Панталоне и Т/И

Зной стоял невыносимый, город был словно муха, запертая в плотно закрученную банку. Студенты уходили на каникулы, весело крича о сдаче сессии и расстегивая воротники рубашек.
Панталоне, кстати, стал часто ходить в светлых брюках и фиолетовой рубашке в розовый цветочек с зелеными листьями. Еще он встал на учет у озрабейского офтальмолога.
Сегодня он в очередной раз заходил к Т/И, и в очередной раз не заходил дальше порога. Только оставлял там подарки, но такие, какие бы ей точно понравились и были нужны. Часто они просто стояли в дверном проеме и разговаривали. Т/И заваривала чай, выносила чашки к выходу и так, стоя, болтала с ним. Она даже стала делать чай заранее, чтобы он стал холодным к приходу близкого человека и не мучил их в и так душащую погоду.
— Я заходил в посудную лавку купить для себя сервиз, а там были такие блюдца. Тебе такие ведь нравятся, да?
— Запомнил... Да.
— В общем, вот я и решил, почему бы и нет. ... — говорил он, крутя чашку. А потом поднимал глаза на неё. — Ты же не против?
Она мотала головой. Все подарки ей правда нравились. Ему она тоже делала:
— Я увидела в магазине такие цепочки для очков в виде белых грибочков. Забавные, да? Я подумала, тебе подойдет.
— Спасибо. И правда, очень мило.
Он не менял цепочку сразу же, а только по приходе домой, долго мотая ее между пальцев перед сном.
Кстати о его доме: он по-настоящему стал домом. Стало больше вещей, которые просто были вещами, а не инструментами или декорациями для впечатления гостей. А так, просто для Панталоне.
И так они сидели до позднего вечера. Ни тот ни другой не спешили расходиться. Однажды Т/И спросила:
— Хорошенький брелок.
— Ага, у меня ещё один есть, для тебя. Вот.
— Ого, снова спасибо...
— Хехех!..
— Панталоне.
— Что?
— Почему ты это делаешь?
— Почему должна быть причина? Мне просто нравится. Это не причина?
— Не знаю. Может, её и вправду нет. Просто мне кажется, что у тебя есть что-то ещё. Ты... ни в чем не виноват, если что.
Тогда он вздрогнул и впервые сел на доски веранды. Т/И тоже села, прислоняясь плечом к его спине.
— Может, и виноват...

Как же он всегда хотел рассказать. Но каждый раз останавливался. Он не мог решить, подходящий ли момент. Прошло достаточно времени, чтобы вернуться к своим делам, в привычную колею. Чета Жигончес снова вышли на работу. Но не так много времени, чтобы привыкнуть. И он всё не мог решить, стоит ли всё сказать сейчас или потом. И говорить ли вообще. Он бы проглотил. Проглотил и никогда не вспоминал. Что ему, будто бы изменится что-то? Но он не мог. Как она не могла принять лекарства, он не мог принять её смерть. Он стал так много гулять по Озрабею, с ним начали здороваться. Даже те двое парней извинились. И кажется, всё наладилось. Нет проблемы, она решилась, она решила^^.
И всё же.
Почему она не сказала родителям? Да черт с тем, что у неё есть, чего у неё нет, пусть только бы живая была. Почему он всех своих важных дядек на уши поставил, лишь бы дотянуться до этого докторишки, почему он рвался сделать всё, чтобы она жила счастливее, чтобы Т/И была счастливее, ну так почему он — свидетель ее смерти. Он видел всё с первого дня. Она ему потом и сказала! И почему он ничего не сказал? Плюнул бы. Заткнул бы ей рот, связал бы руки, поволок бы по всему миру, пока она не забудет о своих дурацких звездах, пока не найдут способ всё исправить. Да он же сказал, что ситуация поправима! Дура.
Панталоне не знал, кого ненавидит больше: себя или Фрайнден.
И Т/И. Он ее любит. И видит каждый день. И каждый день он сгорает под ее лучами, да только это будто и не греет. Он не может дотянуться до нее. И ладно бы просто жить дальше. До чего же ему стыдно. И знал бы он отчего. Будто бы Т/И — это что-то запретное, не для грешников, как он. И уж точно не для грешников как Фрайнден! Но чем он будет лучше, если уйдет? И каждая встреча — это новый узел петли, и страх, сковывающий по ночам, а что будет, когда петля станет готова, просто вминает его и заставляет отсчитывать время. Но сколько считать? И это порой ещё хуже. Это незнание, но ожидание, что что-то случится.
Однажды он крепко сжал руку Т/И. Взял чашку и перед тем, как девушка опустила пальцы, переплел их со своими и не отпускал. Он не пил, ничего не говорил. И ещё больнее становилось от её взгляда. Догадывающийся, но не решающийся собрать последнее доказательство.

