Роковая судьба: вопреки всему

Ночь в больнице тянулась особенно долго. Свет в коридоре горел тускло, экономно, будто и сам боялся потревожить тех, кто боролся за каждый новый день. Катя не спала. Она лежала, уставившись в потолок, и пыталась собрать в кучу свои мысли — они разбегались, как испуганные птицы, стоило только зацепиться за что–то важное. В голове крутились обрывки фраз врачей, тихий писк мониторов, первый крик Мии... и эта звенящая пустота после слов про матку, про то, что больше никогда...
Она не плакала. Слёзы будто кончились. Осталось только это странное, выжженное чувство: будто она прошла сквозь огонь и теперь стоит на другой стороне, в холодной тишине, пытаясь понять, как теперь дышать.
И вдруг дверь тихо скрипнула. Катя подняла глаза — и на секунду ей показалось, что она видит сон. На пороге стоял Шрам. Не в больничной стерильности, а в своей обычной куртке, немного помятой, с тёмными кругами под глазами, будто он не спал столько же, сколько и она. Он замер на пороге, будто боялся, что если сделает шаг, она прогонит его. Ведь они были в ссоре. Из–за пустяка, который теперь казался смешным и нелепым: из–за резкого слова, брошенного в спешке, из–за того, что оба были слишком упрямы, чтобы позвонить первыми

–Шрам... — прошептала Катя, и голос её дрогнул не от боли, а от того, как сильно вдруг захотелось просто, чтобы он подошёл и сел рядом. –Ты что тут делаешь? Уже ночь

Он шагнул вперёд, не сводя с неё глаз, и голос его звучал хрипло, будто слова давались ему с трудом:

–Я знаю. Врач после операции всё рассказал. Про кровотечение, про то, как ты едва не... — Шрам запнулся, сжал кулаки, будто пытался удержать внутри ту волну паники, которая, должна быть, накрыла его, когда он услышал правду. –Про то, что твой организм был настолько истощён, что ты могла не пережить роды. И знаешь, что хуже всего? Что я узнал это не от тебя. Не от той, кого я считаю сестрой

Катя опустила глаза, уставилась на край одеяла, теребя его пальцами. Ей вдруг стало невыносимо стыдно за эту свою попытку быть сильной, за желание никого не тревожить

–Я просто не хотела... — тихо сказала она. –Не хотела, чтобы ты переживал. Мы и так были в ссоре, и я думала: зачем тебе ещё это? У тебя своих проблем хватает

Шрам резко шагнул к кровати, опустился на корточки прямо перед ней, так, чтобы их глаза были на одном уровне, и в голосе его прорвалось столько боли и обиды, что Катя невольно вздрогнула:

–Что, я вообще для тебя чужой человек? Как можно такое пережить и никому не рассказать? А если бы ты вправду умерла, ты что, мне ничего бы так и не сказала?
–Да я просто не хотела... нагружать тебя. Мы просто в последнее время не общались, и...
–И что? — перебил он, но уже мягче, без гнева, просто с этой невыносимой горечью, которая копилась в нём все эти дни. –И что, Кать? Ты была и всегда будешь моей сестрой, неважно, будем мы в ссоре или нет, будем ли мы месяц не разговаривать, год... ты же это сама знаешь. Для меня это ничего не меняет. Ты — моя семья

Катя наконец посмотрела на него — прямо, в эти родные, чуть прищуренные глаза, в которых сейчас стояли слёзы, хотя он изо всех сил старался их не показать. И вдруг вся её гордость, вся эта попытка быть сильной и ни на кого не наваливать свои беды, рассыпалась, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра

–Прости — прошептала она, и первая слеза всё–таки скатилась по щеке, тёплая и тяжёлая. –Прости, что не сказала. Просто... когда всё наваливается, хочется сначала самой с этим разобраться. А потом уже... делиться

Шрам медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать нормально, и осторожно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, протянул руку, накрыл её ладонь своей — большой, тёплой, такой знакомой

–Не надо разбираться одной — тихо сказал он. –Никогда. Даже если мы ссоримся, даже если не понимаем друг друга. Я всегда тут. Слышишь? Всегда

