•Part 11•
...О, как же давно он грезил об ней. О норме, одноцветной стабильности светлого шоколада. Что ж, он отказывается от сливок, намеренно сгущая краски. На краю обшарпанной ванны лежит старое лезвие безопасной бритвы. Безумно. Боль словно бы и не чувствуется, потопляемая алыми брызгами. Ангел на его плече рыдает, ломая собственные куцые крылья. Он достиг идеала. Или нет? Теперь не понять. Пластырь ложится на глубокие борозды, защищает запястье от лишних любопытных взглядов. Вот так легко и просто он распрощался с расколотым нимбом, почувствовав на своей голове два упдотнения...
"Не знаете, почему чешется поясница?"
° ° °
Пилигрим любил музыку. Все равно какую. Он с одинаковым удовольствием слушал переливчатое пение флейты, жалобный плач скрипки и задумчивый монолог бас-гитары (я надеюсь, это пишется именно так). Пилигрим и сам возрождал мелодию струн под тонкими пальцами, смотря всегда чуть искоса, из-под падающей на глаза неровной челки. Всегда один и тот же мотив - убегающую в даль синих холмов хрупкую песнь леса.*
*(реакция на то, что Пилигрим виртуозно играет на гитаре)
Сал:
- Звучит неплохо. Ты учишься в музыкальной школе, разве нет?
Фишер сидит, скрестив ноги по-турецки, и в рассеянности подыгрывает включившемуся мальчишке на своем, видавшем виды, инструменте. Fallen angel, in the dark... Музыкальный дуэт прекрасно дополнил алый шар заходящего солнца, подернутый легкой лиловой дымкой. Вот тебе и дожди на всю неделю. Синоптики бессовестно врут, ведь сегодняшний день выдался теплый и солнечным, исконно летним, каким и должен быть по своей задумке. Завтра тоже будет солнечный день. Сал почему-то в этом уверен.
Ларри:
- Ась? Ну давай, правнук Курта, лабань че-нить. Для души такое, знаешь, чтоб прям пробрало... Вот так. Да...
Художник склонился над холстом, в ленивой безмятежности оставляя мазок за мазком. Нижняя часть стремительно позеленела. Он рисует поезд. Неразрывную цепь вагонов, грохочущую миж спокойной зелени луга. Он рисует собственный путь к освобождению, усмехаясь пришедшим неловким мыслям. Пилигрим устроился рядом, наигрывая старую и давно позабытую "the light behind your eyes". Джонсон благодарен ему за что-то, что вылетело из головы в ту же секунду, как и появилось. Благодарен за эту преждевременную станцию на маршруте по имени жизнь.
Эш:
- Господи, ты просто маленький скрипач из того фильма... Точь в точь, говорю же! Неужели и правда родственники?
Кэмпбелл мечтательно прикрывает глаза, лежа на незаправленной кровати. В доме тихо, только работает, оставленный включенный с обеда, телевизор. И Пилигрим на гитаре играет. Негромко так, робко даже. Она утопает в этой спонтанной нежности, поняв, что большего и не надо было. Весь мир сейчас у ее носа, шевелится и поскрипывает ржавчиной маленьких шестеренок. Маленький Бенджи несмело заглядывает в дверной проем, с интересом сопя. Нехитрая музыка очаровала и его, легко одурманив десткую головку. А может и не музыка вовсе, а невесомая пыльца фей. Пилигрим - Питер пен, с потерянного острова "Нигде и Никогда".
Тодд:
- Потрясающе... Прирожденный талант, а я всегда говорил это! Науку не обманешь, генетические связи вам не пустой звук!
Радуясь за свое подтвердившееся предположение словно малый ребенок, Моррисон чуть ли на месте не прыгает, совершенно забыв дослушать до конца. Настроившись на бодрый рабочий лад, он записывает свежие данные, в попытках наконец разгадать все секреты загадочного мальчишки. Не так быстро, Тодд. Сбавь ход и отвлекись на миг - услышанное не забудется спустя года, являясь в смутных снах и видениях. Искусство иной раз не подвласно логике. Его нужно просто почувствовать. Пропустить через себя, как сквозь марлю. Отсеив ненужное, можно заметить суть. То, что скрывается под бессчетным множеством масок и лиц. Первозданное. Необъяснимое.