Еще недавно они случайно встретились на улице, когда оба шли за продуктами. Тогда он второй раз зашёл в её дом, помогая нести покупки.
— Мука, яйца, фрукты... Ты киньки собираешься печь?
— Ага, — через короткую паузу ответила она, будто сама только что осознала это. — В магазинах мне перестали нравиться... Ты знаешь, я никогда почти их и не покупала. Их всегда готовила Луиза. На самом деле, это уже моя четвертая попытка будет. Я несколько рецептов пробовала. Всё не то. Я... я хотела пойти к ней и спросить.
— ...
— ...
— Когда?
— Не знаю. Неделю уже собираюсь.
Панталоне подкинул яблоко в пару раз, пока оно не упало на пол. Оба сразу же наклонились поднять, но, оказавшись у пола, никто его и не взял.
— Я не хочу идти.
— Я тоже.
— ...
— ...
— Я не хочу ее не помнить, но будто делаю всё для этого.
К позвоночнику Панталоне будто был прицеплен карабин, и его дернули.
— Я тоже.
— Тогда, давай вместе.
Панталоне задумался на секунду. Затем взял яблоко и согласился.

Луиза открыла дверь, не спрашивая кто пришел. Даже бандитам она была бы рада. Однако увидев лица, в её глазах что-то изменилось. Будто бы объектив камеры наглей сфокусировался.
— М, — потянула женщина вместо приветствия, уводя в конце интонацию наверх, как в вопросах.
Девушка разомкнула и сомкнула губы и сложила руки за спиной, одной ладонью оборачивая другое запястье. Панталоне даже не попытался сказать чего-то. Так бы и стояли, но Луиза распахнула дверь шире, а сама ушла внутрь на кухню.
— Помогите мне немного.
Оба проследовали за ней. У Панталоне в носу защемило, но не перекрыло, и дышать тут казалось легче, чем до этого. На столешнице был большой цилиндрический кувшин с полупрозрачной желтой или даже бежевой жидкостью, округлившимися кубиками льда и бархатными листьями. В раковине стояли и лежали мокрые стаканы.
— Протрите их и разлейте по ним лимонад, пожалуйста, а потом составьте на поднос этот, — она коснулась черного подноса на обеденном столе, за который грузно садилась.
Луиза не была старой. Она легко могла найти общий язык и с бывалыми матерями и с теми, у кого первый месячный малыш, но внешне её всегда относили к мудрым родителям, которые не спорили с детьми из-за разницы каких-то там поколений. Но только сейчас было видно, как складывается её лицо в уголках глаз и вокруг рта, вибрирует спина и болит голова. Хотя Т/И всегда помнила эти морщинки, помнила, как они появлялись, но всё это казалось за какой-то пеленой.
Долго на ней свой взгляд девушка не стала задерживать, и потянулась за полотенцем, доставая посуду. Высушив стаканы, она протягивала их юноше, а тот наполнял. И после оба составили их на поднос. Луиза внимательно на всё смотрела.
— Сами-то хотите?
Оба покачали головой.
— М, — снова протянула она. Опираясь за спинку стула, женщина встала, взяла плато и пошла в садик через другую стеклянную дверь, которую Панталоне никогда раньше не замечал. — Это детям. От нас же площадка недалеко, так и качель под нашем же деревом.
— Мы хотели рецепт для кинек взять.
— С корзинке с переправами. Остальное, если надо, тоже берите.
Стеклянная дверь бесшумно захлопнулась за ней.
— Хочешь пойти в её комнату?
— Нет, — словно приказ ответил он.
— А я пойду.
Т/И самым привычным образом пошла в спальню девочки. Терпеть он эту девочку не может.
Когда девушка вернулась, Панталоне сидел на лавочке при калитке. В руках у неё была та самая карусель, запакованная, всё такая же, как они её обернули.
— Теперь это подарок для меня, — заявила Т/И.
Слов лучше парень не нашел.

В магазине они не задержались: очень эффективно разделились на поиски продуктов и поспешно вернулись на улицу.
Было даже немного странно, что она не забрала чего-то ещё. Хотя, может, если забрать подарок и видеть его каждый день, просыпаясь, — здорово, и думать, что послезавтра обязательно ему обрадуются. Хотя это всё равно что заранее заказывать для себя надгробие.

