Кукловод

Из клетки нет выхода: Эрика давится слезами и дергает небольшую дверцу снова и снова, надеясь, что наконец все изменится. Поддастся замок или погнутся толстые прутья, а она нащупает неподалеку ключ. Но что толку? Отсюда не выбраться, не убежать. Стоит открыть одну клетку, как Эрика окажется в другой — огромной, старой и пыльной, какую Уильям называет домом. Их домом.

Даже думать об этом противно. Отпрянув в сторону и съежившись в самом углу клетки, она на мгновение прикрывает глаза. Но стоит лишь сомкнуть веки, и перед глазами встает изуродованное лицо Бетти Саммерс — полные ужаса глаза, на первый взгляд такие живые, отвратительная рваная рана на шее и осыпавшийся с лица воск. К горлу подступает тошнота, но остановиться Эрика не может. Раз, Уильям с силой бьет фигуру по лицу, а Эрика только и может, что сжиматься от страха и жмуриться.

Если бы закрыть глаза на реальность было так же просто. Нет, реальность на пару со страхом обвивают ее длинными скользкими щупальцами, убаюкивают и затаскивают все глубже в свое мрачное царство. И там уже не так дико подчиняться правилам Уильяма, слушать его сладкие речи и верить его пристальным взглядам — восхищенным, но таким жадным и голодным. Наверняка он планирует сотворить с ней то же, что и с другими девушками, просто врет. Усыпляет бдительность.

Что толку, Эрика? Открыты глаза или закрыты — разницы никакой, лишь в полумраке спальни поблескивают стеклянные дверцы книжного шкафа. Жалюзи на окнах опущены, лунный свет с трудом пробивается внутрь, но кое-что рассмотреть все-таки можно. Книжный шкаф, очертания кровати чуть поодаль, силуэт стула с резной спинкой у окна. Очертания дома — чужого, который никогда не принадлежал и не будет принадлежать Эрике, — и очередной клетки. Нужно просто смириться.

Там, снаружи, никто ее не ищет. Не развешивает ее фотографии по билбордам и не рассылает рекламные объявления на телевизионные каналы, не распространяет информацию в интернете. Никому это не нужно. Эрика Торндайк выросла в жуткой дыре, где все друг друга знали, но даже там некому за нее переживать — родители рано или поздно поверят полиции, а те наверняка будут уверены, что Эрика погибла. Многих ли девушек находили после исчезновения? Теперь-то ей точно известно: за два года не нашли ни одну. Столько лиц на столбах, на чертовых пачках молока, а все бессмысленно. Все эти девицы закончили свою жизнь в подвале клетки.

Огромной клетки, откуда нет выхода. Эрика застряла здесь навсегда, и ее жизнь в руках сумасшедшего, уверенного в своей правоте Уильяма О'Брайена, настоящего извращенца и убийцы. Как давно все это происходит? Кейси пропала, едва Эрика окончила школу — буквально через месяц, если не раньше. А если Кейси не первая и даже не вторая?

Ты можешь стать последней, Эрика. Разве сложно строить из себя хорошую и послушную девочку, чтобы угодить ему? Всего-то и нужно, что усыпить его бдительность и засадить кухонный нож ему в глотку. И с каждым днем этот шепот становится отчетливее, громче, будто в ее голове поселилась еще одна Эрика — сильная, смелая, готовая на все. Только и она проиграет. Уильям в десятки раз сильнее, он единственный знает, как добраться до этого огромного дома посреди холмов и пустующих полей. Может быть, они давно уже не в Штатах. Может, снаружи стоит охрана.

Да и жить в клетке она больше не в состоянии. Случайно слетевшее с губ слово, неверный жест, и в глазах Уильяма раз за разом вспыхивает ярость. Почему он просто не ударит ее? Было бы гораздо проще, избей он Эрику до полусмерти и брось в подвале. Закатай в воск и забудь, что она существовала. Но нет. Уильям предпочитает другие методы. Уильям любит издеваться и говорить, как сильно любит ее. Желает ей добра.

