обернулась, отметив, что он вальяжно развалился на скамейке, светясь при этом чудовищной красотой.

— Это я.

— Бальтазар, — мягко представился он, продолжая ослеплять прохожих.

— Хорошо, — непонятно к чему согласилась я.

— Вы неразговорчивы, — отметил он.

— Скажите, как я должна себя вести.

— А вам все равно?

— Я не знаю сейчас, чего от меня хотят.

— А сами знали, чего хотели от тех шестидесяти человек?

Я почувствовала, будто на меня что-то обрушилось.

— Что? — переспросила я.

— Вам понравились белые розы?

Он был так коварен и проникновенен в этот миг... Я не могла просто встать и уйти.

— Значит, вы их прислали.

— Вы не настолько аутичны, как я представлял, — заметил Бальтазар. — Так что... добро пожаловать.

— Куда? — глухо поинтересовалась я, продолжая давиться своим дымом.

— Так и знал, что вы понятия не имеете, что делаете, —  он рассмеялся, слегка откинув голову, чтобы солнце позолотило его идеальный профиль. — Знаете, посылать цветы неизвестным людям — одно из правил нашего кодекса. Когда мы хотим, чтобы кто-то вступил в наши ряды... мы, представьте себе, покупаем шикарный букет, и отсылаем. А дальше наблюдаем. Если у вас достаточно терпения, то мы раскрываем все карты.

— И что еще за сообщество у вас? — поинтересовалась я, пытаясь не выдать своей заинтересованности.

Бальтазар впервые наклонился ко мне, и его лучезарная внешность заставила меня невольно скорчиться от непонятной боли. Глядя в эти странные змеиные глаза, показалось, будто я смотрю в зеркальный коридор.

— Это просто клуб... скучающих. Тех, кому надоела общепринятая мораль, и они решили создать свою собственную. Мы переворачиваем общество... Постепенно втягиваем в свои ряды все больше и больше людей, ведь рано или поздно все становятся одинокими. Рука появляется тогда, когда в ней больше всего нуждаются. Мы — новые герои. Антигерои. Пройдет время, и большинство примкнет к нам. И тогда мы создадим мир, где все разрешено. Мы позволим расцвести всем мыслимым порокам, потому что только так мы сможем их искоренить. Границы дозволенного и недозволенного стираются , когда тебе уже все равно. И чем больше таких людей с нами, тем быстрее мы достигнем своей цели.

— Это секта? — поинтересовалась я.

— Это шанс. Стать свободным от всего, что вас тяготит, — на полном серьезе сказал он. — Современные ценности все ведут к тому, что люди, уставшие от марафонских забегов и бесконечных соревнований за успех и лидерство, просто сходят с дистанции. Время духовности прошло. Время материальности тоже отживает свой век. Следующий этап за нами.

— Пассивное развращение? Новый декаданс? Ну, тогда вы не оригинальны. Все это уже было.

— Осуждаете? — спросил он и едва улыбнулся уголками губ.

— Это звучит так пространно. Я не понимаю, чего хотят от меня, и чем вы занимаетесь.

— Мы живем. И делаем, что хотим. И к тому же,— он слегка понизил голос. – Вы получите ключи от всех дверей. Никогда не хотелось посмотреть, на то, что скрыто? Послушать чужие разговоры? Или посмотреть, как люди занимаются сексом? А может даже найти тех, кого вы когда-то потеряли?

Он говорил так, что я ему верила. Передо мной вспыхнул свет и я почувствовала, что разлетаюсь.

Вспомнился тот горький, крошащийся голос на исповеди: «Скажите мне хоть что-нибудь. Докажите, что если не бог, то хотя бы вы... Хотя бы вы здесь...»

Я узнаю, кто он...
Я узнаю, где он...

Бальтазар как будто определил мое слабое место. Любовь к наблюдению, болезненное пристрастие быть частью чужого откровения...

— Вы странным образом угадали нашу политику, когда стали развлекаться, высылая розы кому попало... Поэтому мы вас заметили.

Он светился и трепетал, а вокруг нас пронесся вихрь из розовых лепестков.

— Вы — человек? — как в полусне спросила я.

— Как вам будет угодно...

Перед глазами появился слепящий провал в бездонную белизну.

— Я знаю, что вы согласитесь, — внезапно мир вернулся на свои места. Бальтазар доверительно склонил ко мне голову и ласково произнес: — Вы ведь такая же, как мы.

— И что мне придется делать? — поинтересовалась я, чувствуя, что слабею, а веки неумолимо закрываются.

— Слушать и наблюдать, — вкрадчиво шепнул он.— А потом посылать розы...

С этими словами он запечатал на губах легкий поцелуй, и это было своего рода заключением контракта.

***

С тех пор моя жизнь круто поменялась. Бальтазар, потусторонний проводник, показал целый мир, доселе скрытый от глаз.

Тысячи людей состояли в этом безымянном сообществе. Кто-то из них очень напоминал меня: одиночки с набором странностей, обрубившие почти все контакты с внешним миром.

Были и другие. Известные, успешные люди, которые улыбались нам с телеэкранов, а дома нюхали кокаин, разбавляя тем самым свое разочарование и усталость.

И третьи. Отвергнутые. Осужденные обществом и законом. Те, кого наградили презрением и плевками.

Все эти люди, несмотря на разные судьбы и пути, в конечном итоге сходились здесь, под дланью Бальтазара. Он ненавязчиво бродил среди них, мило улыбался, пил за здоровье, но становилось ясно, что он и только он — средоточие этого парада оскорбленных и отверженных, остывших и пресытившихся, брошенных и нелюбимых.

Бальтазар появлялся из ниоткуда и также странно исчезал. Был на короткой ноге со всеми и при этом — от всех далек. Он наблюдал, загадочно улыбался и был попросту непостижим.

Мой первый день... Я так его боялась. Но он держал меня за руку и награждал мягкими, вишневыми поцелуями, обещая, что все пройдет, как по маслу.

Он ввёл меня в это общество, и никто не высказал неудовольствия или равнодушия. Меня приветствовали, как равную. Ко мне проявляли интерес. К концу вечера я чувствовала его присутствие все меньше и меньше, ведь я была принята на этом бале уродов. И стала вдруг к месту.

Но теперь все по-другому. Мне понравился тот мир, правда.

Там все становилось с ног на голову. И уродами уже были те, кто оставались за нашими кругом. А раз нас становилось все больше и больше, то это нельзя назвать ненормальным. Когда большинство начинает сходить с ума... наверное, это эволюция.

Наши собрания часто проходили в дорогих ресторанах. Мы снимали целый зал, где веселились до утра. Иногда встречались на дому у кого-нибудь из наших состоятельных членов. Как правило, это были огромные особняки с лабиринтом спален и зеркал.

Вина лились рекой. Разговоры не смолкали.