Панталоне резал фрукты и крошил шоколад длинным ножом на деревянной доске, пока Т/И замешивала тесто. Оказывается, у Луизы совсем другие пропорции и техника. Зато уже сразу видно, что получится хорошо.
— Я вот часто читала о том докторе Бай Джу, и это было бы очень странно, если бы он выписал ей не те лекарства.
Панталоне остановился на мгновение.
— Да даже если не подошли, неужели она ничего не заметила?.. Она же была радостная, ты говорил, так почему же... — вздохнула. — Это так... внезапно. Нет, она всегда говорила про это последние месяца, но она же..! Она же приняла лечение.
Нож в руке ощущался каким-то очень ироничным. Он бы хотел сказать, что на фоне её ситуации могли развиться другие болезни, о которых никто не знал, и он бы мог даже сам поверить в это, да только сделалось бы всё только хуже. И заключение все читали много раз. Но молчать он тоже не хотел.
— Ну... по крайней мере, она больше страдает.
Венчик звякнул о металлическую тару, но она быстро его перехватила и продолжила.
— Да...
Оба хотели сказать что-то ещё, но не стали.
Киньки — не то угощение, которое по четыре часа надо ждать в печи, так что примерно через сорок минут они уже решили, что их стоит есть на улице, а не в душном доме.

Так и дошли до какой-то аллеи. Киньки сложили в корзину, а ту прикрыли полотенцем, чтобы солнце ещё больше их не нагрело. Идя, оба щурились, складывая рукой козырек над глазами, как два матроса.
Сели на белую скамейку с черными ножками. Корзина была не между ними, а сбоку от Т/И, что заставляло парня просить передать ему или тянуться самому. Но это не особо его напрягало, если не нравилось.
Нравилось.
Панталоне никогда не называл себя эгоистичным: все решения принимались исходя из логики и выгоды. Личное благополучие расценивалось так же, как и потребность в воздухе, но кислород он нагло никогда не присваивал, если сам не задыхался. И в его особняке нет ни одной лишней комнаты. Всё занято под кухни, обеденный зал (который, скорее, для очень редких деловых гостей), кладовки для разных вещей, кабинет, спальни персонала и его самого. Но сейчас, сидя вот так близко к ней, ему это приносило уйму удовольствия, хотя ей было явно не до этого, он пользовался моментом. И даже положил руку ей на плечи, а она прислонила голову к нему. Право он, вроде как, имеет на это всё, но только одна затрещина неприятно щебетала.
Юрть-юрть! Юрть-юрть!
Он обещал позаботиться о Т/И, но что это значит?
Его рука пригорала, и теперь из-за стыда ещё больше. Он убрал ее.
— Что-то не так? — сонно подняла лицо девушка.
— Всё, нормально, просто подумал, что тебе неудобно.
— Удобно. Можешь положить обратно, если хочешь.
— Да не.
— А, ладно... — она выглядела холодно смутившейся, и он хотел это как-то исправить, но даже язык, горя, не поворачивался.
Спустя какое-то время Панталоне заметил, что Т/И перестала есть выпечку, и тоже тянуться не стал. Под навесом деревьев было ещё терпимо, но голову уже начало неприятно покалывать, словно наждачкой с обратной стороны черепа.
— Спасибо.
— За что?
— Что ты тут. Я, на самом деле, очень рада, что ты со мной и никуда не делся. Понятия не имею, что со мной было бы, если бы тебя не было рядом.
«Всё было бы лучше.» Эта мысль неожиданно точно и аккуратно подходила своей формой к его небу, и оттого вырвалась наружу:
— Может, не будь меня, она бы не умерла. Вдруг именно те таблетки так сильно повлияли на её организм? Да даже если не они, в её последние дни ты была бы с ней. Я вызвал этого врача, после этого все и поссорились. И ходить к ней разрешили мне, а не тебе, хотя мы даже гувенами друг друга не считали.
— Не говори так, Панталоне! Тогда бы я не знала тебя. Говорила же, что вы друг друга не заменяете, но оба дороги.
От слова «дороги» ему стало совсем стыдно.
— Я вовсе не жалею, что ты появился в моей жизни.
Панталоне отвернулся.
— И я очень благодарна, что ты был с ней, даже если вы едва ли гувены. Когда ты только пришел в Озрабей, она часто бурчала, что ты слишком холодный, но признавала, что ты ее не раздражал, и она даже понимала тебя.
— Не говори ничего, умоляю... — парень стиснул челюсти.
Т/И наклонилась чуть вперёд, пытаясь заглянуть за его плечо, и положила свою ладонь поверх его пальцев, но он резко одернулся и встал.
— У меня куча дел, мне стоит идти.
Небо заволакивало.
— Стой! Я ляпнула что-то не то? Просто я хотела сказать, — Т/И вскочила за ним, — что я правда благодарна! Даже если не я была с ней последние дни, я рада, что ты их застал, рада, что ты видел её, и знать, что у неё всё было хорошо, что хоть кто-то видел её счастье, — вдали ударил гром, — счастье и для меня!
Юноша остановился. По плечам был виден его глубокий вдох и рваный выдох.
— Да не было никакого счастья, я наврал тебе! На каждый твой вопрос я лгал, да так нагло, что дивился своей фантазии!
Панталоне обернулся с сжатыми кулаками. Его брови были сдвинуты друг к другу как у коршуна, а из покрасневших глаз текла серебряная дорожка.
— Не было ни торта, ни смеха, и лекарства вообще не действовали, ее организм не то что не усваивал их, он отвергал каждую чертову пилюлю!! — первые капли коснулись травы. — Она просила не говорить тебе ничего, и я только лишь ей поддакивал, если не приукрашивал! С каждым днём она была бледнее и бледнее, костяшки на пальцах становились белыми не когда она их сжимала, а просто когда брала карандаш, а густые пушистые волосы опали так, будто всё время были мокрыми! И знаешь что? Да я даже не пытался её переубедить, не пытался сказать тебе, даже намекнуть! И в её смерти я сообщник! И когда мы пришли в её дом — я не удивился! А всё потому, что она хотела, чтобы ты думала, что всё будет хорошо, и яма, которую она себе копала — для сирени, а не гроба! — его собственные волосы и рубашка прилипли к телу. Его голос то и дело заглушался звуками падающей воды. — А мне, черт побери, нравилось, как ты улыбалась после моих сказок и спокойно шла дальше со мной! Я был так рад, что ты проводила время со мной, а не с ней! — его озябшие ноги подкосило влажной прохладой. — Я не хотел, чтобы ты испытывала горе из-за ее скорого конца, но я не дал вам попрощаться. Хватит меня благодарить.
Гром вмешался в землю где-то совсем близко и ливень забарабанил по всему, чему только можно.
— Т/И. — Он через силу посмотрел ей в глаза. — Прости меня. Я слишком сильно люблю тебя и ненавижу себя. Но ладей сейчас, не хочу чтобы ненависть была и у тебя.
Т/И просто смотрела на него. Панталоне не мог разобрать ее лица, не видел не то сквозь дождь, не то сквозь собственные слёзы, через которы вышли его последние силы, и он упал на колени вновь.
— Прости, прости, прости...