— Ты ведь знаешь, что мне совсем не хочется делать тебе больно, Эрика, — сказал он однажды, сидя в паре шагов от клетки — изящный, свежий и красивый на фоне осунувшейся, побледневшей и закутанной в тонкий плед Эрики. В тот день она сидела в клетке абсолютно голая, а рядом болталась лишь металлическая миска с водой, как у собаки. Уильям умел был жестоким, когда хотел.

И она лишь кивнула. Послушно, как самая настоящая псина. Желудок сводило от голода, все тело чесалось под жесткой тканью, а волосы — ее чудесные длинные волосы — напоминали воронье гнездо. Спутались, кое-где свисали на лицо уродливыми жирными сосульками. Хотелось есть. Хотелось в душ. Хотелось свободы.

Эрика оказалась слишком слаба, чтобы противостоять этому человеку. Он улыбался ей, в доверительном жесте прикладывал ладони к стальным прутьям клетки, а она жадно тянулась к нему в ответ. Пусть заберет ее отсюда, выпустит поскорее, неважно, что придется для этого сделать.

Тогда она могла бы добровольно подставить руки под горячий воск, лишь бы забыть о тесной клетке, холодном полу и жутком привкусе воды. Что-то он туда точно подмешивал — может, транквилизаторы, а может, что-то и похуже. И от воды этой хотелось пить еще сильнее, железной миски хватало лишь на несколько часов, а новую Уильям приносил не раньше, чем на следующий день.

Даже улыбка его в такие моменты казалась добродушной улыбкой влюбленного человека. Пусть снова восхищается ею, пусть боготворит и осыпает дурацкими подарками.

После экскурсии в подвал Эрика сильно сомневается, что тот подарок — глаза бедняги Патрика — был всего лишь шуткой. Чего Уильяму стоило превратить его в такую же жуткую скульптуру, как и девочки в подвале? Но его там нет. Только они — ее искаженные копии с испуганными лицами. Судьба Патрика наверняка еще более жуткая.

— Я все сделаю, — хрипела она, переплетая длинные пальцы Уильяма со своими. До чего же горячие были у него руки. — Только выпусти меня отсюда. Я буду послушной, Уильям. Правда.

— Разве не то же самое ты говорила мне в прошлый раз? — Он с нежностью касался ее кожи, склонялся все ниже к клетке, и Эрика могла разглядеть и бледный шрам под глазом, совсем старый, и блеск желтых глаз. Хищник. Убийца. Тварь. Ее единственный билет на свободу. Заботливый хозяин клетки. Любовник.

— На этот раз все будет иначе. Пожалуйста, Уильям! Я больше не могу!

Но клетку он открыл лишь на следующий день. Помог Эрике выбраться, отвел в душ и с осторожностью привел спутавшиеся волосы в порядок, разбирая прядь за прядью. Обращался с ней, как с королевой, хотя она и дрожала от страха пуще выставленного на мороз пса. Каждое прикосновение отзывалось фантомной болью — Эрика ждала удара, хоть и знала, что это не в правилах Уильяма. Страх перед ним был куда сильнее.

Только отказаться от горячей воды и нормальной еды она не могла. И почти с удовольствием подставлялась под его прикосновения, прижималась к нему и послушно приоткрывала губы в ответ на частые поцелуи. Что угодно, только не клетка. Уильям умел быть нежным, когда ему хотелось. Скользил губкой по ее влажной коже, смывая грязь и пыль, массировал кожу головы и жарко дышал на ухо. Но никогда не позволял себе большего. Почему? Эрика до сих пор замечает, какими глазами он смотрит на нее, но никогда не заходит дальше горячих поцелуев. Уильям сдерживается, хотя мог бы давно получить все, чего только пожелает.

Только Эрика, в очередной раз оказавшаяся на холодном полу в настоящей клетке, понятия не имеет, чего он на самом деле хочет. Сломать ее? Превратить в безвольную живую куклу, похожую на тринадцатилетнюю девочку, какую он когда-то оставил в родном городе? Никогда она не станет такой. Ложь чистой воды, Эрика. Ты не замечаешь, во что превращаешься с каждым днем? Подумай, он любит тебя, ты могла бы просто играть по правилам. Разве не лучше поддаться?