Удивительно, казалось бы, при таком раскладе вещей, мы уже не имели права называться одинокими и ненормальными. Но это было не так. После каждого торжества наступало утро, и солнце пронзало наши тела подобно мечу. И каждому приходилось возвращаться к своему больному эго, медленно и верно пробуждаясь от заклинания Бальтазара.

Наши встречи похожи на гипноз. Мы были счастливы и от других людей отличались лишь темами наших разговоров. Но после... Иногда что-то внутри нас даже усугублялось, и нужно было обязательно запереться в своем доме, чтобы пережить минуты утреннего опустошения.

Совершенно ясно, что тысяча с лишним разделялась на группы. При желании я могла присоединиться к любой, и никто бы меня не оттолкнул. Но у меня уже сформировался свой круг.

Нас было пятеро. Брат и сестра, которые были влюблены друг в друга и сбежали из родного городка, чтобы жить по своим принципам...

Пожилая дама, отравившая пятерых мужей, и, как я поняла, Бальтазар покрывал ее от закона.

Один художник, рисовавший страшные, анатомические картины и смотревший на всех голодным взглядом каннибала.

И я.

У каждого в этом обществе была своя трагедия и кольцо бесконечно повторяющихся ошибок. Каждый из нас был слаб, и что радовало больше всего, никто не заставлял быть сильным. Никто не упрекал. Никто не принуждал.

Что до Бальтазара, то он часто приводил к нам новичков. Награждал их поцелуями и ласково держал за руку, пока они не адаптировались окончательно.

Он целовал мужчин и женщин, был бесполым и мужественным одновременно. Его нечеловеческая природа всегда бросалась в глаза, и мы между собой звали его ангелом. Он был по-настоящему добр к нам.

Иногда он приходил ко мне домой, светящийся и убийственно-красивый, водил на прогулки и оставлял привкус вишни на губах. Я понимала, это своеобразная форма дружбы. И не возражала.

В моем мире появилось столько нового, что я почти забыла, чего хотела изначально. Только изредка по ночам в голове звучал тот сухой, рассеивающийся голос, и хотелось мчаться по ночным улицам и рыскать, как охотничий пес.

С каждым днем я чувствовала, что теряю того человека с исповеди еще больше. Я отдалялась, а он выцветал.

***

Передо мной был длинный отполированный стол. На зеркальной поверхности я видела свои безвольно вытянутые руки, пальцы с зажатой сигаретой и отражение потолка с лепниной.

Это было дома... у кого-то. Не знаю. Не помню. Утро пришло без предупреждения, оголяя опустевшие бокалы и разбросанные тела.

У кого-то ночь прошла в хаотичном сексе, у кого-то в наркотическом экстазе. Третьи проговорили. Четвертые спали. Пятые пили.

Я была из последних. Добравшись до бара, я пробовала из всех бутылок подряд. Блевала, трезвела и снова пробовала. К утру я перестала видеть окружающий мир. Было только чувство, что кто-то взял меня за шкирку, как кота, засунул в ванну, облил холодной водой, потом пеной, бесцеремонно отмыл от блевотины... Очень грубо вытер полотенцем, нацепил мужской халат и усадил просыпаться.

Мне хватило часа. Приоткрыв глаза, я обнаружила за этим бесконечным столом лишь себя, а рядом уже лежала пачка любимых сигарет и зажигалка.

Ночь была ужасной.

Я дымила какое-то время, сонно моргая, и внезапно почувствовала: что-то новое вторгается в мое зрение.

Я понеслась вперед! Сквозь стены, дома, аллеи, парки. Мир крутился, как на ускоренной перемотке, а я проносилась через сотни пешеходов. Лица отпечатывались памяти, но что-то говорило: Нет, не тот. Не тот. Не тот.

Не знаю, сколько это продолжалось, пока я наконец-то не уткнулась в какую-то девушку, и тут мой мозг вспыхнул радостным фейерверком. Она.

Девушка одевалась в серое. Она вся была серая. И волосы, и глаза...

"Луиза"... — эхом пронеслось в голове.

Я глядела в ее лицо, которое теперь было внутри меня, и читала всю ее жизнь. Я видела ее рождение и смерть матери. Неуклюжие попытки ее отца поговорить и наладить контакт. Я физически ощущала постоянную неловкость, царящую в их семье.

Она играла на органе. Это была ее профессия.

Луиза пыталась покончить жизнь самоубийством, но получила сильное отравление и едва не стала инвалидом.

Луиза была лесбиянкой.

А еще мизантропом.

Она был тем, что нам надо.

Я как будто проснулась. Странная череда картин в моей голове растворилась, и я медленно подняла голову.

Сигарета догорела почти до фильтра.

Что со мной было?

Медленно я сглотнула и осторожно огляделась. Сон, явь? Откуда это видение про пепельную Луизу?

— Молодец, — раздалось откуда-то сбоку.

Я повернула голову и увидела Бальтазара неподалеку в кресле. Он курил трубку. Рубашка расстегнута до груди, а волосы распущены и стекают серебристым водопадом по плечам и рукам. 

Я отшвырнула сигарету и попала прямо в чей-то бокал с недопитым шампанским. Раздалось еле слышное шипение.

— Что это было? — поинтересовалась я, потирая виски.

— Ты научилась видеть, — заметил он и пустил легкое дымовое колечко.

— А что именно? — иронично вопросила я.

— Тех, кто нам нужен, — серьезно ответил он. — Я не ошибся в тебе.

Я тряхнула тяжелой головой и сипло произнесла:

— Знаешь, до меня всегда туговато доходит. Я точно не принимала наркотики?

— Нет, — сдержанно ответил он и слегка улыбнулся: — Просто... ты из тех, кто может проникать в чужие жизни одним лишь взглядом. Это особое зрение. Твои способности нужно было только раскрыть...

Прошло мгновение, пока я в полной мере осмыслила сказанное. Бальтазар плавно перетек ко мне и сказал:

— Редкий талант... Отчасти, как болезнь. Скажи... почему у тебя такая обостренная потребность слушать чужих людей? Ты любишь за ними наблюдать, даже изучать...

— Потому что... я не знаю. Странная прихоть. Хочешь сказать, что я и раньше могла проходить сквозь стены?

— Нет, я тебе помог, — ответил он. — Открыл твои особенные каналы восприятия.

Его рука мягко погладила меня по щеке, как любимого зверька. Теперь я точно знала: он выделял меня из этой толпы.

— Не все здесь умеют видеть нам подобных. Очень важно... не ошибиться. Не прогадать, — доверительно сообщил он. — Мы заинтересованы в развитии.

В этот момент мне явственно показалось, что «мы» — это не наше сообщество моральных инвалидов. «Мы» — это те, кто стоит выше. Они на одном уровне с Бальтазаром, такие же сильные и нечеловечные. Преследуют свои интересы, а нас просто используют. Кто-то более полезен, кто-то менее.

