Кукловод

Шесть лет назад.

Сегодня на ужин консервированный суп из магазина в конце улицы, но Дилан наверняка не будет возражать. В разъездах ему и не такое приходилось есть, да и едва ли он ждет от Ребекки чудес. Она не домохозяйка, в конце-то концов, и до их знакомства зарабатывала побольше него. Впрочем, пока Дилан приносит в дом деньги и не возникает, она не против расслабиться и отпустить поводья.

Засранец Билл наконец вырос и уже через год-полтора съедет куда-нибудь, поступив в колледж, а значит, самое время устраивать собственную жизнь. Она смотрит на свое искаженное отражение в стеклянной дверце кухонного шкафчика, поправляет собранные в неаккуратный пучок волосы и улыбается на пробу. Похожа на будущую верную жену? Наверняка ни капли, но черт бы с ним. Дилан все равно никогда не смотрит на лицо.

Гул микроволновки со звоном стихает, и Ребекка достает тарелку разогретого супа, хватает ложку и пинком открывает дверь в гостиную. Горячая керамика неприятно обжигает кожу — нужно было не выпендриваться и все-таки взять полотенце, но теперь уже поздно.

Гостиная встречает ее бубнежом ведущего с экрана старенького телевизора и развалившимся на диване Диланом. Тот лениво поглядывает за происходящим в ночном реалити-шоу и поглаживает здорово отросшую за последние недели бороду. Сколько они уже живут вместе? Ребекка ставит тарелку супа на засаленный кофейный столик и устраивается на диване неподалеку. Дилан — один из ее прежних клиентов, но отчего-то он решил задержаться в ее жизни. То ли понравилось ему, как она трахается, то ли просто решил, что связаться со шлюхой — отличное решение. Он не грубил ей, не требовал невозможного и даже ни разу не ввернул в ссоре, мол, нечего ей, главной дырке города, рот раскрывать.

На его месте Ребекка об этом не забыла бы. Наверное, ей даже нравятся его грубая манера говорить, идиотский лексикон дальнобойщика и привычка привозить ей мелкие безделушки из поездок в другие штаты. Дурацкие магниты на холодильник, пластиковые статуэтки или даже носки. Кто, кроме Дилана вообще дарил ей подарки? Она смотрит, как он прихлебывает суп прямо из тарелки, отбросив ложку в сторону, и улыбается. Не смущают даже расплывшиеся на растянутой футболке жирные пятна. Пусть он неряха, немного грубиян и тоже тот еще засранец, Дилан ее хотя бы уважает. И содержит.

А значит, никаких больше ночных рейдов в спальню, никаких сбитых коленок и больного горла. Все это в прошлом, а там, глядишь, мистер самая-здоровая-тачка-в-городе сподобится и предложение сделать. Лишь бы детей не предлагал заводить, Ребекке по горло хватило Билла, возиться с очередным мелким паразитом она не готова.

— Отличный суп, детка, — говорит Дилан спустя пару минут, когда ставит тарелку обратно на стол, но на Ребекку даже не смотрит. — Ты просто чудо. А теперь, будь добра, подвинь свою задницу, ты не прозрачная.

— Больно надо мне тут сидеть. — Она едва не закатывает глаза, но с дивана все-таки поднимается, одергивает задравшийся до середины бедра домашний пеньюар. — Только потом не проси перед тобой этой задницей повертеть, понял?

— Ты ж и сама не против, — с его губ срывается похабный смешок, и Ребекка знает — стоит продолжить эту игру, и все обязательно закончится в спальне.

Нет, хоть иногда ей хочется побыть той самой стереотипной женой из ситкомов, какие смотрит Дилан вечерами: расслабиться, развалиться в кресле в гостиной и отмахиваться от мужика, прикрываясь головной болью. Хочется немного расслабиться.

Вернувшись на кухню, она греет вторую порцию супа, но вздрагивает и напрягается всем телом, едва услышав приглушенный хлопок двери на задний двор. Билл смотрит на нее как баран на новые ворота, словно в последнюю очередь думал встретить мать на кухне. Легок на помине, засранец. Длинные волосы торчат во все стороны, ветровка чуть ли не подбородка натянута. До чего же он с возрастом стал похож на отца — такой же тощий, угловатый, но сильный, зараза. Иначе его давно б одноклассники за школой прикончили.

— Чего уставился? Топай к себе, — произносит Ребекка мрачно. Билл только хмурит брови в ответ и проскальзывает в гостиную. Тихо, как мышь.

За шумом микроволновки не слышно, о чем Дилан болтает в гостиной с ее сыном, но точно ни о чем хорошем. О чем с ним говорить-то? Видала она, чем увлекается Билл — складирует у себя в чулане какие-то пеналы и тетрадки младшеклассников, прячет под подушкой сигареты. Яблочко от яблони, не иначе. Того и гляди нарвется на кого-то похуже одноклассников и получит по первое число. Не должна мать так думать, но иногда она надеется, что Стивен Торндайк из дома дальше по улице как следует начистит Биллу лицо, когда узнает, что тот водится с его дочерью.

