Роковая судьба: вопреки всему

Он чувствовал её дыхание — такое трепетное, почти невесомое, и от этой близости у него внутри всё сжималось. Как же давно он не стоял рядом с ней вот так, не ловил эти тихие вдохи, не видел, как в её взгляде отражается целая буря. Отпустив её плечи, он замер, вглядываясь в глаза, полные слёз — и в эту секунду самоконтроль рассыпался, словно хрупкое стекло. Джокер не выдержал. Всего одна секунда — и он резко прильнул к её губам, будто пытаясь заглушить все невысказанные слова, всю боль, что копилась временем. Катя застыла, будто мир вокруг вдруг перестал существовать: её глаза широко распахнулись, в них мелькнули шок и неверие. А потом она очнулась — и начала отбиваться, яростно, отчаянно колотя его по плечам. Но Джокер словно не замечал этих ударов, не чувствовал их. Для него в тот миг не существовало ничего, кроме её близости, кроме этого отчаянного желания вернуть хоть крупицу того, что было разрушено. Он лишь углубил поцелуй ещё сильнее — слишком долго терпел, слишком долго прятал эту боль за маской равнодушия. Схватив её за шею двумя руками, он не собирался отпускать: будто боялся, что стоит лишь на мгновение ослабить хватку — и она исчезнет, растворится, как сон. Катя отбивалась из последних сил, подгоняемая обидой и злостью, каждая её попытка вырваться была полнацы ярости. Но постепенно удары становились слабее, будто сама эта ярость начала таять, уступая место чему–то другому. И в какой–то момент она даже не заметила, как её сжатые кулаки разжались, а пальцы вцепились в его плечи — точнее, в ткань чёрного пальто. А затем она и вовсе перестала сопротивляться: её губы начали отвечать на поцелуй, медленно, неуверенно, но искренне, словно сама судьба наконец–то позволила ей признать то, что так долго пряталось в глубине души

Катя сама не заметила, как обхватила его за шею, приподнявшись на носочках, — будто пыталась стать ближе, раствориться в этом мгновении. Джокер сразу почувствовал это движение — и тут же подхватил её, крепко держа за ягодицы, не давая ни шанса отстраниться. Она обвила его ногами, прижимаясь всем телом, а он лишь крепче прижимал её к себе, словно боялся, что этот миг рассыплется, как хрупкое стекло. Оба явно не собирались отлипать друг от друга — будто весь мир сузился до этого одного, бесконечно долгого соприкосновения. Но воздух постепенно заканчивался, реальность настойчиво стучалась в виски, и всё же им пришлось разорвать этот плен. Они отстранились, тяжело дыша, и Катя заглянула в бездонные глаза Джокера — такие тёмные, что в них хотелось просто утонуть, потеряться, забыть обо всём на свете. Но тут она очнулась. Резко оттолкнула Джокера — не со злостью, а с отчаянной необходимостью создать между ними хоть полметра воздуха, чтобы снова начать дышать. А потом, сама не понимая, как рука поднялась, влепила ему пощёчину. Не от ненависти. От страха. От того, что ещё секунда — и она сделает то, о чём потом будет жалеть всю жизнь. Удар прозвучал в тишине квартиры сухо и страшно. Джокер даже не дёрнулся, только чуть наклонил голову, принимая этот удар как должное, как плату за то, что переступил черту, пусть и не нарочно

–Уходи — Катя смотрела на него с такой яростью, что в ней не было ничего личного — только чистый, обжигающий страх перед тем, как легко всё могло пойти по самому опасному пути. Её трясло, но это была не слабость, а напряжение всех натянутых до предела нервов
–Кать — Джокер хотел дотронуться до неё, снова попытаться удержать, вернуть ту хрупкую близость, которая только что казалась спасением. Но она резко оттолкнула его, будто его прикосновение обжигало
–Я не ты — выпалила она, и в этих словах прозвучала не обида, а отчаянная защита собственных границ. –Я не буду изменять

Она выкрикнула это почти с ненавистью, но ненависть была направлена не на него. Она была против самой мысли, что может предать то, что когда–то значило для неё хоть что–то. И не важно, что к Богдану она давно не испытывала ничего, кроме горькой усталости и страха. Не важно, что развод уже стоял на пороге, как неизбежный рассвет после самой тёмной ночи. Она не могла так поступить с Мариной. Предать её доверие сейчас было бы страшнее, чем вынести любую боль

–Ну ясно — кивнул Джокер, и в этом «ясно» не было обиды — только горькое понимание. Он видел: Катя даже сейчас не могла себе до конца признаться, как ей было страшно сорваться, как отчаянно хотелось хоть на минуту перестать быть сильной. Но она не сломалась. Не переступила через себя. –Удачного развода

