Призраки Прошлого

Два года назад

Похороны получились красивыми. Манобан очень постаралась, чтобы все прошло так, как нужно. А теперь у нее болела каждая косточка в теле, она едва передвигала ноги, поднимаясь на крыльцо своего дома. Последние полторы недели она носилась как угорелая, пытаясь все организовать. Требовалось договориться о поминальной службе, о цветах, напитках и закусках, составить программу.

А теперь все наконец закончилось.

Теперь она сможет предаться горю. В одиночестве. Без доброжелателей и заботливых соседей, и всех тех, кто пришел в церковь и просто хотел помочь.

Ей просто нужно было добраться до дома и лечь.

– Эй, Лисёнок!

Его голос прозвучал тихо и немного хрипло, такой знакомый голос! Она почувствовала, как теплая волна облегчения тут же омыла ее.

Он пришел.

Лиса повернулась и увидела Чонгука, стоявшего у первой ступеньки крыльца. Выглядел он так, будто только что сошел с самолета. Длинные волосы были растрепаны, рубашка смята, ворот расстегнут.

– Прости, что не успел на поминальную службу, – сказал он.

– Я рада, что ты приехал, – ответила она. – Заходи.

Они устроились в кухне с бутылкой виски, и все было так, как в старые добрые времена. Они подняли тост за ее отца, за хорошие воспоминания, но с каждым новым стаканом начинали всплывать совсем другие воспоминания, совсем не о хорошем.

– Как работа? – спросила Лиса, когда они переместились в гостиную и устроились на диване рядом друг с другом. Она положила ноги ему на колени, и он играл с ее маленьким ножным браслетом – нанизанными на цепочку звездочками – и улыбался.

– Какая симпатичная штуковина, – заметил Чонгук.

– Мне ее подарила твоя племянница, – сообщила Лили.

– Которая?

– Мина. Она просто милашка! И такая всегда спокойная.

– Ты удивлена?

– Ну, это же ребенок Саны, – ответила Лиса.

Чонгука развеселил ее ответ, он смеялся так долго и так громко, что Лиса поймала себя на том, что смотрит на его губы и не может оторваться, и на морщинки, появляющиеся в уголках его карих глаз. Она почувствовала, как внутри у нее что-то шевельнулось – и это что-то не имело никакого отношения к виски.

И это что-то можно было заглушить только еще большим количеством виски. Потому что иначе…

Иначе она бы свесила свои ноги, забралась бы к нему на колени, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его.

Не то чтобы она об этом не думала раньше. Но сейчас она могла думать только об этом.

Она знала, как это – целоваться с ним.

В тот раз они были еще подростками и оба страдали. Их объединило общее горе. Они плакали вдвоем, потеряв Джен, они были еще очень юными, и им отчаянно требовалось хоть какое-то успокоение. И они могли немного облегчить страдания друг друга.

И сейчас будет точно так же.

«У тебя горе, Лиса, ты потеряла отца, – сказала она сама себе. – Ты не должна проявлять слабость. Отцу бы это не понравилось».

Но кто, черт побери, знал, чего на самом деле хотел ее отец? Лалиса предполагала, что он по-своему ее любил. Но он никогда не собирался растить дочь в одиночестве. Потеря жены и матери стала эмоциональным шоком, и они оба так никогда и не смогли окончательно оправиться от этого удара и разобраться со своими отношениями.

И теперь не смогут уже никогда.

Лиса выпила еще виски, пытаясь заглушить желание, горе и боль. Сколько же она уже выпила?

А это имеет значение? Отец мертв, Дженни мертва, и теперь она осталась одна. Есть еще Чон, который появляется, когда находит время, чтобы приехать.

– Ты о ней когда-нибудь думаешь? – спросила Лиса. Она внезапно поняла, что должна поднять эту тему, потому что если они будут говорить о Дженни, то она сама не станет думать о сидящем рядом с ней мужчине, о том, какой он хороший, какой правильный, и о том, как от его улыбки она ощущает радость, будто внутри ее зажигаются огни на новогодней елке.

Сколько раз призрак Дженни оказывался между ними? Лиса сама его туда помещала. Она потеряла счет. Это же такой удобный барьер, за которым можно скрыть свои истинные чувства.

«Ты у нас мученица», – она буквально слышала голос Дженни у себя в голове. Она определенно слишком много выпила. Лиса поставила бутылку с виски на самодельный кофейный столик на колесах, снятых с телеги, и откинулась на спинку дивана.

– Иногда, – сказал Чонгук, и Лиса сначала даже не поняла, что он отвечает на ее вопрос. – Обычно в ее день рождения. Я периодически звоню миссис Ким и спрашиваю, как она.

– Очень мило с твоей стороны.

– Не знаю… – медленно произнес он. – Иногда я думаю, что это в большей степени чувство вины, чем что-то еще.

– Тебе не за что себя винить, – заметила Лалиса.

Ей же, с другой стороны…

«Не думай об этом!»