Каждый, мать его, день.

— Мелкий ты хрен, я же просила тебя здесь не появляться! Тебе что, деться некуда? — Ребекка выглядывает в гостиную. — Ты же к себе собирался, вот и иди, черт побери!

— Брось, киса, пусть парень посидит дома. Все лучше, чем с малолетками трахаться. Видел я, с кем он шатается по городу — с придурковатой младшеклассницей. Та ему в рот заглядывает, того гляди и ноги по дурости раздвинет.

И тогда Стивен его точно уработает. Но сказать Ребекка не успевает ни слова, не успевает даже развернуться и двинуть обратно на кухню, где оглушительно звенит микроволновая печь. Повисшая в гостиной тишина кажется густой, как патока, и все происходит будто в замедленной съемке: Дилан щелкает пультом, переключая каналы, и посмеивается — так знакомо, так правильно; а Билл двигается как длинная ядовитая змея в быстротечной реке. Исчезает дурацкая угловатость, он даже не сутулится, когда хватает с тумбочки ножницы и замахивается.

Нет. Ребекка приоткрывает рот, но крик застревает в горле. Хочет заткнуть уши, но может лишь оторопело смотреть перед собой. За окном с грохотом проносится старый грузовик, снова звякает микроволновка на кухне, напоминая о забытом супе. Но вместо густого красноватого супа с фасолью Ребекка видит разлетающиеся в стороны капли крови. Господи, нет. Видит, как Дилан хватается за кровоточащий глаз и пытается оттолкнуть Билла в сторону.

Хватит! Ноги подкашиваются, и вместо того, чтобы броситься вперед, она неловко валится на колени и хватает ртом воздух. Пронзительный крик — нет, отчаянный вопль — Дилана наверняка слышен и на другом конце улицы. А Билл и не думает останавливаться. Ножницы сверкают в его левой руке и опускаются снова и снова. Двигается он как чертов профессиональный боец — уклоняется от неуклюжих, слепых ударов Дилана и сверкает желтоватыми глазами. Настоящая змея. Малолетняя подколодная змея, какую Ребекка по дурости пригрела на груди.

И он готов уничтожить все, что ей дорого. Ее молодость, часть ее красоты, единственного мужчину, который готов был полюбить ее такой — потасканной, испорченной и туповатой. Никогда она звезд с неба не хватала, но Дилану было все равно. Ему и теперь все равно. Страх сковывает все тело, двинуться вперед попросту страшно, и Ребекка неуклюже отползает назад, в сторону кухни.

Вызвать службу спасения, пусть пришлют копов. Плевать, если со слетевшим с катушек Биллом арестуют и ее, если найдут дома парочку лишних документов и стащенный у одного из клиентов кокс. Плевать. Что угодно, лишь бы остановить это чудовище.

Но чудовище гораздо опаснее, чем она себе представляла. Когда крики Дилана стихают, а старый диван краснеет от пропитавшей его крови, Билл продолжает размахивать ножницами — яростно вонзает их в лицо, еще раз и еще раз, пока Дилан не становится похож на жертву сумасшедшей газонокосилки. Господи, да она его даже не узнает — о возлюбленном напоминают лишь остатки щетины да растянутая футболка, на этот раз покрытая вовсе не пятнами жира.

Все ведь было хорошо, это был такой чудесный вечер. Уперевшись спиной в дверной косяк, Ребекка часто и глубоко дышит. У ее сына абсолютно безумные глаза, блестящие из-под мокрых, заляпанных кровью волос. Да он весь — сплошная кровь, как и их гостиная. Вонь стоит жуткая, и к горлу невольно подступает тошнота. Какого черта Ребекка не взяла с собой телефон? Всего пара кнопок, и по адресу уже выслали бы хоть кого-нибудь, но нет. Мобильный остался валяться на кровати в спальне, а телефонный провод они перерезали уже несколько месяцев как.

Когда Билл поворачивается к ней и поджимает губы, покрепче перехватывая ножницы, сердце Ребекки ухает вниз. Ей конец. Чего ему стоит воткнуть ножницы и ей в глаз? Разобраться сразу с двумя проблемами? И она поднимается, на дрожащих ногах, спотыкаясь, бежит на кухню и глотает слезы. Удивительно, здесь до сих пор стоит запах нормальной жизни — запах консервированного супа из банки.

— Отойди от меня! — кричит Ребекка во все горло, отмахиваясь от сына, но Билл выше и сильнее.

Он хватает ее за руки и смотрит ей в глаза — а в его собственных нет ничего человеческого, только неприкрытая ярость. Это всего лишь игра света, но кажется, что желтого в них стало намного больше, как у настоящего хищника. Змеи, мать его, проклятой змеи.

— Чего ты хочешь? — голос ее надломился, крик превращается в жалкий скулеж. Рядом с Биллом она всего лишь мышь. Сейчас он — хозяин ее жизни, и все зависит от решения маленького сумасшедшего мальчишки. Блядского ублюдка, который и родиться-то не должен был.