— Ее зовут Луиза, — произнесла я. — И она нам нужна.

—Именно. Еще одна капля в котел. Скоро зелье будет готово, — загадочно сказал он, а затем добавил очень тихо: — Ты можешь многого добиться. Встать чуть выше, чем все. Встать... рядом со мной.

Я одурманено кивнула.

— И... что мне делать теперь?

Бальтазар бросил мне ласковую улыбку и произнес:

— А что мы обычно делаем? Я думаю... самое время послать букет роз. Действуй.

И он коснулся меня сухими губами, оставляя дорожку вишневых поцелуев.

Теперь это было благословением.

***

И я отправила. Тщательно подобрала каждый цветок, прямо как в старые добрые времена. С тех пор, как Бальтазар увел меня прочь, прошло уже около трех месяцев. Было непривычно.

Я немного замешкалась с подписью на открытке. Что написать?

Внезапно передо мной возникла ее сгорбленная пепельная фигура и остывший взгляд. И то, как она наглоталась таблеток, а потом блевала и царапала руками стену...

Рука непроизвольно вывела:

«Ты не одна».

Не знаю, как так получилось. То ли из какой-то жалости, то ли потому что она и впрямь была не одна такая, и в нашем кругу ее бы встретила орава похожих людей...

Все уже не важно. Букет и открытка отправились по адресу.

***

Я поняла, как Бальтазар «открыл мои особенные каналы». Я вообще поняла, в чем его сила.

В этих вишневых поцелуях. Они походили на эфир. Меня мягко и ненавязчиво макали в сон, и в этот момент... он что-то делал с моим подсознанием. Так мне казалось.

Он пробуждал поцелуями, а я впадала от них в наркотическую зависимость. И не только я. Хотя он мне нисколько не нравился. Да, меня поражала его дикая красота, мне хотелось впитать ее всю.

Но он был чужим и далеким. Бальтазар - пришелец, и я хорошо ощущала эту инородность, мелькаюущую в змеиных глазах.

И если честно... мне не хотелось узнавать, в чем его секрет, и кто он на самом деле. Как я думала, правда будет нелицеприятной.

***

Луиза получила букет. Я наблюдала уже давно знакомые чувства в ее лице: удивление, смятение, недоумение и  придушенные надежды. Я понимала ее. Если ты настолько одинок, что уже больше ничего не хочешь, то знание, что кто-то следит за тобой, беспокоится... это греет. Тепло заключено в этой простой фразе: «Ты не одна». Она, как утешение, ласковое пламя, о которое можно погреть руки, когда тебе холодно...

Выждав пару недель, я отправилась к ней лично. На мой взгляд, она была готова. Все это время, Луиза пребывала в напряженном ожидании. Я видела, что так же, как и я, она ждет продолжения и не верит, что это может так просто оборваться.

Ей несложно будет расстаться со всем, что у нее есть. Она оставит этот мир без сожаления. 

В тот день она была на работе и настраивала орган в одном из соборов. Это была долгая, муторная работа, и под сводами гремел трубный хаос.

Я вошла неслышно и двинулась к ней наверх. Никто даже не обращал на меня внимания. И правда. Кому это надо? Мы не заметны. Поэтому и сделать нам удастся больше.

Издалека уже видела ее серую спину и пепельные пряди волос. Руки и ноги двигались по клавишам и педалям, извлекая самые причудливые звуки. Я едва слышала свои мысли. В какой-то момент даже замешкалась, не зная, как к ней подойти.

Но Луиза словно что-то почувствовала и на мгновение прекратила настройку. Под сводами собора прогремели остатки звуков. На миг мне стало страшно оттого, что она обернется.

Но этого не произошло. Тогда я сама прошествовала к ней и спросила:

— Сыграем как-нибудь в четыре руки на пианино?

Луиза настороженно обернулась ко мне и вопросила:

— Вы кто?

— Аннет, — заявила я. — И вы меня уже знаете.

— Разве? — холодно осведомилась она, не отводя от меня пытливого взгляда.

— Не забывай, — я перешла на «ты». — Ты не одна.

И улыбнулась. Ее глаза невольно расширились, и в них что-то дрогнуло.

— Букет? — невнятно поинтересовалась она.

— Он самый.

Воцарилось минутное молчание. Она, по всей видимости, обдумывала, зачем мне это надо и кто я вообще такая.

— И что дальше? — наконец осведомилась она.

— Я пришла за тобой, — просто сказала я. — Тебя ждут.

— Ждут? — недоуменно переспросила она.

Вспомнилось, как Бальтазар наградил меня тем поцелуем в парке. Слегка наклонившись к Луизе, я произнесла:

— Адрес на визитке. Сегодня в восемь. Ты придешь, — с нажимом сказала я. — Потому что твое место там.

И я легко поцеловала ее в губы, понимая, что это очень эффектный способ завершить беседу.

***

С тех пор мы были неразлучны с Луизой.

Вместе приходили на все мероприятия, вместе уходили. Вместе обедали. Вместе спали. Вместе искали новых людей. Вместе жили. Просто не разлей вода.

Наши с ней взаимоотношения были скорее не близостью, а формой общения. Они же могут быть разными. Вопрос в том, кто какие выбирает.

Единственное отличие между нами двумя заключалось в чувствах. Они были у Луизы, и их не было у меня. Если уж на то пошло, то я не делала разницы между ней и Бальтазаром. И то и другое было приятно, и то и другое - необременительно.

В конце концов, мы все хотели одного: чтобы нас где-то ждали и чтобы были руки, готовые раскрыться нам навстречу в любое время. Человеческое тепло — нехитрое богатство, но которое почему-то днем с огнем не сыщешь. И мы учились это ценить друг в друге.

***

Кстати, вам нравится это время года? Оно прекрасно.

Потому что это осень. Тревожная пора серых облаков, несущая в себе смутные предчувствия. Мир интуиции начинает оживать с шорохом листопада, и в каждой вещи мелькает лик великой истины, которая словно становится ближе...

Это грань, за которой начинается слепящая белизна смерти.

Всегда молюсь неизвестно кому, чтобы весна никогда не наступила.

Но эта осень не такая, как предыдущие. Она слишком холодная. Листья еще не успели опасть, как небо уже осыпает нас снежными звездами, и желтеющий, больной мир укроется белой пеленой намного раньше. Когда снег выпадает слишком рано, а ты еще не успел погрузиться в спячку, то становится больно.

Скоро мы будем погребены заживо.

***

Луиза молчала, и ее острый профиль казался как никогда резким. Мы лежали в груде осенних листьев и просто дышали прохладой, застывшей над голым парком.

— Скажи, — спросила она. — Ты знаешь, что будет дальше?

— Как далеко ты хочешь заглянуть?

— Не знаю. Просто хочу понять к чему мы идем, это ведь гиблый путь, не находишь? — она слегка повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнул  мимолетный страх.