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.
Шаг.

Руки прошли под руками, и грудь прижалась к его груди, и губы приткнулись к его губам.
И не было тут чего-то, как нелюбимое его слово, „красивого", или чего-то особенного. Это всё было почти разочаровывающе в своей простоте. Только достаточно, чтобы пропасть на полминуты из мира и отдать всё, что было внутри. Только когда Т/И хотела отодвинуться назад, Панталоне особо сжал ее губы своими, и после поцелуй закончился. Но юноша не сгорел.
— У тебя глаза золотые. Не серые больше, — заметила Т/И хрипловатым голосом.
— Тебе нравится?
Она кивнула. Он устало, еле-еле улыбнулся и посмотрел на небо. Подговорила, всё-таки.
— Я бы и не злилась. Может, если бы ты сказал, я бы тоже не смогла чего-то сделать, а в мыслях о ней потеряла бы и тебя. Просто больше так не делай. И я тоже тебя люблю. Но её родителям точно не стоит ничего знать.
— ...
— ...
— Можно ещё раз?
Т/И снова кивнула, и он, выпивая капли дождя, снова её поцеловал.
И, пожалуй, никогда он не был так благодарен Фрайнден и так счастлив чему-то.

Конец

________
Даже не верится, что я что-то закончил из своего старья. Есть рофельный тгк: Истории Гиллимар ФФ просто про ебеню автора и есть по магической битве: Истории Гиллимар JJK , а есть ещё другая ебеня: Гиллимаровка 𝐦𝐚𝐢𝐧

Всё всех целую