Гнилая кровь. Ребекка должна была сделать тест пораньше. Сделать аборт. Тогда сидела бы сейчас довольная, хлебала бы поганый суп вместе с Диланом, смеялась над тупыми шутками в сериале. А она дрожит от страха и давится слезами, стараясь вырвать руку из цепкой хватки Билла.

— Что на тебя нашло? Думаешь, это сойдет тебе с рук? Тебя посадят, засранец!

Но на ее вопросы сын не отвечает. Вглядывается в ее лицо, и с такого расстояния прекрасно видны мелкие царапины на его коже, ненормально расширившиеся зрачки и криво подстриженные волосы. Пожалуйста, не убивай меня. Пожалуйста, что угодно, только не это. Ребекке очень хочется пожить еще немного — с Диланом или без него.

— Зачем ты это сделал? Зачем, Билл? — она срывается на шепот.

И тут он наконец оживает. Улыбается от уха до уха, будто сейчас — в крови, с ножницами в руках — чувствует себя счастливым. Он обкуренный, что ли? Или просто не в себе?

— А почему бы, блядь, и нет? — Билл смеется, и голос его совсем не похож на голос ее сына — никогда он не говорил с ней таким тоном, никогда не звучал таким довольным. — Никто не имеет права нести такую чушь про Эрику. Он же тебе нравился? Из всех уродов, которых ты таскала в постель, он тебе нравился больше всех, а? Ты даже не выставила его за дверь, когда он приехал второй раз. Какого хрена, мам?

Господи, в нем — в этом зародыше человека — все это время жила ревность? К ее клиентам, к любовникам, даже к Дилану? И за это он безжалостно расправился с ним, будто убийство — пустяк, будто Билл готовился к этому всю жизнь. За это и за свою малолетнюю подружку. Черт.

Вот и все, да? Сейчас он снова замахнется ножницами, и ее жизнь оборвется. Закономерный итог для шлюхи, как сказала бы миссис Эвергрин. Ребекка закрывается свободной рукой, бьет Билла в висок, но тот лишь морщится. Отбрасывает ножницы в сторону и убирает за ухо выбившуюся из пучка прядь волос Ребекки.

Вдоль позвоночника волнами бегут мурашки. Нет. Не надо, пожалуйста. Она и не замечает, как произносит эти слова вслух.

Эта ночь — одна из самых страшных в ее жизни. Ребекка вместе с Биллом тащит тело Дилана на задний двор, укладывает под газонокосилку и чувствует, как бьется в груди сердце, грозясь выскочить через горло. Она не хочет умирать. И в тюрьму тоже не хочет. На теле Дилана десятки, если не сотни отпечатков — и ее, и Билла, но об этом они подумают позже.

За шерифом должок, и если тот будет держать язык за зубами, то и она тоже ничего не скажет его жене. Маленький городок — большие проблемы, и за такие выкрутасы старик Хэдли может потерять работу. Разве же это цена? Ребекка сегодня потеряла возлюбленного и сына. Потому что то существо, какое напоследок пинает тело Дилана носком старого кроссовка, точно не ее ребенок. Это жуткий призрак его отца, и она избавится от него.

Так же легко, как Билл избавился от Дилана. Почему бы, мать его, и нет, правда? Той же ночью Ребекка отвозит Билла в лечебницу в Чикаго. Он не в себе. Его нужно изолировать от общества, и в первую очередь от нее и от их маленького города. От той же девчонки Торндайк, которая свела его с ума. Никто не имеет права нести такую чушь об Эрике, надо же. Ребекка нервно хмыкает про себя. Надеется, что Билл просидит в четырех стенах до конца жизни, потому что таких ненормальных не вылечить. Это точно.

Никогда больше он не увидит никакую Эрику. А если когда-нибудь и выйдет, то от тринадцатилетней девчушки не останется и следа, Ребекке ли не знать, как старшая школа иногда меняет девочек. А там и колледж, где из примерной малышки та может превратиться в настоящую бестию. Такую он наверняка убьет.

И когда доктор Эллиот — единственный, кто еще помнит совсем другую Ребекку, добрую и спокойную, ни разу не заляпанную чужой кровью шлюху, — говорит, что позаботится о Билле, она разворачивается и обещает себе никогда сюда не возвращаться. Дома вызовет шерифа и скажет, что Дилан угодил под газонокосилку пьяным — ничего необычного. Разбираться старик Хэдли все равно не захочет, не до того ему будет.

Кому, в конце концов, есть дело до приезжих? Взгляд Ребекки затуманивают слезы. Ей. Но ни один приезжий больше не посмотрит в сторону ее проклятого ублюдком Биллом дома. Придется продать эту халупу и переехать. Как можно дальше. Как можно быстрее.

И без того чертовски несправедливая жизнь Ребекки Колетт в ту ночь перевернулась с ног на голову.