— Чего ты боишься? — тихо спросила я.

— Всего, — ответила она. — Бальтазара... Тех невидимых людей, по чьей указке он действует. Он ведь сам пешка, тебе так не кажется? Что будет со всеми нами? Какую роль мы играем?

Я хмыкнула и сказала:

— Мы умрем, Луиза. Наш образ жизни ведет к этому. Интерес Бальтазара. Это ведь чушь, что мы перевернем мир, и воцарится новая эра. Определенно у этих... странных существ есть подобные цели. Но это не мы будем пожинать плоды. Мы поляжем за это. Толпами. Слоями. Охапками.

В ее глазах стягивалось осознание.

— Ты видела... их? — еле слышно спросила она.

— Один раз, — чуть помолчав, ответила я. — Он привел меня. И я едва не ослепла. Их красота убийственна, сердца холодны как камень, у них нет чувств.

Луиза молчала, таращась в пустое осеннее небо. Над нами пролетали стайки птиц, и мне на лицо упало черное перо.

В какой-то миг показалось, будто мы с Луизой врастаем в землю.

— Я не хочу умирать, — наконец сказала она. — Мне кажется... там будет очень темно... и пусто. Мне кажется... — ее голос предательски дрогнул: — что там ничего не будет.

Я осторожно нащупала ее руку в ворохе листьев и слегка сжала.

— Не бойся. Мы не умрем так просто. Пока мы им полезны. И... — я замешкалась, глядя, как из ее глаза вытекает единственная маленькая слеза и прорезает тонкую дорожку на сухой, гладкой коже. — Нас не будет, но позже, намного позже. Мы переживем наших друзей и знакомых и будем глядеть, как один за другим они умирают. Мы благословим их, ведь они пали ради чего-то. Мы будем стоять над старым миром и увидим, как строится новый... А потом... да, нам придется умереть. Знаешь старую шутку? Они слишком много знали.

Мы невесело рассмеялись.

Она вцепилась в мою руку покрепче.

— Аннет, неужели ты совсем не боишься? Ни капельки? — вопросила она.

— Мне просто все равно. Мне нечего защищать, у меня нет каких-то определенных ценностей. Будь я лучше, я бы не оказалась с ними, ты ведь это понимаешь.

— А мне больно. Хотя я такая же, как и ты, — с отчуждением сказала она. — Неужели мы ничего не сделаем, чтобы предотвратить что-то страшное?

Я сухо усмехнулась:

— Мы проиграли, когда признали свою слабость.

Потеряли свои лица, обнажив беззащитное нечто. Может быть когда-нибудь, где-то в желтых листьях... мы найдем их. Маски силы и решительности, ведь надев их раз, хочешь быть таким всегда.

— Обещай, что будешь со мной, когда это начнется.

— Обещаю, — эхом отозвалась я.

Только тогда она отпустила мою руку.

***

Как будто с момента нашего осознания, все поменялось. Прошло два с половиной месяца, и мы глядели в зиму. Ноябрь был холодным, но снег таял, едва коснувшись земли. А желтые листья при этом и не думали гнить, хотя их прелый запах стоял над землей удушающей сырой дымкой.

Мы приходили в наши теплые гостиные, где дымил кальян, и все смеялись, как обычно. Внешняя сторона была той же, но что-то неуловимо изменилось изнутри. Они все знали, что мы на особом счету с Луизой. Нам завидовали.

А с другой стороны был он — Бальтазар, человек с лицом ангела и глазами змеи. Он видел, что мы знаем о том, что творится на самом деле. Мы угадываем смутный контур грядущего бедствия, чувствуем запах собственной смерти и тлена, который разрастается в воздухе тонкой паутиной...

Каждая из сторон подозревала нас, и мы были со всеми, но при этом оставались отшельниками.

И на губах по-прежнему оставался нежный вкус вишни, но в глазах стояло предостережение. Для меня и Луизы. Ни шага в сторону. Ни одного лишнего слова.
Парадоксально, мы стали изгоями среди изгоев. Это был смешной момент.

***

— Зачем же это, я не понимаю! — злилась Луиза. — Он сам разрешил нам знать больше!

Она тоже чувствовала угрозу, которая разливалась от его нежности, которую он проливал на нас каждый вечер.

Мы пропустили эту посиделку. Наш общий дом, где горели маленькие белые свечки, сейчас был приветливее, чем никогда. В этом заключалось что-то теплое, святое и... прощальное. Я сама не знала, откуда это ощущение.

За окном царила абсолютная темнота, и стоял металлический грохот. Дождь бил плетьми по округе, и мы смотрели на него с мрачной целеустремленностью, словно каждую секунду ждали удара, который надо отразить...

— Мы работаем на него... в некотором роде. Но трудовой контракт близок к концу, — задумчиво произнесла я.

Почему? Потому что в поцелуях все меньше и меньше было вишни и все больше горечи.

Так ведь всегда делается. Нужны правильные люди. С которыми можно будет работать. Управлять. Направлять. Готовить их, как почву к посадке зерен. Очень важно не ошибиться в выборе людей. Вот поэтому нужны мы с Луизой.

Дождь шуршал, как бумага, и если бы не капли бегущие по стеклу, я подумала бы , что это какие-нибудь машины.

Луиза медленно отошла от окна и взглянула мне в лицо.

— Аннет. Неужели для тебя совсем ничего не осталось здесь? Неужели... нет?

Я не знала, что она хотела услышать. Что она мне дорога? Или что у меня есть причины, и я только прикидываюсь равнодушной?

Внезапно я осознала, что она — далеко не слабая. Далеко не беспомощная, не умеющая жить девушка, которой проще найти спасение в прекрасных покровителях из другого мира, чем самой отстаивать, что для себя важно. Она стала сильнее. Моя забота и тепло дали ей стимул, у нее был смысл.

А я?

— Совсем ничего?— повторила она.

— Не знаю, — ответила я.

Перед глазами встал далекий летний полдень, когда тот мужчина рассказал мне свои мысли. За короткий срок все так поменялись.

Конечно, у меня осталось еще кое-что. Я должна увидеть его и сказать, как мне было важно услышать его голос.

Луиза прочитала по моим глазам истинный ответ.

— Так сделай же что-нибудь. Чтобы все было не зря, — твердо сказала она. — Найди его. Кем бы он ни был. Где бы он ни был. Просто хотя бы найди.

***

В моей голове застыл лишь ее облик в полумраке и напряженный взгляд серых глаз. Помню, как шевелились ее губы и решительно звучали слова. В тот момент она была, как никогда сильна и мудра.

Я чувствовала себя нерешительной размазней и не понимала, чего жду, чтобы начать поиск. Ведь теперь... мне, в сущности, нужно лишь представить, очень сильно захотеть, и я увижу.