Иногда голос в голове нашептывает ей гадости: сдавайся, подчиняйся; а иногда требует после этого нанести удар. Получится ли у нее хоть что-нибудь? Сколько бы Эрика ни пробовала взбрыкнуть, Уильям всегда оказывался на шаг впереди. Он же знает обо всех ее слабых местах. Наверняка изучил ее вдоль и поперек, прежде чем выйти на нее в тот злополучный день в Олд Милл Крик. И ведь на мгновение, на одно короткое мгновение он даже показался ей симпатичным молодым человеком!

До чего иронично вспоминать об этом сейчас, сидя взаперти и до крови кусая губы. Сколько дней будет держать ее в заточении этот симпатичный молодой человек? Или уже сейчас он готовит мастерскую и собирается перерезать Эрике горло, как поступил с бедняжкой Бетти? Выхода нет. Эрика откидывается на спину и бездумно смотрит на металлический потолок клетки. Бежать некуда. Она облизывает окровавленные губы и обнимает себя за плечи. Никто не станет ее искать. По щекам бегут слезы, но их она уже не чувствует. Раны на губах неприятно пощипывает, да и черт бы с ними.

Уильям не принесет ей антисептик, пока сам не захочет. Не позволит ей есть, пока не решит, что она заслужила. Не даст даже воды, пока гнев в его душе не уляжется. А Эрика прекрасно видела, насколько он был зол тогда, в подвале. Сидеть ей тут дней пять, не меньше. Воду он принесет только на третий, не раньше. И совсем немного, буквально пару капель.

Ты наказана, Эрика, и сама в этом виновата. Нужно было слушаться. Ты же обещала, помнишь? Уильям поверил тебе, потому что любит тебя. Могла бы промолчать и спать в мягкой кровати, обнимать его со спины и слушать размеренное дыхание. Вместо этого ты слушаешь, как по окнам барабанит дождь и как поскрипывает проклятая клетка.

Подчиняйся. Она переворачивается на бок, чувствуя под обнаженной кожей все неровности пола. Слушайся. Занозы забиваются под ногти, когда Эрика в отчаянии царапает паркет. Смирись. Слезы льются нескончаемым потоком, а на обратной стороне век, словно отпечавшееся там навсегда, снова и снова возникает неживое лицо Бетти Саммерс.

В чем-то внутренний голос прав. Эрике не хватит сил бороться, но сейчас, спустя несколько месяцев в плену, она готова сдаться. Нормальная жизнь совсем рядом, только руку протяни — нужно всего лишь улыбаться Уильяму, не возникать и не повышать голос. Пришло время оставить позади строптивую Снежную Королеву колледжа Лейк, незачем тащить за собой этот бесполезный, давно окоченевший труп. Эрика не хочет больше страдать.

Пусть лучше будет тепло, пусть и такое. Пусть на нее каждый день смотрят с нездоровым восхищением, чем со злостью и презрением. Чего ей стоит? Она застряла здесь навсегда, и прекрасно это знает. Если бы кто-то и хотел ее спасти, сделал бы это уже давно. Говорят, пропавших людей находят либо в первые два дня после похищения, либо не находят никогда.

Эрику Торндайк не найдут никогда, а она — просто Эрика, маленькая девочка из воспоминаний Уильяма, правильная, идеальная — проживет лучшую жизнь из возможных. В клетке не так и плохо, если привести ее в порядок и немного поменять под себя. Уж это-то у нее получится, правда?

— Вставай, дорогая, — улыбается Уильям и протягивает Эрике руку. — У нас сегодня много дел.

Она потягивается, сидя на широкой кровати и улыбается в ответ, прежде чем принять его руку. Волосы ее аккуратно причесаны, симпатичная ночная рубашка сидит как влитая, а на прикроватной тумбочке остывает завтрак. Чашка кофе, зеленое яблоко и румяный омлет с овощами.

И такая жизнь нравится Эрике гораздо больше. Неважно, какую цену за нее приходится платить.