Swan Dive

Никогда еще Шота не чувствовал себя таким бесполезным. Часы тянулись словно дни, и хотя он пытался следить за временем, он все равно не был уверен, сколько точно прошло. Иногда Хисаши спускался вниз и тащил Шоту в камеру пыток, где ему затыкали рот кляпом и заставляли смотреть, как злодей пытает Изуку, который всегда отказывался кричать.

Он вынужден сидеть и смотреть, как его сын бьется в бессмысленной агонии. Запястья Шоты теперь были такими же окровавленными, как и у Изуку. Однако Хисаши никогда не использовал ничего кроме сыворотки. Хорошо это или плохо, Шота не знал.

Всякий раз, когда он пытал Изуку, у него было заинтересованное выражение лица, и он начинал задавать вопросы о Все за одного, на большинство из которых он понятия не имел, как ответить. Во всяком случае, он получил от Хисаши информации больше, чем тот от Шоты.

Кроме того, они остались одни. Никакой еды, минимум воды. Но Шота и Изуку были благодарны и за это.

Иногда, когда лампа была достаточно яркой, они разговаривали на языке жестов, так как челюсть Изуку постоянно болела.

В других случаях лампа была настолько тусклой, что они едва могли разглядеть собственные руки и говорили тихим мягким голосом. Изуку всегда казался спокойнее, когда Шота говорил, и прислонялся к его груди, когда он говорил все, что приходило в голову.

Обычно он рассказывал ему истории о своем пребывании в Юэй или о бесчисленных героических миссиях — как хороших, так и плохих. Он рассказал ему о своем старом друге Ширакумо, который умер на втором курсе университета, и о том, как Шота до сих пор чувствует себя виноватым. Как он думал, что слышал, как его друг и напарник кричал ему слова поддержки на протяжении всего боя, а в итоге был мертв все это время.

Он никогда никому не рассказывал о Ширакумо. Только Немури и Хизаши знали, потому что они были там.

Они были связаны травмой, и хотя Шота знал, что это принесет больше вреда, чем пользы в итоге, он не мог найти в себе силы отказать Изуку в чем-либо после того, как он буквально прошел через ад, чтобы Шоте не пришлось проходить через него.

И это чувство вины грызло его, как никогда прежде. Изуку постоянно напоминал ему, что он не должен чувствовать себя виноватым, и Шота это знал. Это была не его вина, а вина Хисаши, это он втянул их в этот кошмар. Но все это не делало сокрушительную вину легче. Он все еще задавался вопросом, оказались бы они в таком положении, если бы он не забыл взять свои ленты или телефон той ночью. Может быть, Инко все еще была бы жива.

Шота заметил, что их динамика изменилась. Да, они все еще были отцом и сыном, но... теперь у них был более глубокий уровень доверия. Шота чувствовал себя комфортно, открываясь Изуку в вещах, о которых даже Хизаши не знал. Изуку легко отплачивал ему тем же.

— Ты все еще хочешь быть героем после всего этого? — спросил Шота однажды ночью, после того как Изуку пришел в себя после очередной пытки.

— На самом деле, пап... это заставляет меня больше хотеть быть героем, — Шота удивленно моргнул. — Я имею в виду... сколько еще людей должно пройти через это? Может быть... нет, однажды я спасу кого-нибудь от этого. Я позабочусь о том, чтобы хотя бы один ребенок не потерял свою маму, как... как я.

— Черт, дитя. Большинство людей — даже про — сломались бы от того, что ты переживаешь. От того, что ты пережил. А ты превращаешь травму в мотивацию для исполнения мечт, — Шота издал глубокий сухой смешок. — Ты все еще рад, что я поймал тебя в тот день?

Изуку посмотрел ему в глаза, пораженный вопросом.

— Каждый день. Я благодарен тебе за то, что ты спас меня. Потому что это привело тебя в мою жизнь. Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, папа... Мне не нужна причуда. Мне просто нужен ты.