Наверное, я просто боялась. Страх заключался не в самом действии, а в том, что этот человек смерит меня равнодушным взглядом и пройдет мимо. И ничто не сдвинется с места.

Лежа в холоде простынь, я разглядывала в темноте потолок и слушала дождь. В этом мраке зрела моя решимость. Я пыталась нашарить в огромном городе, состоящем из труб и электропроводов, тот призрачный след, который очаровал и смутил меня.

Я не могла заглянуть в каждое окно и подслушать все разговоры. Но я сумела определить цель, и дома нехотя раздвигались перед моим взглядом, который уже давно упорхнул от безжизненного тела, и несся теперь сквозь воду и ветер неизвестно куда. Я надеялась, что он ведет меня правильно.

***

Когда я проснулась, Луизы уже не было. Видимо, она ушла к себе совсем рано. Ее половина кровати была прикрыта пледом, и в этом сквозило одиночество. И мое, и ее.
Две женщины вместе. От хорошей ли жизни? Скорее от отчаяния.

Голова немного побаливала, а перед глазами все еще проносились мокрые, ночные улицы, и я почти чувствовала на лице брызги воды, летящие в мою сторону...

Откинув одеяло, я заметила, что что-то судорожно сжимаю в кулаке. Невольно пальцы разжались, и некоторое время я тупо разглядывала красный вдавленный след на своей ладони. Затем я перевела взгляд на то, что выпало. Это была ручка. Вокруг валялось несколько скомканных листов.

Подняв один из них, я вгляделась в короткую запись, сделанную моим почерком. Адрес.

Но я не знала, как и когда я его записала.
Наверное... во сне?

Память точно вымыли. А свечи-то догорели и погасли...

Это странное открытие, сделанное в семь утра, настолько меня потрясло, что я невольно вздрогнула. Странный знак, намекающий на утекающее время. Мне надо идти.

Я не знала, что найду по этому адресу, но вырядилась в лучшее похоронное платье.

***

В этом месте, несмотря на ранний час уже сновали люди. Они носились туда-сюда, спотыкаясь о бесконечные провода и налетая друг на друга. Стоял гомон, а у кофе-автомата была очередь.

Прошло, наверное, десять минут, и я наконец-то вспомнила, как это все называется.

Телевидение. Я была на телевидении.

Охранника не было на месте, и я легко прошла внутрь, и никто не заметил...

Так много людей... У меня даже закружилась голова. В этом лабиринте из тысячи павильонов я понятия не имела, в какой мне идти и где искать его. Пару раз я кого-то останавливала, но, не зная, что спросить поспешно убегала. Здесь, похоже, только и делали, что носились.

Периодически меня заносило в какие-то студии, откуда меня с треском выгоняли. А в каких-то даже не замечали.

Когда я поняла, что мои поиски в этом безумном месте бессмысленны, на часах уже было двенадцать часов дня.

Возможно, иногда провидение действительно вмешивается. Просто берет за руку и проводит туда, куда нужно. В такие минуты все кажется поразительно логичным, а за каждым действием видишь потаенный смысл. И само мироздание, и людские поступки кажутся взаимосвязанной сетью. Ничто не проходит бесследно, каждое твое действие служит толчком для чьего-то еще...

В этот раз провидение приняло облик миловидной девушки со съехавшими набок наушниками и лихорадочным взглядом. Она ухватила меня за руку и произнесла:

— Вот вы где!

— Что, простите?

— Сейчас уже начнется запись, — гневно воскликнула она. — А вы все ходите... Живо в студию!

Недолго думая, она быстро впихнула меня в какой-то зал.

Камеры и софиты, опять бесконечные провода, мир слился в один сплошной телеэкран, транслирующий заставку телешоу. Меня воткнули в чудовищное оранжевое кресло, и таинственная девушка пропала.

Стало плохо. От жары, глухого воротника и удушающих кружев. От бесконечной людской речи и вереницы лиц, которая двоилась перед глазами. Я никогда не любила людей. Я отвыкла от них в таком количестве. На наших посиделках я хотя бы могла уединиться, когда мне надоедало, но здесь... казалось, те , кто сидят в зрительном зале, приближаются и сжимаются вокруг меня кольцом.

В глазах потемнело, и пробежали белые полосы.

Наверное, я совсем больная?

Просто ненормальная.

Одичавшая тварь.

Совершенно ясно, что эта девушка ошиблась. И на моем месте должен был сидеть кто-то другой, который по непонятным причинам не пришел, а я просто попалась под руку.

Глаза лихорадочно обводили эти жадные, впивающиеся лица. О чем мы будем говорить? О чем спросят меня? Почему мои конечности налились свинцом, и нет сейчас таких сил, которые заставили бы меня встать и просто выбежать из этой студии...

Я сжимала пальцы и смотрела на свои колени. Я не могла встретиться взглядом со всеми этими людьми.

И просидела бы, наверное, так еще долго, пока в какой-то момент шум в голове пропал, и до меня дошло, что программа уже началась. Это прямой эфир.

Доносился чей-то хрипловатый голос, в котором еле заметно угадывалась усталость. Но столько уверенности и спокойствия было в говорящем человеке, столько... понимания. Я чувствовала, что доверяю ему, хотя он обращался к зрителям.

Медленно я подняла голову и глаза устремились к этой фигуре в центре зала, которая стояла в свете софитов и говорила. О, я прекрасно знала этого человека.

Его знала вся страна.

Этот заточенный профиль и косую ухмылку. Все люди знали этот взгляд поверх очков, в котором всегда сквозила насмешливость.

Михаэль Майнард.

Популярный телеведущий, социолог и общественный деятель.

Автор многих публицистических романов.

Обличитель и враг политиков.

С его языка капал яд.

Он был настолько умен, что становилось страшно.

При этом настолько понимающим, что вам становилось страшно вдвойне.

У него была своя аналитическая программа. И я в ней. Сейчас.

А еще однажды в минуту слабости он пришел в церковь на краю города и, сам не зная, зачем зашел в исповедальню.

И девушка, которая сидела по ту сторону, впитала каждое его слово.

Эта девушка привыкла жить в мире своих странных увлечений, и отчасти понимала его внутреннее одиночество.

Она ни за что не узнала бы его раньше, ей и в голову не пришло бы связать внешнее благополучие популярного телеведущего и горечь того уставшего человека, который заблудился где-то в своей голове.

Но два разных образа столкнулись сейчас перед ее глазами и обрели единый облик. Она уже знала этот голос.  Теперь и знала, кому он принадлежал.

Я плакала. Потому что наконец-то нашла этого бесплотного призрака, за которым так часто мысленно охотилась и брела в отзвуках его слов. Я глядела на его уверенность и внутреннюю силу, понимая , что все, что мне нужно, так это восхищаться им.