– Мне ее не хватает, – тихо сказала Манобан. – Я думаю о том, кем бы она могла стать.

Чонгук молчал. Лиса хотелось бы знать, позволяет ли он себе думать о тех же вещах. Или это слишком болезненно?

– Она бы гордилась тобой, – сказал Чонгук.

Лалиса попыталась вопросительно приподнять бровь, но у нее возникло ощущение, что она выглядит нелепо, потому что его глаза смеялись и блестели, когда он на нее смотрел.

– После того, как она так дразнила меня за то, что я вошла в редколлегию школьной газеты в тот год, когда мы перешли в старшие классы? Она долго не могла успокоиться. Она же меня этим изводила!

Лалиса рассмеялась.

– Она тебе завидовала, – пояснил Чон. – Она сама мне в этом призналась после того, как я ей сказал, что она ведет себя как сволочь.

Лалиса почувствовала, как губы невольно расплываются в улыбке после этого откровения, но заставила себя не растянуть их слишком широко. Не время для улыбок.

– Именно поэтому она передо мной извинилась? Она же испекла для меня пирог и принесла мне его с извинениями, а я не поняла, за что.

– Ну, я не советовал ей печь пирог, – сказал Гук. – Но да, я сказал ей, что ведет она себя отвратительно. И ведь на самом деле это было неправильно! Она боялась, что ты станешь дружить с умными ребятами и бросишь ее.

– Я никогда бы этого не сделала, – очень эмоционально прошептала Лалиса. У нее было тяжело на сердце от одной мысли, что Джен могла о ней так думать. Рыжей до сих пор было трудно принять тот факт, что в конце своей жизни Дженни была о ней гораздо худшего мнения.

– Я знаю, – тихо произнес Чонгук. – И в глубине души она тоже знала. Она просто боялась тебя потерять. Дженни знала, что когда-нибудь ты уедешь учиться в колледж, а она…

– Она хотела остаться, – закончила за него фразу Лиса. Дженни не хотела уезжать из Кастелла-Рок. Она хотела жить здесь. Она не была одной из тех девочек из маленьких городков, которые лелеют большие мечты о крупных городах. Все ее мечты были связаны с домом. – И она на самом деле осталась здесь навсегда.

– Лиса! – Он повернулся всем корпусом и теперь смотрел ей в лицо, потом положил ладонь ей на щеку и смахнул неожиданно появившуюся слезинку. – Прости. Мы не должны говорить о таких вещах. Это тяжело. В особенности сегодня.

Да, она сегодня похоронила отца. Боже, как она устала! Лиса слегка содрогнулась и выдохнула воздух. Она осознала, что осталась совсем одна, и при этом она чувствовала тепло, исходившее от его руки, когда его пальцы касались ее кожи.

Это было такое приятное ощущение – его кожа касалась ее кожи. Это навеивало воспоминание о чем-то, что она давно потеряла. Чонгук поднял руку, казалось, что она поднялась сама, будто обладала собственным разумом, и накрыла ее ладонь.

Их глаза встретились, сердце судорожно билось в груди у Лисы, ее душа кричала «Да!», а Чон гладил ей шею большим пальцем и ласково повторял ее имя.

Поцелуй получился легким как перышко. Это был скорее намек, предложение, когда еще остаются сомнения, когда желание сдерживается с силой. И когда ее губы раскрылись под его губами, она почувствовала, как по всему телу разливается жар. Наконец-то эта волна накатила на нее, заслоняя все остальное, пусть и на одно мгновение.

На мгновение в этом мире остались только они двое, и не существовало ничего больше. Он запустил руки ей в волосы, а его губы исследовали ее губы, снова и снова целуя. Она почувствовала на языке вкус его языка – вкус виски и чего-то острого, похожего на специи.

На мгновение не осталось истории, прошлого, будущего. Ничего. Только они вдвоем.

Только они.

Но потом это мгновение закончилось, и она вспомнила.

Дженни.

Лиса резко дернулась, отодвинулась от него, вообще встала с дивана, пытаясь не обращать внимания на то, как он тянулся к ней, даже когда уже уходила.

– Ты пьян. И я пьяна. Мы… Это неправильно, – дрожа, сказала она, пытаясь заглушить ощущения внутри. А ей казалось, что внутри у нее сформировалась пустота или дыра, в которую следовало отправить воспоминания о его губах на ее собственных, чтобы они не мучили ее до последнего дня ее жизни.

– Лалиса! – произнес он хрипло и медленно. И звук его голоса пронзил ее, как пуля.

– Не надо! – умоляюще сказала она. – Не дай мне обесчестить ее память. Пожалуйста, не делай этого со мной.

– Подожди… – попросил Чон, но Лиса уже резко развернулась и поспешила наверх. У нее болело сердце, и для этого имелось много причин.

На следующее утро она проснулась с дикой головной болью.

Когда она спустилась вниз, в гостиной никого не было, но на кофейном столике лежала записка.

В ней было одно слово: «Прости».