Он поднялся, сел на край кровати, не обращая внимания на то, что так нельзя, что тут строгие правила, что он вообще не должен тут быть в такое время. Просто сел, притянул её к себе, осторожно, бережно, как самое хрупкое в мире, и обнял. И Катя уткнулась ему в плечо, в эту привычную, пахнущую ветром и дождём куртку, и наконец–то выдохнула — не от боли, не от отчаяния, а просто потому, что рядом был тот, кто не даст ей упасть. Они посидели немного в тишине, а потом Катя вдруг тихо сказала:

–Её зовут Мия. Мою дочку

Шрам уже отпустил ее как кивнул ей

–Мия — повторил он. –Неплохо

Шрам готов быть рядом когда угодно с ней, ведь просто в какой то момент она стала девушкой Джокера и сначала для мужчины она была никем, а вот теперь она его младшая сестра, которую он не мог дать в обиду. Он провел в больнице чуть ли не до самого утра пока не ушел, поехав к Джокеру на базу. Рассвет ещё не успел толком разогнать ночную тьму, и воздух был густым, холодным, пропитанным запахом сырой земли и хвои. В домике на окраине леса было тихо, только изредка поскрипывали половицы, будто дом сам вздыхал от утреннего холода. Шрам спал прямо на диване, не раздеваясь, в той же одежде, что и вчера — привычка, въевшаяся в кожу за годы, когда сон мог оборваться в любую секунду

–Вставай Шрам — голос Джокера прозвучал резко, без церемоний. Он уже натягивал футболку, движения быстрые, отточенные, будто каждое лишнее мгновение могло стоить слишком дорого. –Слышишь стреляли

Шрам приоткрыл один глаз, хмуро глянул на друга, потянулся, зевнул и пробормотал сонно:

–Так они же на охоте всегда стреляют
–Стреляют не из ружья — Джокер уже достал свой ствол, проверил, щёлкнул затвором — звук в тишине прозвучал оглушительно. –А из карабинов. Погнали
–Ты серьезно? — Шрам всё ещё не до конца верил, что это не очередная шутка Джокера, которых у того всегда было в избытке
–Да! — Джокер уже подбежал к своей машине, распахнул дверь, и по его глазам было видно: он не шутит. –Бегом!

И Шрам понял: шутки кончились. Он вскочил, метнулся к машине, сел за руль, и едва только дверь хлопнула, как машина рванула с места, выбрасывая из–под колёс комья грязи и мелкие камни. Когда они подлетели к нужному месту, картина была ясна сразу: у обочины стояла одинокая машина, из неё никто не выходил, но внутри кто–то был. Они действовали на рефлексах, на том самом опыте, который не прописывают в учебниках, а выковывают в деле: каждый шаг, каждый взгляд, каждое движение выверено до автоматизма

–Из машины вышел! Из машины гнида!! — заорал Джокер, и первый выстрел ушёл в воздух, чтобы тот понял, чтобы выбить из противника хоть каплю страха. Но в ответ тут же засвистели пули — по кузову, по стёклам, по земле у самых ног

Началась перестрелка — жёсткая, стремительная, где каждая секунда решала, кто останется стоять, а кто упадёт. Джокер успел ранить того, кто был в машине, но тот, даже теряя кровь, не собирался сдаваться. Он метнулся в лес, растворился среди деревьев, будто сам лес укрыл его

–Тачку проверь, я за ним дальше — бросил Джокер на ходу, уже срываясь с места, растворяясь в тени деревьев

Шрам кивнул, не тратя слов. Он знал: Джокер не остановится, пока не догонит. Пока не выяснит, кто этот парень и зачем он тут. Тот раненый мужчина бежал, спотыкался, падал, снова поднимался. У дерева он рухнул, но даже лёжа, даже теряя силы, он не выпускал оружие. Он стрелял наугад, в сторону Джокера, надеясь зацепить, выиграть хоть немного времени

–Ствол бросай! Я же вижу что ты ранен! — кричал Джокер, приближаясь, держа его на прицеле. –Расскажешь нам все и будешь живым

Но тот лишь хрипло рассмеялся, попытался снова выстрелить, но рука уже не слушалась. И он снова побежал, оставляя за собой кровавый след, как маяк, который невозможно не заметить. Джокер уже собирался рвануть за ним, как вдруг из–за спины появился Шрам

–Да, ты был прав. Там и вправду карабин — коротко бросил он, указывая на машину
–Да какой нафиг карабин? — рявкнул Джокер, ему сейчас было не до улик, не до деталей

Они снова бросились вперёд, по следу, который становился всё ярче, всё заметнее. Мужчина добежал до обрыва, попытался перепрыгнуть, но силы кончились — он сорвался, рухнул вниз, ударился о камни, и когда они добежали до края, то увидели: он лежит внизу, скрючившись, и кровь течёт из него, как вода из пробитого ведра

–Эй, эй — Джокер тут же спустился к нему, осторожно, но быстро, не сводя с него ствола, хотя понимал: стрелять уже не придётся. –Слышь ты кто такой?
–На кого работаешь?! — Шрам склонился над ним, голос жёсткий, без жалости, но и без злорадства — просто работа, которую нужно сделать. –Не отрубайся! Тихо!