Ослепительный Бальтазар со змеиным взором забылся. И те сияющие существа, которые собирались разрушить наш мир своей злой, бездушной силой. И Луиза, моя милая Луиза, играющая сейчас на органе и роняющая слезы о нас обеих.

Миг этой внезапной встречи был прекрасен.

***

Я отвечала невпопад. А иногда просто таращилась в слепом непонимании.

Михаэль, неужели ты меня не узнаешь? Неужели, ты не запомнил мой голос?

Он глядел на меня проницательными черными глазами, и в конечном итоге забыл.

Меня больше не спрашивали.

Сквозь туман я видела где-то перекошенное лицо той девушки, которая меня сюда притащила, и хотелось обнять ее и сказать самые искренние слова благодарности. А ей хотелось меня ударить, я видела это по глазам.

Время программы подходит к концу.

И что-то вдруг тревожно запульсировало во мне в нервном предвкушении. В голове будто заметалась крошечная мышка, которую надо поймать и усадить на место.

Я должна была что-то сказать.

Это желание запоздало поднималось изнутри и рвалось наружу.

Еще чуть-чуть и мгновение будет безвозвратно потеряно.

Это случилось за пятнадцать минут до окончания. Я отобрала это воемя у Михаэля, потому что любила его и хотела рассказать, что произойдет.

— Мы все в большой опасности, — решительно произнесла я и тысяча глаз обратилась ко мне в ожидании.

Я набрала побольше воздуха и начала рассказ. Опуская многие детали, говорила лишь о главном. Что есть такие... существа, которые прячутся где-то между солнечным светом и восходящими с земли тенями. Их трудно увидеть, если они сами того не захотят.
Но не видеть не значит не верить.

Я рассказала о Бальтазаре и описала его как можно подробнее.

И о нашем союзе отверженных неудачников.

Рассказала, веря, что теперь все будет по-другому. Люди узнают. Михаэль узнает. Их выведут на чистую воду, и это будет абсолютный чудесный конец тому, что происходит за нашими спинами.

Мир не станет лучше. Но и не исказится в лучах ослепительной красоты этих восхитительных тварей.

И мы сможем прожить наши жизни так, как мы сами умеем.

Все будет нормально...

Говоря это, я глядела на Михаэля, в его смоляные зрачки, и просто купалась в его священном внимании.

Закончила я почти в полуобморочном состоянии.

По залу пронеслись какие-то смешки. Михаэль что-то говорил в камеру, я не слышала... Не важно. Я выполнила свой долг и была счастлива.

Когда все закончилось, я увидела, как он обернулся ко мне и некоторое время напряженно разглядывал, слегка сведя брови. Этот взгляд через плечо доставлял почти наркотическое удовольствие.

Подбежала та девушка и еще кто-то. А потом я услышала, как он сказал:

— Уведите эту сумасшедшую.

***

Знаете, как валятся карточные домики? В один момент. Все карты съезжают, и через мгновение — они у твоих ног.

Михаэль повернулся и вышел из студии.

Все.

Я так и осталась сидеть в этом дурацком оранжевом кресле, глядя в ту сторону, куда он ушел.

— Вы в своем уме? — хлесткий голос той девушки, которую мне послало провидение, привел меня в чувство.

Передо мной возникло ее пылающее лицо, и глаза сверкали, как звезды. Только от этого жара несло ненавистью.

— Вас попросили сделать всего лишь комментарий про реформу системы высшего образования, а вы... мало того, что ничего не сказали, так еще и понесли какую-то ахинеею. Вы вообще осознаете, что это за программа? Нас смотрят серьезные люди и...

— Замолчи, — сказала я.

— Что? — она немного оторопела.

— Да то, что я не тот, кто вам нужен, — процедила я. — Я не имею к социологии и политике никакого отношения. Ты даже не узнала мое имя, как уже воткнула в это кресло. Какой же из тебя работник?

Хмыкнув, я встала с места и выбежала из зала.

***

Коридор хранил его образ. Я мчалась по внезапно опустевшим проходам куда-то в неизвестность. Надо было его поймать. Остановить.

Пожалуйста, пускай мы встретимся еще раз.

В голове звенела фраза, сухо слетевшая с его губ.

«Уведите эту сумасшедшую...»

Сумасшедшая. Ненормальная. Да, это я. Всего лишь я.

В глазах на миг потемнело, и я почувствовала, как где-то в темноте подсознания угасает детское, почти забытое желание.

«Я хочу быть кем-то другим. Тем, кого будут любить люди и ...ты».

Когда-то я обращалась так в пятнадцать лет к тому человеку , чьего лица я уже не помню. Но теперь это было сказано для Михаэля.

Лестничные пролеты казались бесконечными. В окне мелькнула его фигура, он выходил из здания.

Наконец-то я тоже оказалась на улице.

Небо было ярко голубым, а земля покрыта предсмертным золотом. Вдруг потеплело... А листопад завершался. Как дождь или снег...

Это был какой-то задний дворик, и передо мной расстилалась аллея. Спина Михаэля в черном пиджаке маячила перед глазами. 

— Постойте! — выкрикнула я.

Михаэль остановился и слегка обернулся. Между зубами - незажженная сигарета, а взгляд - тусклый и мертвый.

С равнодушием он выждал, когда я наконец-то до него добегу, и вопросил сквозь сжатые зубы:

— Разве ваше место не в психушке?

— Возможно, — ответила я. — Но это не все.

Он неторопливо прикурил и, выпустив дым в небо, вопросил:

— По городу давно уже ходит слух, что есть какая-то новая секта... Непонятно чем она занимается, но это — просто обитель всех извращенцев. Когда они хотят привлечь нового человека, то высылают ему букет роз.

— Верно, — кивнула я, глядя в усталые черты его лица. — Это все так. Но... это не секта.

— Сомневаюсь,— сухо обронил он.

Сектантка. Это звучало унизительно. Мы прекрасно отдавали отчет в том, что делали.

— Вы — типичный ее представитель, — хмыкнул он. — Тот же лихорадочный взгляд, фанатичные рассуждения... Аутизм. Проблемы с общением. Я сталкивался с такими, как вы, сотни раз.

— Вы не правы! — дрожащим голосом воскликнула я.

По груди расходилась сеть трещин. Было невыносимо больно.

— Что вам нужно? — устало вопросил он. — Вы сделали свое дело, испортили эфир...

— Вы меня не помните? — тихо вопросила я.

Его глаза сощурились, вглядываясь в мое лицо. Некоторое время мы в молчании взирали друг на друга, и я видела по его глазам, что он знает все. Он знал это еще тогда, когда обернулся ко мне в конце, напряженно изучая издалека. Смутно догадываясь...

— Нет, — ответил он.

Мне захотелось разрыдаться.

— Мы ведь уже встречались дважды, — произнесла я с тусклой улыбкой. — Один раз я вам позвонила и просто... говорила. А потом вы были в одной исповедальне... И...