Трэвис:
- Видит бог, отец был не прав. Если ты, не гребаная высшая сила, тогда почему играешь так, бужто всю жизнь только в музыкалке и сидел? Что ты, что Сал - одного поля ягоды. Оба чудики ебаные... Не от мира сего.
Трэвис бурчит все тише и тише, пока наконец не замолкает, прислушиваясь к старомодному энергичному мотиву. Кантри. Определенно что-то вроде этой простонародной музыки, зажигавшей в свое время сердца многих красоток. Довольно странный выбор, и все же, Трэвис слукавит, если скажет, что он пришелся ему не по душе. Наоброт, словно ностальгия проснулась. Он придвигается поближе, коротко спрашивая про технику игры. Пилигрим охотно делится опытом, а потом и вовсе за руки берет, направляя. Пасторь Фелпс задумчиво наблюдает за ними из-за стены старой церкви. Его сыну достался по истине чудный ангел.
Лиза:
- Маэстро... Как насчет лимонного пирога?
Она входит практически бесшумно, остановившись в нерешительности. Отрывистые ноты тронули ее нутро в призыве помолчать. Пирог не украдут (если только Фигеры-Джонсоны младшие проголодаются больше обычного), а такого шанса может больше и не выпасть. Пилигрим не слышит, не чувствует ничего вокруг себя. У его головы неспешно кружатся планеты-малютки, невидимые для любых телескопов. Музыкой он жив и сам, поднимая на ноги многих и многих, кто даже не видел его в лицо. Лиза упорно видит перед глазами другой образ. Рыжий парнишка сидит, нагловато заложив ногу за ногу. Его тонкие губы трогает усмешка - узнала ли? Помнит ли спустя столько лет? Это он, ее Джим, извечный бродяга-романтик, навсегда оставшийся в ее памяти двадцатилетним. Лиза опускается на пол, не сводя взгляда с ловких движений маленького гитариста. Он - ее переходное звено между настоящим и болезненным прошлым, заставляющий вновь и вновь плакать, тихо смеясь.
Генри:
- Что ж, это занятно... Я сомневался, сможешь ли ты сыграть что-то настолько сложное, но, видимо, зря. Аплодирую стоя, парень.
И пускай старший Фишер откровенно далек от музыки, а тем более процесса ее создания. С некоторых пор он старается понять этого неуловимого мальчишку, как понял однажды собственного сына. Есть в них обоих нечто притягательное, как у дикого цветка, вопреки всем ожиданиям пустившего корни в самой лесной чаще, среди бурелома. Негромко шумит компьютер, открытый документ оставляет желать лучшего. Само собой, он внесет правки, но немногим позже. А пока, будь что будет. Он погружается в собственную юность, преисполненный тихим ребячеством, которого был лишен все эти годы.
Сиджей:
- Хм... Это полный отпад, чувак. Я будто где-то уже слышал эту мелодию, совсем недавно. А может и... Погоди-ка. Откуда у тебя мои записи?! Я написал слова позавчера и не успел даже подобрать музыку! Вот же... Кхм. Неловко, жесть...
Он нервно посмеивается, в смущении потирая шею. Он польщен. Выбранная мелодия нежными отголосками последней любви колет сердце и душу, заставляя маленькую пташку внутри отчаянно биться о прутья золотой клетки. Оказывается, с годами Сид стал ужасно синтементален. Кто бы мог подумать, господи боже ты мой, простая песня... И шквал эмоций, сменившийся колеблющимся затишьем. Он сверяется с тетрадными листами, испещеренными кривоватым текстом. Все верно, никаких недочетов. Вот же глазастый чертенок, подсмотрел таки где-то.
Что это?.. Почему мне так легко рядом с тобой, мой ангел? Верно ты коснулся меня и теперь, своей маленькой рукой, вернул мне сердце. Я наконец понял, что происходит со мной теперь. Я люблю тебя. Люблю крепче, чем молочного брата, которого у меня никогда и не было. Спасибо тебе.