И, не дожидаясь ответа, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Катя выдохнула — так глубоко, будто только сейчас смогла втянуть в себя воздух, который не обжигал изнутри. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожь, сковывавшая всё тело, понемногу уходит, сменяясь странной, звенящей пустотой. Она не совершила того, от чего потом сама себя бы сожрала. Не предала Марину. Не растоптала ту часть себя после чего упала на кровать. Няня весь день была с Мией, и Катя всё это время ждала их прихода, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг: вот постучат, она откроет, и на несколько минут всё станет нормальным. Но когда в дверь постучали, Катя распахнула её с этой тихой надеждой — и надежда рассыпалась в ту же секунду. На пороге стоял Богдан. Не с цветами, не с извинениями, а с тем самым лицом, которое она столько раз видела перед тем, как всё становилось плохо: упрямым, будто он уже заранее считал себя правым

–Тебе та чего? — Катя закатила глаза, но всё же отступила, впуская его. Не потому что хотела, а потому что боялась, что если не впустит, он устроит сцену прямо на лестничной клетке, а соседи и так слишком много слышали

Они прошли на кухню. Богдан сел, будто хозяин, будто ничего не было, будто это не он больше двух лет заставлял её вздрагивать от каждого его движения

–Кать, давай мы с тобой спокойно всё обсудим — начал он, голос ровный, почти мягкий, как будто это был обычный разговор про то, какой хлеб купить. –Ну зачем ты рушишь этот брак?

Катя усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья — только пепел

–Я уже все сказала
–Ну пожалуйста, послушай ты меня — он подался вперёд, будто хотел поймать её взгляд, заставить поверить в эту его внезапную серьёзность. –Я не хочу разводиться. Хочу, чтобы ты осталась
–Да ты же сам надо мной издевался — спокойно, почти равнодушно сказала Катя, и в этом спокойствии было страшнее любого крика. Она смотрела на него, и в её глазах была не злость, а пустота — та самая, которая появляется, когда больше нечего терять. –Ты хоть раз думал, каково мне было? Ты думаешь, что можно просто сказать «прости» — и всё снова станет как раньше?
–Просто прости меня — повторил он, и теперь в его голосе прорезалась не просьба, а требование, будто прощение было чем–то, что она обязана ему выдать
–Нет — отрезала Катя, глядя ему прямо в глаза. –Я тебя не смогу простить. Так же, как и ты меня
–Тебя та за что? — нахмурился он, будто искренне не понимал
–Я чуть не переспала с Джокером — тихо, чётко, глядя прямо на него, сказала Катя. Она подняла глаза и словно заранее знала, что сейчас произойдёт. И всё равно сказала. Будто хотела одним словом пробить эту его уверенность, показать, что он уже не может ничего контролировать

Повисла тишина. Та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым, и даже дышать трудно. Секунду. Две. Три. А потом Богдан резко, одним движением откинул всё со стола в гостиной. Посуда звякнула, чашки полетели на пол, осколки брызнули во все стороны. Катя дёрнулась, будто её ударили, и сорвалась с места, побежала, не разбирая дороги, закрылась в туалете, прижалась спиной к двери, чувствуя, как пол под ней дрожит от каждого удара

–Открой дверь!! — кричал Богдан, ломился, дёргал ручку, будто хотел выломать её голыми руками. –Ты дрянь! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!!!

Катя сползла по двери на пол, закрыла голову руками, сжалась в маленький, дрожащий комок. И на секунду ей показалось, что она вернулась в тот самый день — в первый раз, когда он поднял на неё руку. Когда она ещё верила, что это случайность, что он просто сорвался, что завтра всё будет по–другому. Сейчас она уже не верила ни в «завтра», ни в «по–другому». Сейчас она просто пыталась дышать. Вдыхать и выдыхать, чтобы не потерять сознание от страха. Катя не знала, сколько времени она так просидела на полу, прижавшись спиной к двери, закрыв уши руками, будто это могло заглушить его крики. А потом вдруг всё оборвалось. Дверь хлопнула где–то в коридоре, звук отозвался гулким эхом — и наступила тишина. Такая резкая, что сначала Катя даже не поверила. Ей казалось, что стоит только убрать руки от ушей, и снова польётся этот яростный, оглушающий голос. Она сидела ещё минуту. Две. Слушала эту тишину, потом медленно, поднялась, приоткрыла дверь туалета. В коридоре было пусто. На полу валялись осколки чашек, на столе — перевёрнутая ваза, будто после шторма, который внезапно стих. Катя вышла, держась за стену, будто ноги ещё не верили, что можно стоять. И тогда она поняла: он правда ушёл. Не спрятался в комнате, не затих, чтобы напасть снова, а ушёл

***

Новый день для Джокера вышел не лучшим — он и не надеялся, что будет иначе. С самого утра мысли путались, наваливались друг на друга, как тяжёлые, неудобные коробки, которые некуда поставить. В голове снова и снова прокручивался тот вечер у Кати: её взгляд, резкий, как пощёчина, и тишина, которая повисла после его «удачного развода». Он не злился — скорее, ему было стыдно. Он переступил черту, пусть и на секунду, увидев, как ей страшно. А ещё была Марина так и после вечером он стал подозреваемым в убийстве, а в это время Марина действовала. Не металась, не кричала, не пыталась пробить стену эмоциями — она собирала правду по крупицам, как собирают осколки разбитой вазы, чтобы потом сложить из них целое. Она не верила в его вину и доказала это что удивило многих как и саму Катю. Емельянова шла домой, и ноги будто сами несли её по знакомому маршруту. Всё складывалось хоть и тяжело, но правильно: Джокер вне подозрений, Марина оказалась сильнее и мудрее, чем Катя могла подумать, а сама она... она просто шла вперёд. И вдруг, у арки, ведущей во двор, она заметила его. Богдана. Он стоял, прислонившись к стене, будто специально поджидал, когда она появится из–за угла. В его позе было что–то нарочито расслабленное, но глаза выдавали напряжение — он готовился к сцене

