Глава 17.
Рассвет ещё только разливался над горами, окрашивая небо в бледно-розовый, когда Ливия поднялась с каменных плит. Ноги затекли от долгого сидения на холоде, спина ныла, но она не обращала внимания. Внутри было легко и странно пусто — так бывает, когда долго несёшь тяжёлую ношу, а потом вдруг опускаешь её на землю.
Она стояла у парапета, кутаясь в мантию, и смотрела, как первые лучи солнца золотят шпили Хогвартса. Ветер стих, и в тишине было слышно только дыхание — её и его. Драко стоял в двух шагах от неё, у двери, ведущей вниз. Он уже взялся за ручку, но не уходил.
— Ты не спустишься вниз? — спросил он, не оборачиваясь.
— Спущусь. Чуть позже. — Она помолчала. — А ты?
— Я... — он запнулся. — Я, наверное, ещё побуду здесь. Немного.
Ливия повернулась к нему. В утреннем свете его лицо казалось почти спокойным — тени под глазами никуда не делись, скулы всё так же заострены, но что-то изменилось. Что-то в линии плеч, в том, как он держал голову. Будто часть груза, который он нёс, осталась там, на каменных плитах, вместе со слезами.
Он тоже повернулся. Их глаза встретились, и воздух между ними словно сгустился. Тишина перестала быть пустой — она наполнилась тем, что они не сказали. Тем, что не могли сказать словами.
Драко шагнул к ней. Медленно, почти неуверенно — так не ходят наследники Малфоев, так ходят люди, которые боятся спугнуть. Он остановился в полушаге от неё, достаточно близко, чтобы она видела, как пульсирует жилка на его виске.
— Мун, — сказал он тихо, и её фамилия прозвучала не как вызов, а как вопрос.
— Что? — прошептала она.
Он медленно, очень медленно поднял руку. Его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от страха. Он почти коснулся её щеки, но замер в сантиметре от кожи, не решаясь преодолеть последнее расстояние. В его глазах — расплавленном серебре в утреннем свете — Ливия видела вопрос. Просьбу. Надежду. И страх — страх быть отвергнутым, оттолкнутым, осмеянным.
Он давал ей выбор. Последний шанс отступить.
— Ты можешь уйти, — прошептал он. — Я не держу.
Ливия смотрела на его дрожащие пальцы, замершие у её щеки. На его глаза — серебряные, покрасневшие, полные страха и надежды одновременно. На его губы — сухие, обветренные, слегка приоткрытые. На этого мальчика, который прошёл через ад, который стоял перед ней на коленях, который только что рассказал ей всю правду и ждал приговора.
Она не отступила.
Она чуть приподнялась на цыпочки — совсем немного, едва заметно, — сокращая расстояние между ними. Этого движения было достаточно. Драко выдохнул — судорожно, облегчённо, почти беззвучно — и наклонился.
Их губы встретились.
Поцелуй был не таким, каким она его представляла — если она вообще смела представлять. Он был мягким. Осторожным. Почти невесомым. В нём не было властности, не было требовательности, не было той надменности, которую Драко Малфой носил как вторую кожу. Он целовал её так, будто она была сделана из стекла. Так, будто она могла разбиться от одного неверного движения. Так, будто он спрашивал разрешения каждым прикосновением губ.
Её глаза закрылись сами собой. Она почувствовала, как его дыхание — тёплое, неровное, пахнущее мятой и чем-то горьковатым, — смешалось с её собственным. Почувствовала, как холодный ветер коснулся щеки, но не смог пробиться сквозь тепло, идущее от него. Почувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Прошло несколько долгих, бесконечных мгновений, прежде чем он пошевелился. Его руки, всё это время висевшие вдоль тела, медленно, почти робко легли на её талию. Пальцы коснулись ткани мантии, чуть сжались — совсем легонько, будто он боялся, что она исчезнет. Будто она была сном, который вот-вот развеется. В этом прикосновении было столько осторожности, столько сдерживаемой нежности, что у Ливии перехватило дыхание.
Когда они наконец отстранились — всего на несколько дюймов, не больше, — воздух между ними, казалось, искрился. Его лоб прижался к её лбу. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, сбивчивое, всё ещё неровное. Он не открывал глаз.
— Это ничего не меняет, — прошептал он хрипло. Его голос дрожал. — Завтра я снова буду уродом. Снова буду делать вид, что тебя не существует. Снова буду чинить этот чёртов шкаф. Мы не сможем... я не смогу подойти к тебе. Ты не сможешь подойти ко мне. Никто не должен знать. Мы не можем быть вместе открыто.
— Я знаю, — ответила она так же тихо. — Значит, у нас есть только сейчас.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. В серебряной глубине его зрачков отражался рассвет — розовый, золотой, нежный. И ещё что-то, чему Ливия не могла дать названия. Что-то тёплое. Что-то, что было сильнее Метки, сильнее страха, сильнее всего, что стояло между ними.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Я сломан, Мун. Я не тот, кого можно... с кем можно...
— Заткнись, — перебила она.
И он заткнулся. И снова поцеловал её — на этот раз чуть увереннее, но всё ещё бережно, словно она была последним хорошим, что осталось в его жизни. И она отвечала ему — так же бережно, так же осторожно, потому что понимала: он прав. Завтра всё вернётся. Завтра они снова будут врагами на публике. Но сегодня, сейчас, на рассвете, на вершине башни, под бледнеющими звёздами, они были просто двумя людьми, которые прошли через тьму и нашли друг друга.
Когда они снова отстранились, Ливия почувствовала, как уголки её губ дрогнули в улыбке — слабой, но настоящей. Драко смотрел на неё так, будто не верил своим глазам.
— Идём, — сказала она тихо. — Скоро проснутся все. Если нас увидят вместе...
— Да, — он кивнул. — Ты иди первой. Я спущусь позже.
Она уже повернулась к двери, когда он окликнул её:
— Мун.
— Что?
— Спасибо, — сказал он. — За всё.
Она кивнула и, не оглядываясь, шагнула в темноту лестницы. Её губы всё ещё горели от поцелуя, а в груди разливалось тепло — не любовь, пока не любовь, но что-то очень близкое. Что-то, ради чего стоило ждать. Ради чего стоило бороться.
Когда она спускалась по каменным ступеням вниз, в ещё спящий замок, ей казалось, что звёзды над Астрономической башней всё ещё светят. Даже днём. Или светится уже она?