Его черты стянулись, и он хмыкнул:

— А, да. Это вы. Точно.

И все? Я глядела на него снизу — маленькая, нелепая в своих черных кружевах, и мне хотелось умереть в этот момент, чтобы не ждать какого-то более чудовищного продолжения.

Он выпустил очередную струю дыма и спросил:

— И часто вы несете чушь по телефону?

— Уже давно этого не делала. А вы чем лучше? — горько вопросила я.

— Ничем.

Из груди вырвался смех, и я почувствовала себя героиней настоящей пьесы абсурда.

— Да, вы — всегда сильный. Люди не привыкли видеть вас в смятении и унынии. Вы умны, вы уверенны. Просто символ проницательности! А ваши минуты слабости, отчаяния... Только я видела их. И поэтому вы продолжаете оставаться бессердечным и холодным даже в этот момент.

— А каким я должен быть? — все также спокойно и убийственно равнодушно произнес он.

— Я люблю вас, — напряженно сказала я. — Хотя знала вас всего лишь те несчастные сорок минут в душной исповедальне. Вы разве не чувствуете нашу связь? Разве вы в этом не нуждаетесь?

Я была дурой.

Следующее мгновение было очень четким и ярким. Я видела, как уголки его губ надломились в сухой усмешке, и он спросил:

— С чего вы взяли, что вы мне нужны?

Слезы падали одна за другой и хотелось, чтобы в этот миг они превратились в жемчужины, которые я могла бы подарить ему. Может, хоть так я стала бы для него интересной.

Он тускло глядел на меня мгновение, а затем развернулся и направился в здание.

Все было предельно ясно.

Я дрожала от своей бессмысленной смелости и стыда.

Внезапно почувствовала чьи-то ласковые руки на моих плечах, и по щеке скользнули вишневые губы.

— Какая же ты глупая, Аннет, — произнес голос Бальтазара. — Скажи, разве стоило разбивать свои чувства у его ног? Разве стоило говорить о нас?

— Я ведь сумасшедшая, — дрожащим голосом произнесла я. — И на самом деле... Ничего нет. Ни тебя. Никого. Я просто все это выдумала.

Да?

— И это я организовала эту секту. Да, секту, секту. Меня нужно заколоть лекарствами. Я смертельно больна, да, Бальтазар?

— Ну, если ты настаиваешь...

Я обернулась. Рядом со мной никого не было. Вообще. Мои слова разносились над пустой аллеей.

***

Я помчалась домой, чувствуя страх. Он пульсировал в венах и отдавался дрожью в мышцах.

Что еще я выдумала?

Чего еще не было?

А что было?

Что если Михаэль прав? Я просто спятила, только сама не понимаю этого?

Впервые я осознала, что сейчас я в своем уме. А что случилось до этого? Пока я была в сознании, мне хотелось хотя бы приблизительно наметить границу между реальностью и своим воображением.

Вернувшись домой, я первым делом бросилась к телефону. Луиза, Луиза! Конечно же, она! Человек, который был со мной все это время. Уж она мне поможет...

У нее же нет домашнего телефона... Да, только рабочий...

Пальцы лихорадочно прыгали по кнопкам.

Но вот последняя цифра была набрана. И я услышала, как мне ответили.

Облегчение расползлось, как паук.

А потом вены стянуло льдом.

Луиза? Какая Луиза? Здесь вообще такой нет.

***

На следующий день я убедилась в том, что за органом играл какой-то лысый мужчина и он работал в этом соборе уже двадцать лет.

Дома я перебирала вещи, пытаясь найти там ее любимое серое пальто и серый берет. И серую шаль. И серые перчатки.

Ничего не было. Совсем.

Только мои похоронные одеяния и те двадцать три белые рубашки, которые я бесконечно гладила каждую свободную минуту...

Мир закружился, и я была в центре карусели. Начало охватывать странное дикое чувство того, что где-то меня обманули.

Я же не могу быть сумасшедшей.

Неужели в то утро, когда я нашла Михаэля, Луиза покинула меня навсегда? Неужели она не вернется?

Из груди рвался бессильный плач.

Так, значит, не было никакой Луизы.

***

Я остервенело курила и набирала каждый номер в записной книжке. И мне отвечали все те люди, которые присутствовали на сборищах.

Мне были рады. Они вопрошали, когда мы соберемся снова? Как у тебя дела?

Кто-то отправлял букеты роз... нас скоро будет больше, Аннет. Здорово, да?

Я бросила трубку.

***

Проведя без сна четыре дня, я поняла, что больше так не могу. Я знала, что если лягу спать, то вся эта чехарда начнется снова. Стоило мне начать засыпать, как перед глазами мелькали змеиные глаза, и я чувствовала запах вишни.

Иногда казалось, будто меня обнимают руки в сером, и я прижималась к ним, роняя слезы счастья. Но стоило дреме отступить, как понимала, что сижу одна, и нет ни Бальтазара, ни Луизы.

Даже ради того, чтобы ее вернуть, я не хотела засыпать снова.

Нужно было что-то сделать.

И я потянулась к телефонной трубке. Пальцы сами набрали произвольный номер.

В сонном дурмане я чувствовала, что звоню Михаэлю.

Не знаю, откуда взялся его телефон...

Потолок плыл.

А он не брал трубку. Автоответчик вежливо просил перезвонить или оставить сообщение. Ну, ладно.

— Михаэль, это я. Сумасшедшая сектантка. Послушай, со мной что-то не в порядке. Я не знаю, как это объяснить... Но... пожалуйста, мне нужно тебя увидеть. Помнишь ту церковь на краю земли? Приходи туда. В исповедальню. Я обещаю, там никого кроме нас не будет. Священник будет спать. Очень тебя прошу... если тебе не все равно... если... ты хочешь меня увидеть... пожалуйста, приди. В три часа дня. Я буду тебя ждать.

С этими словами я уснула.

***

В слабом утреннем свете обнаженный силуэт Бальтазара казался прозрачным. Он наклонился, и его волосы упали на меня.

— Бедная, Аннет, — шептал он. — Тихо... Тшшш... Все скоро закончится, мы почти у цели.

— Убирайся, — простонала я сквозь зубы, зажмуриваясь.

— Ты слишком злая, — он прилег рядом со мной и обнял меня одной рукой.

Это было реально. Кожа, волосы, дыхание... Я не могла быть сумасшедшей.

— Зачем ты хотела от нас отречься? — вопросил он. — Мы с Луизой так по тебе скучаем.

Я почувствовала знакомый запах ее духов. Она была рядом. Стоило только открыть наконец-то глаза... Рука скользнула по моему плечу и я чувствовала, что она и Бальтазар обнимают меня с двух сторон и тихо шепчут какие-то утешения.

Я уткнулась в подушку и попыталась представить, что их нет.

— Они забрали меня, — сказала она. — И я теперь такая же. Я сделана из света, смотри...

