Холодный пепел Универсама | Турбо

Прошло еще три года. Нашему сыну Вадиму исполнилось пять, и он рос точной копией отца — такой же немногословный, с тяжелым взглядом и удивительно цепкими руками. В нашей деревне в Пиренеях жизнь текла медленно, как горный мед, но Валера никогда не расслаблялся до конца. У него была привычка: каждое утро он выходил на крыльцо и внимательно осматривал дорогу, ведущую к перевалу. Он не искал там врагов — он просто проверял, не изменился ли мир без нашего ведома.
Я сидела на террасе, перебирая старые ноты. Скрипка лежала рядом, греясь под лучами мягкого осеннего солнца. Мы были счастливы, но это было счастье людей, которые построили свой дом на спящем вулкане. Мы знали, что под фундаментом нашего покоя всё еще лежат кости прошлого.
— Малая, смотри, — Валера подошел ко мне, держа в руках пожелтевший конверт.
На нем не было марок, только имя: «Виктору». Его привез старый почтальон на велосипеде, который раз в неделю поднимался к нам из долины. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Такие письма никогда не приносят хороших новостей.
Валера вскрыл конверт ножом для бумаги. Внутри была вырезка из газеты на русском языке и записка от Никоса из Марселя: *«Турбо, в Казани сносят ваш район. На месте Универсама строят элитный комплекс. Привет из прошлого»*.
На фотографии в газете был запечатлен момент сноса той самой пятиэтажки, в которой мы когда-то прятались. Глыбы бетона, облака пыли и ржавая арматура, торчащая во все стороны.
— Сносят наш асфальт, Лена, — тихо сказал Валера, присаживаясь рядом на ступеньку. — Закатывают в бетон. Говорят, там нашли какой-то схрон под старой качалкой. Оружие, деньги... и списки.
— Те самые списки? — я похолодела.
— Скорее всего. Это значит, что те, кто выжил и сейчас при власти в Казани, будут очень нервничать. Они начнут зачищать концы. А я — самый длинный конец, который у них остался.
В этот момент я поняла, что наш покой в горах снова под угрозой. Мы могли сменить паспорта, выучить французский и научиться печь круассаны, но для тех людей в костюмах из дорогой шерсти мы оставались свидетелями их кровавого восхождения.
Той ночью Валера долго не ложился. Он сидел в мастерской, и я слышала привычный, почти забытый звук: лязг затвора и запах оружейного масла. Он доставал свои «запасы», которые поклялся больше никогда не трогать.
Я вошла в мастерскую тихо. Свет одинокой лампы выхватывал его профиль — резкий, суровый, лишенный всякой мягкости.
— Ты снова это делаешь, — сказала я, останавливаясь в дверях.
— Я должен быть готов, — он не обернулся. — Если они придут сюда, я не дам им подойти к дому. Вадим не должен видеть того, что видела ты.
Я подошла и положила руки ему на плечи. Под пальцами чувствовалась сталь его мышц.
— Валера, мы уже не те пацаны и девчонки. Мы можем решить это иначе. У нас есть деньги, есть связи в Марселе.
Он развернулся и притянул меня к себе. В его глазах я увидела ту самую тьму, которую пыталась залечить все эти годы.
— С ними нельзя договориться, Лена. С асфальтом не договариваются. По нему либо ходят, либо на нем лежат. Они пришлют не «пехоту» Хафиза. Они пришлют профессионалов.
Он заставил меня сесть к нему на колени, и его руки, пахнущие маслом и сталью, начали медленно расстегивать мою рубашку. Это была не страсть, это была попытка закрепиться в реальности, почувствовать, что он всё еще здесь, со мной, а не в казанской пыли девяностых.
Его губы были жадными, почти злыми. Он впивался в мою кожу, оставляя отметины, будто клеймил меня заново. Мы занимались любовью на верстаке, среди инструментов и опилок. Это было жестко, отчаянно, до боли. Каждое его движение говорило: «Я не отдам тебя». Каждый мой стон отвечал: «Я не уйду». Мы были как два зверя, чувствующих приближение охотников и пытающихся напоследок надышаться друг другом.