— Зузу, ты собираешься заставить меня плакать, черт возьми. Я и так достаточно обезвожен, — Шота слегка улыбнулся.

— А может, это и есть мой коварный план? Заставить тебя плакать до смерти, — ответил Изуку.

Да, возможно, травма все еще влияла на них, но Шота думал, что они держатся довольно хорошо, учитывая все обстоятельства.

Теперь они привыкли к своего рода расписанию. По утрам (по крайней мере, Шота предполагал, что это было утро) Хисаши оставлял две чашки воды, а затем уходил из дома — потому что именно там они и находились — на неопределенное время.

Утром Шота и Изуку болтали и подшучивали друг над другом, пока не погружались в уютную тишину. Иногда Хисаши бросал полбуханки хлеба вниз по лестнице, что, как предполагал Шота, было поздним обедом. Шота всегда настаивал, чтобы Изуку получал большую часть.

Затем, где-то ближе к вечеру, Хисаши приходил и забирал их для ежедневных пыток (Шоту для эмоциональных, Изуку — физических) и допросов. Это продолжалось, как предполагал Шота, часа три или около того, на ночь их приковывали обратно в подвал. Там они плакали, находили утешение в присутствии друг друга. В том факте, что они были живы.

И если они чему-то и научились, так это тому, что у них была очень нездоровая привязанность к друг другу. Просто находясь в разных комнатах, они оба могли впасть в слепящую панику, пока не найдут друг друга снова.

Они оба знали, что то, над чем им придется работать, если — когда — им удастся сбежать.

По его грубым подсчетам, с момента похищения прошло от пяти до семи дней. В перспективе это не казалось долгим, но для них словно прошли месяцы.

Однажды, три дня назад (или, по крайней мере, три сеанса назад), Хисаши вытащил Изуку из комнаты без Шоты. Это было утром и так сильно нарушило их расписание, что они оба были нервными до сих пор.

Тогда они впервые поняли, как сильно привязаны к друг другу. У Шоты все еще были открытые раны на запястьях от того, как сильно он дергал свои цепи. И эти чертовы наручники с подавителем причуд постоянно заставляли их запястья кровоточить. Скорее всего останутся шрамы. Прекрасно.

Это был также единственный раз, когда Хисаши использовал что-то, кроме сыворотки. Он, очевидно, пытал Изуку ножами, и эта информация сделала Шоту почти слепым от защитной ярости. И все же его маленький герой ни разу не вскрикнул. Он был одновременно горд — даже большинство про не смогли бы справиться с такой пыткой без крика — и справедливо ужасался, ведь Изуку был даже не в старшей школе!

Когда Хисаши спустил Изуку вниз по лестнице, ребенок слабо сопротивлялся твердой обжигающей руке в его волосах. Шота понял, что что-то не так. И когда он снова приковал его цепью — вне досягаемости Шоты, конечно, Изуку пришлось бы подползти к нему — он заметил кровь на сыне. Он набросился на мужчину, намереваясь нанести ему хоть какой-то урон, но тот был осторожен, отойдя на безопасное расстояние.

— Может быть, я смягчусь, если ты расскажешь мне про Все за одного, — насмехался мужчина.

— Все за одного это миф.

Все за одного... Шота выполнял множество тайных заданий в преступном мире. Он очень хорошо умел держать себя в тени, поэтому всякий раз, когда им требовался кто-то надежный, они обращались к нему. Поэтому до него дошли слухи.

Все за одного был каким-то богоподобным человеком, который, по слухам, бессмертен и всезнающ. Он был именем, которое держало преступный мир, прикованным к определенному набору морали, и любой, кто отклонялся от этой морали (независимо от того, насколько она была испорчена и извращена), исчезал и больше никогда не появлялся. Шота думал, что Все за одного это какая-то группа, но все, казалось, думали, что это один человек. Человек, который по убеждению Хисаши, имел какую-то связь с Изуку.

