„Потому что могу"
— А как ты думаешь, кто прыгает по нему, когда идет дождь?—Панталоне спросил.
— А ты?
— Без понятия.
— И я.
— Что там с Робером Ревербером?
— Когда сирень в горшке Фрайнден немного подрастет, то я отдам её ему.
— Я завтра буду в Иприбее.
— Не придёшь?
— Не приду.
— А вообще вернешься?
— Да.
— Ты уверен в этом.
— Пока врач не окажет Фрайнден помощь, то я буду приходить.
— А потом? Больше не зайдешь?
— Зайду, если примешь.
Она улыбнулась. Это было ее ответом.
— Ты тоже заходи.
— Я не знаю, где ты живешь.
— Как-нибудь приглашу тебя в гости.
— Я возьму киньки с собой.
— Тогда точно приглашу.
Снова тот звонкий смех.
— Почему помогаешь Фрайнден?
— Потому что могу.
Она впилась глазами в никуда, опустив голову. Это был... особенный ответ. Удовлетворяющий.
— Прислушайся.
— М? Хорошо...— ответил Панталоне.
Ветер перебирал своими тонкими пальцами бисер из пыли и мелких камушков, утки разгоняли непоседливую траву, высокую, как город, рогоз переваривал свой пух, ожидая, когда он разлетится. Мама Фрайнден поставила чайник.
— Идём,- он зашагал к дому, задирая ноги, чтобы не задеть пробегающие мимо дорожки цветы.
Стук.
Стак.
Сток.
— Ох, это Вы, Панталоне. Ой, Т/И, рада тебя видеть. Чего хотели, ребята?
— Кто говорит?..
— Давай я, моя же идея...— парень рассказал то, что рассказывал Т/И. Мама Фрайнден облепила руками дверной проем, хватая воздух ртом и носом, как рыбак рыбу в сеть.
— Мне бы только узнать подробнее о состоянии Вашей дочери.
Мама Фрайнден, Луиза, если что, нахмурилась и развернулась в дом, зовя за собой.
— Да что уж там... Она ведь ничего не рассказывает. Болит— значит, болит. Она либо не чувствует, либо боль простреливает ей ног. "Током бьет", она мне так говорит. И всё...
— А принимает что-то?
Т/И дернула бровями. Панталоне не понял: это знак не задавать вопрос или ей самой интересно.
— Да простое обезболивающее...
— Принесите.
Луиза встала с места, вышла куда-то в коридор, немного порылась, а после поставила баночку на стол, когда вернулась.
— Просто обезболивающее... И всё?
— Мы делаем гимнастику, упражнения... Но в-всё бестолку..!
Ее холодные руки вжались в горячее лицо, горячее от слез, которые текли, как плавленный металл с нижнего века, свисая по ладоням, падая на сухую скатерть, оставляя темные следы. Плечи дергались, будто кинопленка с вырезанными кадрами. Всхлипы скрипели, как дверной косяк.
— Луиза, прошу...
— Мы даже не знаем что с её ногами... Может внутри просто каша...— её губы совсем сухие от вдохов, в попытках не задохнуться.— Я каждый день просыпаюсь и думаю: что если она просто отлежала ноги? Села в неудобной позе и вот-вот они станут прежними... И опять побегут ко мне в объятья! Но каждое утро она садиться в эту чертову коляску... Она сама научилась, даже не просит. "Не беспокойся, мама, я сама могу, спи дальше рядом с папой",— всегда мне так говорит. А я уже и возражать перестала...
— Вам стоит сказать ей это.
— Да, обязательно скажу. Вы только найдите врача, мы для Вас что угодно сделаем, Панталоне...
— Требую тонну кинек.
— Ах... ха... Ха-ха-ха!— Луиза засмеялась, давно она не смеялась без задней мысли о боли, но потом снова опустила взгляд и тонко улыбалась.— Сколько угодно испеку, только обещание сдержите...
Они вышли из дома. Парень написал только перед этим все свои разъяснения и оставил их Жигончес, потом они только вышли.
— Представь, если она сможет ходить. Мы тогда втроем будем гулять по городу! Бегать и прыгать! Она своими ногами пойдёт в пятый класс!
— Да, втроем...
— Ты будто не рад.
— Что ты! Я рад! Просто задумался!
Панталоне вцепился взглядом, доказывая, что рад за ситуацию, потом увел его на носки своей обуви и снова взглянул на неё, но уже по-другому. Взгляд смягчился, ресницы мягко прикрывали глаза, на губах появилась улыбка, похожая на грустную, а потом уголки рта опустились. Лицо стало прежним.