Через два дня тишина гор была нарушена. В долине, у подножия нашего склона, появилась черная машина. Она стояла там несколько часов, просто наблюдая.
— Пора, — сказал Валера, заходя в дом.
Он действовал четко. Вадима мы отправили к той самой вдове в соседнюю деревню под видом «каникул». Я осталась в доме. В этот раз я не собиралась прятаться в гротах. Я взяла свой «Глок» и проверила обойму.
— Лена, если они войдут во двор, стреляй на поражение, — Валера посмотрел мне в глаза. — Никаких предупреждений. Никаких разговоров. Мы защищаем нашу жизнь.
Они пришли в сумерках. Их было четверо. Профессионалы, как и предсказывал Валера. Никаких спортивных костюмов — тактическая одежда, бесшумные ботинки, современные винтовки. Они шли полукругом, пытаясь зажать дом в клещи.
Первый выстрел раздался со стороны леса. Валера открыл огонь из своей старой винтовки. Один из нападавших упал, даже не успев понять, откуда прилетела пуля. Остальные мгновенно рассредоточились, открыв ответный огонь по окнам.
Стекла разлетелись вдребезги. Я упала на пол, прикрывая голову руками. Пули вгрызались в каменные стены дома, выбивая крошку.
— К кухне! — крикнул Валера.
Я переползла в кухню, где стены были толще. Один из киллеров попытался войти через заднюю дверь. Я увидела его тень на полу. Мой палец сам нажал на спуск. Раз, два, три. Тень рухнула. Я не чувствовала страха, не чувствовала жалости. Только холодную, расчетливую ярость отличницы, которая выучила этот урок на «отлично».
Бой длился недолго, но это были самые длинные десять минут в моей жизни. Валера работал как хирург — каждый его выстрел находил цель. Он знал этот склон, каждую кочку, каждое дерево.
Когда последний из нападавших остался лежать в траве, наступила тишина. Но это была не та тишина, которой мы наслаждались три года. Это была тишина после казни.
Валера вошел в дом, его лицо было серым от пороховой гари. Он подошел ко мне, забрал пистолет и просто обнял. Мы стояли среди разбитого стекла и обрывков нот, два призрака, которые снова защитили свой призрачный мир.
— Это всё, Валера? — спросила я, уткнувшись в его плечо.
— Нет, — он посмотрел на трупы во дворе. — Это только начало. Пока в Казани живы те, кто подписал этот приказ, мы не будем в безопасности. Мы едем обратно, Лена.
Я подняла голову.
— Обратно? В Казань?
— Нет. В Москву. Там сейчас решаются все вопросы. Мы найдем их раньше, чем они пришлют вторую группу. Мы не будем больше бегать. Мы станем их ночным кошмаром.
В ту ночь мы собрали вещи за полчаса. Мы сожгли дом — это уже стало нашей традицией, способом обрубить хвосты. Огонь освещал горы, и я смотрела, как в пламени исчезает наша «мирная жизнь».
Мы сели в машину и погнали в аэропорт Ниццы. У нас были чистые паспорта, достаточно денег и ярость, накопленная за десятилетия.
Казань строила элитные комплексы на нашем асфальте. Но они забыли одну вещь: асфальт — это не просто бетон. Это люди. И самые опасные из них сейчас возвращались, чтобы забрать свой долг.
Сюжет совершил полный круг. Мы возвращались туда, где всё началось. Не как пацан и отличница, а как каратели. И я знала: на этот раз пощады не будет ни для кого.
Москва, встречай своих детей. Мы привезли с собой запах марсельского дыма и пиренейскую сталь. И мы не остановимся, пока последняя страница нашего дела не будет залита кровью тех, кто пытался нас уничтожить.
Глава 17 обещала быть самой кровавой. Потому что когда Турбо выходит на тропу войны, асфальт под его ногами начинает плавиться. А я... я буду рядом, чтобы вовремя подать патрон и сыграть реквием по нашим врагам.