Холодный пепел Универсама | Турбо

Паром мерно покачивался на волнах, разрезая густую синеву, которая казалась бесконечной. Валера стоял у борта, вцепившись пальцами в крашеные перила так, что костяшки белели, превращаясь в острые выступы под кожей. Он не оборачивался, но я видела его отражение в темном стекле надстройки: лицо, высеченное из камня, взгляд, направленный в никуда. Казань догнала нас письмом, фотографией, самой своей сутью.
Мы прибыли на крошечный остров, где не было даже порта — только бетонный пирс и несколько рыбацких хижин, припавших к скалам, словно моллюски. Здесь не было туристов, не было полиции, не было ничего, кроме пронзительного крика чаек и шума прибоя.
Наш новый дом был больше похож на крепость — массивные каменные стены, маленькие окна и тяжелая дубовая дверь, которую Валера первым же делом укрепил стальными штырями.
— Здесь нас не найдут, — сказал он, бросая сумку на пыльный пол. — А если найдут, то живыми не возьмут.
Я видела, что его «откат» начался с новой силой. После новости о Марате он перестал улыбаться совсем. Его нежность стала пугающей — он постоянно касался меня, проверял, на месте ли я, будто я могла испариться в этом жарком мареве.
В ту ночь в доме было невыносимо душно. Стены, нагретые за день солнцем, отдавали жар, превращая комнату в печь. Я не могла уснуть. Валера сидел у окна, курил одну за другой, и красный огонек его сигареты был единственным маяком в этой темноте.
Я подошла к нему, коснулась его напряженной спины. Под моей ладонью дрогнули мышцы.
— Валера, ты не спишь уже вторые сутки.
Он резко развернулся, потянул меня на себя, усаживая на колени. От него пахло горьким табаком и каким-то диким, нечеловеческим напряжением. Его рука скользнула по моему бедру, задирая ночную сорочку.
— Я не могу спать, Лена, — прохрипел он, вжимаясь лицом в мою шею. — Закрываю глаза и вижу ту фотографию. Вижу Марата. Вижу, как нас накрывает асфальтом.
Его поцелуи были сухими, лихорадочными. Он срывал с меня одежду с какой-то яростной жадностью, будто пытался через секс, через эту физическую близость убедиться, что он всё еще живой человек, а не призрак из «Белого Лебедя».
Он опрокинул меня на старый деревянный стол, заваленный картами и какими-то деталями. Холод дерева контрастировал с его обжигающим телом. Валера вошел в меня без предисловий, глубоко и мощно, заставляя меня вскрикнуть и вцепиться в его плечи. Это была не любовь в привычном понимании — это была попытка вытравить из крови яд прошлого.
Каждый его толчок отдавался во мне эхом всех наших лет: вокзала, крови на нефтебазе, долгого ожидания. Мы двигались в такт биению сердца этого дикого острова, и в какой-то момент мне показалось, что мы действительно растворяемся, превращаемся в соль и пену, уходя от преследователей навсегда.
Утро принесло не облегчение, а новую тревогу. Валера ушел к пирсу «разведать обстановку», а я осталась одна, разбирая вещи. И тогда я нашла это.
В боковом кармане его куртки лежал пистолет. Не тот, старый, который он чистил в Казани, а новый, современный «Глок». Рядом с ним была записка на мятом клочке бумаги: *«Турбо, Хафиз выжил. Он ищет тебя. Он теперь работает на людей, которым ты перешел дорогу в Москве. Беги глубже»*.
Мир вокруг меня пошатнулся. Хафиз. Тот самый, который выстрелил мне в плечо. Тот, кого Валера оставил инвалидом. Месть Хафиза была страшнее мести Кащея, потому что у него не было чести, только чистая, концентрированная ненависть.
Я услышала скрип двери. Валера стоял на пороге, глядя на меня и на пистолет в моих руках. Его взгляд был пустым.
— Откуда это? — спросила я, и мой голос сорвался.
— Подкинули в лодку в том порту, до парома, — он подошел и забрал у меня оружие. — Марат успел передать весточку перед смертью. Он знал, что за нами идут.
— Почему ты не сказал?! Почему мы бежим, если ты можешь просто...
— Просто что, Лена?! — он вдруг взорвался, ударив кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. — Убить его? Я убивал! Я сидел! Я гнил в карцерах! Я хотел, чтобы у тебя была музыка, скрипка, гребаные цветы на столе! А в итоге я снова тащу тебя в подвалы!
Он опустился на пол, закрыв лицо руками. Это был первый раз, когда я видела его настолько сломленным. Мой железный Турбо, который прошел через ад, теперь боялся не за себя — за меня.
