Россия и Польша «портрет»
Эта идея прокралась в голову Польши как-то незаметно, исподволь, не зарегистрировавшись сразу на блокпосте и не оставив точной даты прибытия. Спохватиться вышло лишь тогда, когда мысль завоевала большую часть Феликсовой головы и плотно обосновалась там с вооружением и припасами, оказавшись выходить и добровольно сдаваться в плен. И ничего не оставалось, кроме как с ней смириться.
Идея, к слову, была не так уж и плоха.
С точки зрения Лукашевича.
С точки зрения Ивана он к ней и подходить боялся – того и гляди прилетит мысленным тапком в голову. И это ещё хорошо, если только тапком. Россия, по сути своей, был достаточно консервативен и, кроме того, вечно экипирован краном.
Так что Польша (пока) молчал.
Идея забиралась в смелых вылазках всё дальше и дальше.
Идея была простой. Нарисовать Брагинского голым.
Нет, не так. Слишком плоско звучит. Обнажённым. Раздетым. Обезоруженным. Действительно, что удивительно, Феликс хотел воплотить это в жизнь не как предлог для потрахаться. Он любил рисовать и любил Россию, успел изобразить его за столько веков уже, кажется, во всех позах и нарядах. В творческую жизнь, как и жизнь постельную, надо временами вносить разнообразие. С этого ракурса мысль была не такой уж и плохой.
За одним исключением.
Лукашевич боялся это даже предлагать, предчувствуя, что лишь румянец щёк да чувствительный удар по макушке будут ему ответом. А потом это бледное лицо вытянется по-лошадиному, Брагинский мгновенно станет казаться каменно равнодушным, поправит галстук и выскользнет за дверь. Надолго.
Этого отчаянно не хотелось.
Так что дни шли за днями, а идея отвоёвывала всё новые территории, пока не заполнила всю голову, оставив нетронутым – из чистой милости, разумеется, - лишь один упорно сопротивляющийся клочок места. Им единственным Польша жил и дышал, когда встречал Ивана где-нибудь на саммитах в перерывах в коридорах правительственных зданий. В этом его строгом и на диво ладно сидящем официальном костюмчике, который так славно было бы в порыве страсти снять, отбросить... на спинку кровати. И написать Брагинского на таком фоне.
Мучительно.
Может быть, внешне Феликс и оставался прежним, по-прежнему себя вёл и по-прежнему огрызался и бросался с объятьями, но глубоко внутри идея непрестанно подтачивала его силу воли, демонстративно скаля зубы на последний островок здравого смысла. В конце концов, разве это будет таким уж смертельно-обидным? И таким уж странным, невыносимым? Лукашевич не знал. Зато он прекрасно помнил, как передёрнуло Россию, когда Польша пытался править бал в их постели и отношениях в последний раз. Повторения... не слишком-то хотелось. Мир после веков войны смотрелся куда привлекательнее.
Феликс держался.
Держался изо всех сил.
Запретил себе думать о красках и холсте.
Что ж, стоило отметить, в этот раз всё пошло к чёрту по вине самого Ивана. Видимо, решив расплатиться за довольно долгое игнорирование своих супружеских обязанностей, как-то вечером он встретил уставшего и злого после посещения президента Польшу в его варшавском доме и в абсолютно обнажённом виде.
Разумеется, непринуждённо усмехаясь, он рассчитывал на какую-нибудь нестандартную реакцию.
Но точно не на такую, которую получил.
Феликс глубоко втянул в ноздри пыльный летний воздух, напоминая разбуженного от спячки дракона, и, сжав кулаки как-то совсем удивительно угрожающе, скомандовал:
- Иди в постель. Ляг и жди меня там.
Изумление было настолько велико, что Брагинский как-то даже забыл о том, что можно спорить, и послушно направился в заданном направлении. Правда, на полпути он справился с собой и повернул обратно, чтобы высказать в лицо Лукашевичу всё, что он думает о таком тоне. Однако едва не был сбит при этом волокущим в спальню мольберт Польшей и на время решил отказаться от претензий и посмотреть, что будет дальше. Любопытством Россия всегда славился, что ж.
Польша его надежды оправдал. Он, не в силах справиться с волнением, носился по квартире туда-сюда в поисках отчаянно засунутых в самый дальний угол кистей и проклиная мироздание за свою забывчивость. С горем пополам, но искомое он всё же выудил (из-под шкафа, из кухонного ящичка для ложек и вилок, из корзины для грязного белья) и со всем этим предстал перед Иваном – сияющий, вдохновлённый, с улыбкой до ушей.
- А теперь, - торжественно провозгласил, чувствуя свою (хотя бы временную) власть, - я тебя нарисую. Так что ляг и не двигайся.