— По крайней мере, ты так говоришь, — сказал Хисаши. — Но малыш Изуку — доказательство его существования, — Шота глупо уставился на него. — О, не притворяйся, что Инко тебе ничего не говорила. И опять же... — он задумался, постукивая себя по подбородку. — Мне она тоже ничего не сказала. Как будто ей было стыдно. Интересно, почему? Иметь такого человека в качестве отца — это такая честь. Я почти не сомневаюсь, что причуда его внука удивительна, особенно если она сочетается с моей собственной.

Что? Этот человек бредил. Не то чтобы Шота думал, что он в здравом уме, но думать, что Изуку был внуком Все за одного? Нелепость! Даже если он был одним человеком, и на самом деле настоящим, и Инко бы была его дочерью, то почему этот человек не мог выйти на него? Нелогично.

Шота проигнорировал теорию этого человека, как слова сумасшедшего. Это было три дня назад.

Скрип петель заставил Шоту проснуться от легкой дремоты. Расписание шло не так. Сейчас все было по-другому. Это означало, что Изуку столкнется с сывороткой и ножами. Без Шоты. Изуку прижался к нему и жалобно заскулил.

— Пожалуйста, не отдавай меня ему, папа, — Шота почувствовал как внутри него вспыхнул сам ад. Внезапно его охватила непреодолимая потребность защитить Изуку. Не то чтобы он не чувствовал этого раньше, но сейчас это чувство было сильным, как никогда.

Мужчина усмехнулся, когда Шота присел, защищая сына. Он оскалил зубы и рыкнул, чувствуя себя скорее животным, чем человеком. Как будто он был какой-то матерью-тигрицей, а Изуку его детёнышем. Когда мужчина подошел ближе, из его груди снова раздалось рычание.

— Боже, боже. Как страшно. Знаешь, ты действительно выглядишь дико.

— Не трогай моего детеныша! — он зарычал, бросаясь к мужчине, когда тот подошел, чтобы схватить цепи Изуку. Конечно, собственные цепи Шоты мешали ему добраться до ублюдка.

Но затем Изуку вскрикнул, когда цепи оттянули его обратно к стене, и мужчина протянул руку и схватил его за волосы. Шота немного подождал. Возможно, сейчас он действительно был похож на дикого кота. Он чувствовал свои слегка удлиненные клыки, до сих пор дремлющие остатки причуды отца, которая придавала ему черты пантеры.

Поэтому в тот момент, когда Хисаши совершил ошибку, шагнув в зону досягаемости Шоты, мужчина набросился на него. Конечно, его руки не могли дотянуться до человека, но зубы могли. Он вонзил свои клыки в руку мужчины, вызвав крик боли — который оказался более удовлетворяющим, чем Шота ожидал. Он не хотел отпускать его. Испуганные глаза Изуку в этот момент были широко раскрыты от изумления, и Шота укусил сильнее, чувствуя, как его зубы царапают кость.

Когда мужчина, наконец, освободился достаточно, чтобы отодвинуться, Шота потянул его за руку. Хисаши свирепо посмотрел на него, прежде чем сильно ударить по голове. Затем он снова увел Изуку, чтобы вернуться через несколько минут.

Шота все еще был оглушен ударом по голове, который, вероятно, только усугубил его сотрясение. Он снова услышал знакомый скрип петель. Он был готов снова вонзить клыки в этого человека. Когда он облизнул губы, на языке появился привкус крови. Нет, на вкус это было ужасно, но было приятно наконец-то хоть как-то сопротивляться.

— Это было не очень приятно, — Хисаши сверкнул глазами. — А ты более дикий, чем кажешься. Я могу это исправить, — он поднял шприц. Было темно, и Шота не мог толком разглядеть содержимое — даже если его ночное зрение было лучше, чем у большинства — он просто знал, что это сыворотка.

— Так как мальчишка отказывается кричать, что, признаю, довольно забавно, я сделаю это там, где он не может видеть. Пожалуйста, постарайся вести себя тихо, я не хочу, чтобы он обвинил меня в том, что я нарушил слово.