— Валера, посмотри на меня, — я опустилась рядом, обняла его, прижимая к себе его тяжелую голову. — Мы не в Казани. Мы на краю света. Хафиз не найдет нас здесь, если мы не дадим ему повода.
— Он уже здесь, Лена. Я чувствую его запах. Запах предательства и дешевого одеколона.
Через три дня на остров пришел частный катер. Он не причалил к пирсу, а остался на рейде, качаясь на волнах черной тенью. Валера наблюдал за ним в бинокль целый день. Он не ел, не пил, только проверял патроны и точил нож.
Вечером, когда солнце начало садиться, окрашивая море в цвет свежей крови, от катера отделилась моторная лодка.
— Уходи в грот за скалами, — приказал Валера, подавая мне сумку и обрез. — Жди там. Если через час я не приду — бери лодку рыбаков и уходи на материк.
— Нет!
— Это не просьба, отличница! — рявкнул он, и в его глазах блеснула та самая сталь. — Выполняй!
Я бежала по острым камням, сдирая ноги в кровь, чувствуя, как кулон бьется о грудь. Я спряталась в гроте, сжимая в руках холодное дерево обреза. Время тянулось как густая смола.
Грохнул первый выстрел. За ним — второй, третий. Звуки рикошетили от скал, создавая иллюзию целой канонады. Я слышала крики, топот ботинок по камням и голос... голос Хафиза, который звал Валеру, насмехаясь над ним.
— Выходи, Турбо! Я привез тебе подарок из Универсама! Помнишь, как хрустят кости?
Я не выдержала. Я не могла сидеть там, пока его убивают. Я выскочила из грота и побежала обратно к дому.
То, что я увидела, заставило мое сердце замереть. Валера лежал на земле, прижатый к камням. Хафиз, с обезображенным лицом и на протезе, стоял над ним, целясь из пистолета прямо в лоб. Его люди стояли полукругом, готовясь добить Турбо.
— Ну что, Валерка... — Хафиз сплюнул кровь. — Помнишь, как ты меня отшивал? Помнишь, как я ползал по снегу? Теперь твоя очередь.
В этот момент я вскинула обрез. Я никогда не стреляла из него раньше, но сейчас моя рука была твердой.
— Отойди от него! — закричала я.
Хафиз обернулся, его глаза расширились от удивления. Он не ожидал, что «скрипачка» вернется. Эта секунда промедления стала для него роковой.
Валера, собрав последние силы, рванулся вперед, выбивая пистолет из рук Хафиза. Началась яростная, грязная драка на краю обрыва. Они катались по камням, вгрызаясь друг в друга, как звери. Хафиз был силен своей злобой, но у Валеры за спиной была я.
Одним мощным ударом Валера опрокинул Хафиза навзничь. Нож блеснул в лучах заходящего солнца.
— Это за Лену, — прорычал Валера, вонзая лезвие в грудь врага. — И за Марата.
Хафиз дернулся и затих, его глаза остекленели, отражая багровое небо.
Валера поднялся, тяжело дыша. Его лицо было залито кровью, одежда превратилась в лохмотья. Он подошел ко мне и забрал обрез из моих дрожащих рук.
— Всё, — тихо сказал он. — Больше некому идти.
Мы стояли на скале, глядя, как тела нападавших поглощает море. Катер на рейде, увидев поражение своих людей, развернулся и начал быстро уходить в открытую воду.
В ту ночь мы сожгли наш дом. Мы стояли на берегу и смотрели, как пламя пожирает последние остатки нашей связи с прошлым. В этом огне сгорело всё: письма, фотографии, оружие.
Мы ушли на материк на маленькой рыбацкой лодке под покровом ночи. У нас не было документов, не было денег, не было ничего, кроме друг друга.
— Куда теперь? — спросила я, прижимаясь к его плечу.
Валера посмотрел на звезды и впервые за очень долгое время улыбнулся — по-настоящему, тепло.
— Туда, где нет асфальта, Лена. Где только песок и ветер.
Мы растворились в темноте, двое беглецов, которые наконец-то стали свободными. Наше клеймо тишины стало нашей защитой. И я знала: даже если весь мир пойдет против нас, мы выстоим. Потому что на этом острове мы оставили не только своих врагов, но и свой страх.
А серебряное сердечко... я бросила его в воду в самый глубокий момент перехода. Нам больше не нужны были символы, чтобы помнить, кто мы такие. Мы стали самой этой любовью — неразрушимой, как сталь, и соленой, как это море.