–Ну и что как поживает изменщица? — бросил он, глядя ей прямо в глаза, будто хотел увидеть, как она вздрогнет

Катя остановилась, но не от страха — скорее от усталости. Ей вдруг стало до смешного ясно: все эти слова, все эти попытки уколоть, унизить, заставить её оправдываться — они были не про правду. Они были про контроль

–Тебе так нравится меня оскорблять или что? — спросила она спокойно, почти равнодушно
–А ты что думала, всё так просто? Вот разведёшься со мной и вновь вернёшься к своему Джокеру, да?! — выкрикнул он, и в этом крике было столько злости, что даже прохожие на секунду оборачивались
–Успокойся пожалуйста — Катя сделала шаг назад, не потому что боялась, а потому что не хотела быть частью этого спектакля

Она уже разворачивалась, чтобы уйти, когда он выкрикнул ей вслед:

–Ну ты не забывай, что он тебе изменил с той красноволосой!

Она уже почти ушла, уже почти стёрла этот голос из своей головы, но вдруг что–то щёлкнуло внутри. Что–то острое, как лезвие, разрезало пелену усталости и вернуло её в реальность

–Погоди — Катя резко остановилась и повернулась к нему, вглядываясь в его лицо, будто пыталась прочитать в нём то, что он так старательно прятал. –Что ты сейчас сказал?
–А что я сказал? — Богдан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой, как плохо завязанный узел
–Ты сказал, какого цвета были волосы у той девушки. А откуда ты мог это знать?

Он на секунду замер, будто споткнулся о собственные слова

–Так ты сама мне сказала. Забыла, что ли? — попытался он скрыться за этой небрежной улыбкой, будто всё было так просто: она проговорилась, он запомнил, и теперь это просто досадное недоразумение

Но Катя смотрела на него и знала точно: этого не было. Она не могла этого сказать. Даже Арине она не рассказывала про то как та выглядела. Лишь она знала что была измена. И всё

–Я не могла тебе этого сказать — тихо, но твёрдо произнесла она. –Я даже Арине этого не говорила, а тебе тем более

И тут до неё дошло. Всё сложилось в одну страшную, холодную мозаику

–А ведь это ты мне в тот день сказал, что Саша там с ней — прошептала она, и голос её стал чужим — спокойным, ледяным, будто она смотрела на незнакомца. –Ты сам мне это сказал
–Так это же была правда — снова попытался он, но уже без прежней уверенности
–Значит Саша мне говорил тогда правду про тебя — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнесла Катя. –Значит и не изменял он мне

Богдан побледнел. На секунду маска самоуверенности сползла, и Катя увидела то, что пряталось под ней: не злость, не обиду, а холодный расчёт. И от этого ей стало не страшно — ей стало горько. Горько от того, сколько времени она позволяла ему играть с её чувствами, сколько ночей просыпалась от собственного страха, думая, что проблема в ней

–Да что за бред ты говоришь — пробормотал он, но в голосе уже не было силы. Он пытался сделать шаг вперёд, будто хотел снова взять контроль, снова заставить её оправдываться. Но Катя не сдвинулась с места
–А это можно выяснить — сказала она, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучали эти слова. –И я знаю как

Богдан так и остался стоять у арки, растерянный и злой — он не знал, куда она сорвалась, куда вообще ушла. А Катя уже шагала прочь, не оглядываясь, будто боялась, что если увидит его ещё хоть секунду, то вся эта собранность, вся эта новая твёрдость снова рассыплется. Она достала телефон, быстро вызвала такси, назвала адрес отца и, сжав в пальцах холодный корпус телефона, выдохнула.
В ней снова что–то проснулось — не обида, не ярость, а та самая упрямая, почти детская потребность найти опору там, где она была когда–то. Она вдруг вспомнила: отец с самого начала был против Саши. Каждый раз, когда она пыталась рассказать про Джокера, он отводил взгляд, кивал, но в глазах читалось: «Не тот человек». А вот про Богдана он всегда говорил: «Хороший парень, серьёзный, о семье думает». И каждый раз эти слова теперь отзывались внутри глухим эхом, будто он не просто хвалил, а старательно выстраивал для неё эту клетку из «правильных» оценок. И теперь, сидя в такси, глядя на мелькающие за окном фонари, Катя вдруг поняла: отец знал. Он знал и про резкие слова Богдана, про избиение в адрес Кати. Знал — и молчал