Я не хотела открывать глаза. Они смеялись в унисон.

— Аннет, мы преломили твою реальность. Ты хотела стать сумасшедшей, лишь бы отречься от нас... Так ты ею стала!

— Валите... — сказала я.

— Вот, глупая... — произнесла Луиза. — Может кофе ее разбудит.

Шорох простынь, она встала...

Звук шагов, который стих на кухне.

Я резко поднялась и огляделась.

Бальтазар рассмеялся, обнажив идеальные зубы.

Медленно я прошла в ванную и умылась. Я бросала себе на лицо брызги ледяной воды, чтобы окончательно прийти в чувство. Затем вернулась в комнату и обнаружила... пустоту.

Также, как и на кухне.

Единственный момент, который наводил меня на смутные подозрения, заключался в том, что меня ждал готовый, ароматный кофе.

В абсолютно пустой квартире.

***

День был хмурым, а воздух таким колючим и холодным, что я знала, вставая сегодня с постели: будет снег.

Небеса обещали щедро обрушить его на землю и в этот раз он не растает. Сегодня — день погребения заживо, о котором я говорила еще давно.

Но это не означало сидеть дома и ловить ускользающие облики моих странных знакомых. Нет, я пошла в ту церковь. Ради вас. Простите, что тогда по телефону так стихийно перешла на «ты», у меня нет такого права я знаю.

Тем не менее... мои ожидания были не напрасны. Вы все же здесь. Вы пришли, и я слышу ваше отчетливое дыхание. И сквозь перегородку я вижу ваш профиль. Только неизвестно, о чем вы сейчас думаете. Ваши волосы падают на глаза, и вы так прекрасны, хоть и далеки.

Все это я хотела вам рассказать. Чтобы вы дали оценку тому, то вы услышали. Чтобы вы наконец  сказали мне, в своем я уме или нет.

Мне нужно хотя бы ваше внимание.

И... что я сама могу сказать в заключение?

О чем я забыла упомянуть?

Наверное, эта исповедь была о крайностях одиночества. К чему оно приводит. Как бы то ни было самое обидное, когда даже невидимые друзья тебя покидают. Как это сделала Луиза.

Я не виню ее. Мне просто хотелось бы вас познакомить. И я буду мечтать отныне, как счастливо мы зажили бы втроем. Или только я и вы. Я думаю Луиза, поняла бы и простила меня.

И еще один момент... Сейчас я не верю в то, что я сумасшедшая.

Да, я выдумала себе какой-то странный мир, и герои далеко не самые лучшие...

Но... при всем при этом... я же как-то узнала ваш адрес. И телефон. Во сне. Значит, не я одна виновата в этих коловращениях. Вдруг мне кто-то помог...

В общем, я закончила.

Что вы об этом думаете?

***

Это была самая жуткая тишина в моей жизни. Теперь после долгого рассказа, когда я вернулась обратно во мрак нашей исповедальни... Я видела его длинный острый нос и застывшую позу...

Что он сейчас скажет?

Прошло мгновение, и он произнес:

— Не буду от вас скрывать, у вас определенно есть какие-то проблемы с психикой.

Я грустно усмехнулась.

— Понимаю.

— Но я пришел, не для того чтобы констатировать этот факт вновь и вновь. В какой-то момент... Тогда на аллее, — в его голосе забрезжила странная осторожность: — Я обернулся перед тем, как войти в здание и увидел... что вы не одна.

Я обмерла.

— Вас обнимал какой-то странный тип с волосами до земли и очень светлыми глазами. Он что-то шептал вам на ухо, как будто утешая, и было в этом что-то дикое, начать хотя бы с того, что его и в помине не было рядом, когда мы говорили.

Я опять почувствовала смятение.

— Позже, я еще взглянул разок в окно, когда уже зашел... И в тот момент там уже никого не было, кроме вас. Вы стояли, закрыв лицо руками, и с вами определенно что-то происходило.

Он слегка откашлялся и повернулся ко мне. Некоторое время Михаэль молча, разглядывал меня, затем сказал:

— Меня посетило странное чувство, что вы в большой опасности. Поэтому сегодня я пришел сюда. Чтобы в чем-то убедиться.

— И я благодарна вам.

— Может, выйдем отсюда?

Я неловко поднялась, и мы почти одновременно вышли в пустой зал. Удивительное место, здесь почти никогда никого не бывает. Лишь свечи приветливо мигали где-то в дальнем углу.

Михаэль стоял передо мной, и его внимательные черные глаза пытливо вглядывались в мое лицо.

Я медленно двинулась к выходу, и он последовал за мной.

Мы вышли из церкви и молча побрели по опустевшей аллее.
Через некоторое время я вопросила:

— Что мне делать?

Он взглянул на меня поверх очков со странной примесью жалости и напряжения и ответил:

— Я не знаю, правда. Если вы сами не можете отделить воображаемое от реального, то мне это сделать будет еще сложнее.

Я кивнула.

«Вы в большой опасности...»

Я оглянулась и поняла, что мы стоим на развилке. С одной стороны все еще была тусклая осеняя аллея, а с другой... С другой стороны падал снег. Он мягко слетал на деревья, зависая на них клочьями. Зимняя аллея звала в себя.

— Зима — это смерть, — повторил он мои слова, глядя на странное чудо природы.

Я подняла на него глаза и почувствовала, как он мне дорог.

Михаэль таращился вглубь снежной аллеи и молчал. Медленно я посмотрела за его спину. Там где все еще мерцала осень.

Я увидела их снова, моих друзей.

Луиза и Бальтазар стояли бок о бок. Она была в своем сером берете, а он в ослепительном белом плаще. Они глядели на нас с Михаэлем исподлобья, сурово и недружелюбно.

— Наверное, мне пора, — сухо сказал он, поворачиваясь в сторону осени. — Сожалею, что ничем не могу помочь.

— Нет, вам нельзя туда! — испуганно воскликнула я и вцепилась в его запястье.

Они не дадут ему пройти. И им все равно, что он их не видит сейчас.

Михаэль бросил на меня неоднозначный взгляд, и я воспользовалась его секундным замешательством.

— Пойдемте сквозь зиму, — произнесла я. — Прошу вас. Так мы тоже... куда-то выйдем.

И я мягко потянула его за руку.

Михаэль внезапно повел себя, как послушное дитя, и последовал за мной. Я тянула его в холод.

Там лишь бескрайняя белизна без конца и края.

Луиза и Бальтазар оставались пока позади... Пару раз я оборачивалась, и видела, что снежные ветки смыкаются плотнее, и я почти не различаю фигур на той стороне.

Это было прощание. Мне жаль было с ними расставаться, но я знала, что дальше они не последуют.

А что будет потом?

Вопрос повис в ослепляющей белизне.

Я узнаю, да. Когда мы дойдем до конца аллеи.