Мужчина смотрел на них мутным взглядом, губы шевелились, пытаясь выдавить хоть слово, но вместо этого изо рта пошла кровавая пена. Он уже ничего не скажет. И тут сзади раздался шорох. Оба, не сговариваясь, резко развернулись, вскинули стволы, готовые стрелять, не думая, не рассуждая. Перед ними стоял Ворон. Спокойный, собранный, будто он только что не из леса вышел, а из кабинета, где пил кофе и читал отчёты. Он смотрел на них так, словно вся эта беготня, стрельба и кровь были чем–то обыденным, почти скучным

–Идите сюда — спокойно сказал он. –Охота удалась
–Чё глухаря подстрелили? — выдохнул Шрам, опуская ствол, но не убирая его совсем. Нервы всё ещё звенели, как натянутые струны
–На глухаря и раней стрельбой ходят — спокойно ответил Ворон, будто объяснял прописные истины ребёнку. –Столбовского ранили
–А с этим что делать? — Джокер кивнул на мужчину внизу, который уже почти не дышал
–Потом — коротко бросил Ворон и пошёл прочь, так же спокойно, как и появился

Шрам и Джокер переглянулись — один короткий, многозначительный взгляд, в котором уместилось всё: усталость, напряжение, понимание, что это ещё далеко не конец. И они пошли за Вороном, потому что знали: когда Ворон говорит «потом», значит, сейчас есть что–то важнее. И спорить тут бесполезно. После они сели в машину уезжая по дороге, ведущую к коттеджу Ворона. Забор здесь был высокий, глухой, с камерами по периметру — место, где можно было выдохнуть, но только если ты свой. У самых ворот их уже ждали Гера и Дима: стояли, прислонившись к капоту чьей–то машины, будто просто вышли подышать, но по тому, как напряжённо они вглядывались в приближающиеся фары, было ясно — они не просто так тут. Когда авто остановилось, двери распахнулись, и Джокер со Шрамом вышли первыми, сразу направившись к багажнику — там, в полумраке, лежал Столбовский. Он был жив, но жизнь в нём держалась на ниточке: бледный, с посиневшими губами, он дышал редко, будто каждый вдох давался ему как подвиг

–Здорово Ворон — Дима первым шагнул вперёд, протянул руку, крепко пожал ладонь Ворона, потом кивнул Гере, и тот тоже поздоровался
–Чего здесь делаете? — Ворон не выглядел удивлённым, скорее ожидающим. Будто знал, что рано или поздно всё это приедет к его воротам
–Да вот ищу хозяина этой машины — Дима кивнул на авто, одиноко стоящее чуть в стороне, с распахнутой дверью и тёмными окнами, похожими на пустые глазницы
–Считай что нашел, вон его вытаскивают — коротко бросил мужчина

Шрам и Джокер подхватили Столбовского под руки, вытащили, опустили прямо на траву у обочины. Он застонал, но не открыл глаз

–Вениамин Сергеевич что то он плох — Шрам присел рядом, коснулся шеи, нащупывая пульс, и покачал головой. –Может его в больничку?
–Что с ним? — спросил Дима
–Подстрелили — сухо ответил Джокер, вытирая руки о штаны, будто хотел стереть с них эту ситуацию
–Кто? — голос Димы прозвучал резко, будто он сам не верил, что спрашивает такое
–Я бы тоже хотел знать — процедил Ворон, наклоняясь к Столбовскому, заглядывая ему прямо в лицо, будто пытался прочесть в этих закрытых глазах ответы на все вопросы. –Столбовский слышишь меня?
–Слышу — очень вялый был он
–Давай, давай. Соберись! — Ворон не повышал голоса, не тряс его, не кричал. Просто стоял, смотрел, ждал, когда в этом человеке проснётся хоть капля воли к тому, чтобы говорить. –Скажи–ка, мне как они нас в лесу нашли?