Шота снова рванулся к нему, но мужчина ударил его кулаком в голову, оглушив достаточно надолго, чтобы успеть воткнуть в него шприц.

Это было совсем немного — незначительно по сравнению с тем количеством, которое он видел, как монстр вкалывал Изуку — но боль была в десять раз сильнее, чем он ожидал.

Он едва удержался, чтобы не закричать, так как был полностью ослеплен агонией. Он был профессионалом достаточно долго, и столкнулся с некоторыми злоупотреблениями в своей домашней жизни, когда был ребенком, но ничто полностью не могло подготовить его к этому. И эта боль совсем не шла на пользу его сотрясению.

Как, черт возьми, Изуку продержался всю неделю под более чем вдвое большей дозой? Если у Шоты и были какие-то сомнения, что Изуку может стать героем, то это, безусловно, развеяло многие из них. Он не был уверен, что сейчас есть хоть один активный герой, обладающий терпимостью к боли и железной волей, которые могли бы сравниться с его сыном.

Боль заставила его мысленный поток остановиться, и на какое-то мгновение единственным, что он знал, была агония. Он не мог думать.

Когда он пришел в себя, он запаниковал, потому что Изуку не было, и он был один, и ГДЕ БЫЛ ЕГО СЫН?!

Изуку бесцеремонно сбросили с лестницы и снова приковали, когда не прошло и десяти минут после того, как Шота выбрался из вызванного болью тумана. Его сын снова истекал кровью, и у него было несколько новых ран и ожогов.

Он подавил свое удовлетворение, увидев перевязанную руку Хисаши, и то, как он вздрогнул, когда Шота зарычал, пытаясь вырваться из оков.

Мужчина поспешил уйти после того, как убедился, что Изуку правильно прикован, отойдя подальше от Шоты, в его глазах светился страх. Хорошо. Бойся, чертов ублюдок. В следующий раз это будет твоя грёбаная шея. Мысленно пообещал он себе, прежде чем заставить себя успокоиться.

Теперь, когда он успокоился и снова держал Изуку на руках, Шота провел языком по зубам. Его клыки все еще были слегка удлиненными, но уже не такими длинными, как раньше. Интересно...

— Ты выглядел страшно, — прошептал Изуку. — Но круто. Что это за клыки?

— Причудой моего отца была Пантера. Он был оборотнем, — объяснил Шота. — Есть некоторые случаи, когда причуда родителей дремлет в их детях, даже если они развивают совершенно другую причуду. Во время сильного стресса часть этой причуды может проявиться. Наверное, именно это и случилось со мной. Но поскольку это причуда оборотня, она не осталась, — он улыбнулся Изуку, показав уже нормальные зубы.

— Твои глаза тоже были как у кошки, — слегка улыбнулся Изуку. — Это выглядело круто, — он на мгновение замолчал. — Но наручники?

— Наверное, поэтому это были только зубы. Мои эмоции пересилили наркотик в моем организме. Это редко, но, как известно, случается — обычно с более дешёвыми подавителями причуд, как этот.

Изуку что-то промурлыкал в ответ, откинувшись на грудь Шоты. Он почувствовал, как дрожь ребенка постепенно утихает, исчезая вместе с последними каплями сыворотки. На мгновение он задумался, не означает ли это, что теперь он владеет двумя причудами. Если это действительно так, то он бы смог очень хорошо их использовать.

— Эй, пап? — тихо заговорил Изуку, вырывая мужчину из мыслей.

— Что такое, Зузу?

— Не... эм... не злись, ладно? — Изуку осторожно вытащил из брюк маленький нож.Он каким-то образом выкрал оружие из своей камеры пыток, и Шота не мог быть более горд.

До тех пор, пока он не отрезал указательный палец ноги. Изуку не закричал, только слегка поморщился, когда делал это. Шота пришел бы в ужас, если бы не пережил все происходящее на этой неделе. Вместо этого он лишь недоверчиво поднял бровь.

— Что ты делаешь?