- Прямо так? – растерянно усмехнулся Брагинский. Он уже привык к тому, что Феликс ловит его в разных положениях и заставляет замирать так на часы. Над яичницей во время завтрака, за книгой, под душем – видите ли, у него очень красивый невнятный силуэт из-за шторы. Но такого... ещё не было ни разу.
- Да, прямо так, - уже чуть более нервно произнёс Лукашевич, крутя в пальцах кисть. Вероятность отказа России стремительно повышалась по мере того, как хмурилось его лицо. Однако оно на удивление быстро разгладилось обратно, а следующая фраза так и вовсе произвела эффект цунами, которое, нависнув уже над вашей головой, внезапно вспомнило о том, что забыло выключить утюг, и ретировалось в неизвестном направлении.
- Ну ладно, - с тяжким вздохом Иван выпрямился на кровати, будто на кушетке перед психиатром, и прикрыл глаза. – Только потому, что я тебя люблю, - он немного поёрзал и свесил к полу кисть руки. - Так пойдёт?
Польша, всё ещё не верящий своему счастью, подошёл и сделал несколько поправок в позе. Он был настолько взволнован, что не слишком-то обращал внимание на то, как хватается за нагого Брагинского. В любой другой день это вызвало бы у него неудержимый восторг, но сегодня и сейчас Россия был моделью, материалом, а Феликс – творцом.
Иван не привык к тому, чтобы его касались с таким холодным, хирургическим равнодушием. Лукашевич обычно был страстным даже в простых толчках и тычках, но сейчас он казался далёким и недостижимым, как солнце. Вроде бы греет, но попробуй его коснись.
- Извращенец, - заметил Брагинский, чтобы хоть как-то отвлечь Польшу и себя от работы и неприятных мыслей соответственно.
- Что я могу поделать, если ты меня вдохновляешь? – рассеянно подмигнул Феликс. Он замер над холстом, как коршун над добычей. Вопреки словам, вдохновение, томившее и терзавшее его столько дней, в решающий момент притупилось, ослабло. Очень страшно было сделать что-нибудь не так и всё испортить. Вторые шансы – не то, на что Россия был щедр.
- Обычно рисуют женщин, - продолжал изыскания Иван, постепенно подбирая слова. – Они красивее.
- Ты хочешь сказать, что ты не красив? – поднял бровь Лукашевич, уже рискнувший приступить к наброску и теперь неожиданно находящий, что истомивший его образ так и вылетает из-под пальцев. – Как бы то ни было, громких признаний ты от меня не дождёшься. И... серьёзно, ты бы предпочёл, чтобы на твоём месте сейчас лежала волоокая обнажённая девица?
Брагинский представил.
Представил, как эту воображаемую незнакомку точно так же волнует направленный сразу на неё и в пространство орлиный взгляд. Представил, как она разметалась по простыням и, отчаянно стесняясь, просит о большем, чем просто портрет. Представил, где в этот момент должен бы находиться он сам, Россия, собственной персоной. Представил довольно надолго, со вкусом – видимо, уже не ожидающий ответа Феликс успел исчертить отведённое для рисунка поле.
Умничать как-то резко расхотелось.
- Я бы выволок её за волосы из квартиры, - подумав, честно признался Брагинский. Польша легко и ласково усмехнулся:
- А я-то, дурак, так долго боялся тебе предложить... Буду знать, что может послужить рычагом давления в следующий раз.
- Чудовище, - если бы Иван не боялся испортить картину, он бы спрятал порозовевшее лицо в подушку. – Зачем тебе будет нужен следующий раз?
- Ну, не знаю, - Феликс, склонив голову, с минуту полюбовался самым первоначальным наброском, подмечая косяки, которые стоит исправить при дальнейшей работе. Его потихоньку отпускало; он уже меньше думал о холсте и больше – о том, что перед ним, как и мечталось, лежит, раскинув руки, полностью обезоруженный и обнажённый Брагинский. Уже несколько возбуждённый, хоть и явно желающий это скрыть. – Такие большие и проработанные картины за один раз не рисуются. Я не хочу тебя утомлять, - в яблочной зелени глаз мелькнула золотистая хитринка. – Так что, быть может, продолжим в следующий раз?
- Допустим, - Россия сверкнул глазами в ответ. – Но что мне за это будет? За такое послушание надо платить, знаешь ли.
- Как что? – пожав плечами, Лукашевич отложил инструмент и кошачьими шажками приблизился к кровати. – Моя благодарность, отменный секс и твой обнажённый портрет, разумеется.
Протягивая руки вперёд и резко заваливая Польшу на себя, Иван коварно усмехнулся:
- Предложение, от которого невозможно отказаться.
————————————————————————
1310 слов~