Столбовский медленно, с усилием повернул голову, посмотрел на Ворона мутным, затуманенным взглядом, в котором уже почти не осталось ни страха, ни злости — только усталость и что–то похожее на стыд. Он потянулся к карману, пальцы дрожали, не слушались, но он упрямо продолжал, пока не вытащил маленький, неприметный предмет

–Прости — тут он достал из кармана жучок. –Глухарь заставил. Зуб у него на тебя. У него дочь моя, он денег дал чтобы я с долгом рассчитался и втерся в доверия к тебе. Прости
–Эээ! — тут он отключился. –Как найти Глухаря?
–Бесполезно — Дима уже понимал, что допрос окончен. Столбовский потерял сознание, и сейчас от него не добьёшься ни слова. –Потерял сознание. Слушайте, я у него в машине видел навигатор а может его достать и посмотреть куда он ездил, а?
–Ну можно попробовать — кивнул Гера

Гера вцепился в навигатор, будто тот был ключом ко всему, и не сводил глаз с экрана, пока машина петляла по тёмным просёлочным дорогам. За ними, держа дистанцию, шли ещё две машины — люди Ворона, молчаливые и собранные, как тени, которые двигаются только тогда, когда это действительно нужно. Когда навигатор наконец ткнул в точку и глухо произнёс: «Вы прибыли», перед ними выросло поместье — не дом, а настоящая крепость: высокий забор, камеры на каждом углу, ворота, которые выглядели так, будто могли выдержать танковый обстрел. И всё это утопало в темноте, лишь редкие фонари бросали тусклые круги света на мокрый асфальт. Машины остановились. Двери распахнулись. Все вышли, и даже воздух здесь казался другим — тяжёлым, напряжённым, будто сам участок знал, что сейчас произойдёт что– то важное

–Ну вот оно гнездо Глухаря — выдохнул Гера, убирая навигатор в карман, и в голосе его не было ни торжества, ни радости — только холодная уверенность. –Мить может полицию вызвать?
–Сначала я с ним поговорю — голос Ворона звучал ровно, но в этой ровности было столько стали, что все невольно выпрямились, будто встали по стойке смирно. –Мне надо кое что выяснить, а потом вызывай кого хочешь
–Ворон одна просьба — голос Димы звучал тихо, но твёрдо, и в нём слышалась вся та тяжесть, которую он носил в себе все эти дни. –Оставь его в живых. Он ещё должен дать показания, которые докажут что Жора не виновен

Ворон чуть прищурился, будто взвешивал каждое слово, каждую эмоцию, которая в них пряталась. Потом коротко кивнул:

–Я постараюсь

Люди Ворона двинулись вперёд — быстро, слаженно, как единый механизм. Ворота оказались не заперты: кто–то из своих или просто Глухарь был настолько уверен в своей неприкасаемости, что не видел смысла прятаться. Они прошли по дорожке, поднялись по ступеням, и дверь распахнулась от первого же толчка. Внутри было тихо. Слишком тихо для места, где, по всем законам жанра, должна была кипеть жизнь. Но эта тишина была обманчивой — она звенела, как натянутая струна

–На пол!! — первым ворвался Джокер, голос его раскатился по холлу, как выстрел. Он действовал на рефлексах: шаг, поворот, прицел — и человек Глухаря уже лежал лицом в пол, обезоруженный, даже не успевший понять, что произошло

И вот, наконец, в кабинете, за массивным столом, сидел сам Глухарь. Когда в комнату ввалились люди с оружием, он даже не вскочил, не бросился к тайному ходу — просто медленно поднял руки вверх, будто всё это было не неожиданностью, а чем–то давно ожидаемым

–Ну здравствуй Глухарь — Ворон вошёл последним, спокойно, не торопясь, как хозяин положения. –Присаживайся

Дальше всё пошло быстро. Без криков, без лишней суеты. Ворон задавал вопросы, Глухарь отвечал — не сразу, не охотно, но отвечал, потому что понимал: сопротивляться уже бесполезно. Он рассказал про долг Столбовского, про дочь, её конечно нашли и вытащили, про то, как загнал человека в угол, чтобы использовать его как пешку. И, самое главное, он дал те самые показания, которые могли снять обвинения с Жоры