— Разве не очевидно? — Изуку улыбнулся, снимая мышцы и сухожилия с отрубленного пальца. Нет, не очевидно, Проблемное дитя. — Я делаю нам путь на свободу.

Шоте потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что он имел в виду — разум все еще был затуманен от наркотика и недавно полученного сотрясения.

— Отмычка.

— Ага, — победно ухмыльнулся Изуку, закончив, и осторожно вставил кость в замочную скважину на кандалах. Через несколько минут, затаив дыхание, прислушиваясь к любым признакам возвращения монстра (хотя Шота был почти уверен, что тот покинул дом), послышался тихий щелчок.

Сердце Шоты на мгновение остановилось, когда раздался громкий стук. На запястьях Изуку теперь были только подавители причуды. Он больше не был прикован к стене. Он обменялся улыбкой с Шотой, прежде чем подойти и одарить его таким же облегчением.

Ощущение, что кандалы спадают было райским. Ощущение того, что подавители причуд тоже спали хоть и было болезненным, но вызывало чувство эйфории.

У него перехватило дыхание, когда он почувствовал, как слабая мигрень, к которой он уже привык, начала отступать (хотя у него все еще была убийственная мигрень от сотрясения мозга). Дешевые подавители причуд были известны тем, что эффект от них сходил на нет за считанные минуты, независимо от дозы.

Он чувствовал, как его причуда возвращается и обволакивает его, как теплое одеяло. Он на мгновение почувствовал, как его волосы поднялись с плеч, и Изуку тихо ахнул.

— Она вернулась, — он улыбнулся, глядя на Шоту.

— Ага, — улыбнулся в ответ Шота. — Вернулась, — он чувствовал, как в нем возрастает сила, частично от возвращения причуды (и отсутствия наркотика), а частично от возбуждения. Хотя вполне возможно, что это была сила от недавно открытых аспектов причуды.

Он помог Изуку снять его наручники, которые через мгновение упали на пол, покрытые коркой крови.

Шота не позволит себе больше увидеть ни капельки крови Изуку.

Он осторожно встал и, слегка пошатываясь, подошел к лампе. Он вдруг включил ее, осветив все вокруг, чтобы они могли — впервые за время заключения — увидеть, что на самом деле происходит вокруг них.

В подвале было довольно много складских вещей, а деревянный пол был покрыт грязью и слоем, как уже засохшей, так и свежей крови. Он отказывался смотреть на окровавленный угол, который когда-то занимала Инко. Он также не заглядывал в другой угол, который они использовали как импровизированную ванную.

Изуку был весь в грязи, крови, саже и поту. Его некогда мягкая зеленая пижама, которую он носил, когда его похитили, была красно-коричневой. Она была порвана и не подлежала восстановлению. Его волосы слиплись от пота и крови и торчали под неестественными углами. Его лицо было бледным и изможденным, а в глазах застыло настороженное выражение, которые он раньше видел только у других профессионалов.

Шота знал, что выглядит ненамного лучше в своей некогда белой футболке и спортивных штанах. Их запястья были ободраны и окровавлены, а кровотечение от подавителя причуд только начало замедляться.

Шота почти оправился от сильнейшего сотрясения, прежде чем Хисаши наградил его новым. Отсутствие нормального сна, еды, воды и безопасности практически лишило их возможности восстановиться. По крайней мере, он все еще мог идти прямо, не рискуя упасть лицом вниз.

Он принял свободную боевую стойку и несколько раз махнул ногой, чтобы проверить равновесие и время реакции. Он немного споткнулся, но это было необходимо. Шота не собирался снова вырубаться, если ему придется драться, так что это было больше, чем он мог попросить пару дней назад. Его сотрясение, должно быть, было не таким сильным, как тогда, когда его вырубили ломом.

Шота ухмыльнулся, заметив кинжал, висевший на стене за лестницей. Он тут же схватил его, чувствуя себя гораздо спокойнее с каким-то оружием в руках.

— Нам нужно обработать твою ногу. Я не хочу, чтобы мы провернули это дело только для того, чтобы он пошел по кровавому следу.

Это была не самая гигиеничная вещь, и Шота не использовал бы ее, если бы был вариант получше, но он оторвал часть простыни, которую нашел в каком-то ящике, и надежно обернул ее вокруг отсутствующего пальца ноги Изуку. Затем он разорвал оставшиеся на полосы и обернул их вокруг запястий, где раньше были наручники.

Они закончили обрабатывать раны, которые могли. Кивнув, они впервые поднялись по лестнице самостоятельно. Лестница была узкой, и не было никаких слепых зон. Если бы на них напали там, все было бы кончено до того, как они смогли бы дать отпор. Шота нервно заерзал, когда Изуку вставил свою белую отмычку в замочную скважину и принялся за работу.

Мгновение спустя раздался негромкий щелчок, и они обменялись короткими удивленными взглядами.

Они услышали, как хлопнула входная дверь, и оба замерли на месте. Они услышали торопливые шаги, и оба отступили на свое обычное место, Шота встал, защищая Изуку. Айзава погасил лампу. Они не могли сражаться с ним лицом к лицу в их нынешнем состоянии. Им придется застать его врасплох.

Когда монстр приходил, чтобы забрать Изуку для ежедневных пыток, Шота укусил его. Этот человек, скорее всего, будет придерживаться своей обычной тактики «держись-на-расстоянии-от-Шоты» и считать себя в безопасности, пока он находится вне досягаемости его зубов. Шота докажет, что он ошибается. Когда свет был приглушен, он мог увидеть только двух стоящих, но не то, что они больше не были прикованы.

В любом случае таков был план. Но когда шаги приблизились к двери, они замерли. Это было ненормально. Эти шаги не были контролируемыми и неторопливыми, как обычно. Сегодня все будет по-другому (ну, даже больше, чем уже было, если брать во внимание утреннюю пытку, добавленную к сыворотке), и это заставило Шоту настроиться на перегрузку. Ну, больше, чем в обычные дни.

Звук скрипа петель заставил Изуку съежиться и заскулить позади него. Этот звук, звук плача его сына — пусть даже на мгновение — безмолвная мольба на его юных губах, чтобы боль прекратилась...

Это отправило Шоту в один из его безумных защитных эпизодов. Он почувствовал, как его клыки снова отрастают, образуя смертоносные острия. Внезапно он резко стал все видеть, и даже более темные участки комнаты выглядели как при дневном свете. Это был его детеныш. И этот человек больше не причинит ему вреда. Шоте было все равно, убьет ли это его на этот раз, главное, что Изуку будет в безопасности.

Он низко пригнулся в боевой стойке, прикрывая собой Изуку, он вытянул нож перед собой и скривил рот в оскале, обнажая клыки. Это было первобытно, бессмысленно, инстинктивно. Всем своим видом он сигнализировал держаться подальше. Он почувствовал знакомое рычание в груди, сжимая нож в побелевшем кулаке. Его язык скользнул по зубам.

Мужчина остановился на середине лестницы, легкий вздох сорвался с его губ, когда он увидел их. Но было что-то другое. Что-то знакомое...

— Шота?

Шота моргнул. Он знал этот голос. Его рычание стихло.

— Шо, э-это я. Хизаши.

— З-заши? — он моргнул, наконец-то соединив взгляд с затуманенным разумом, когда узнал своего мужа, стоявшего в двух метрах от него. Он чуть не выронил нож от облегчения. — Зузу... — тихо позвал он, и Изуку поднял голову.

— Папа Заши? — Изуку с благоговением посмотрел вверх, как будто впервые увидел солнце. В каком-то смысле так оно и было.

— Боже, Шота. Изуку... П-простите, что это заняло у нас так много времени! — по лицу Хизаши текли слезы, когда он осторожно шагнул к ним, в ужасе осматривая их тюрьму. Он увидел брошенные багровые наручники и кандалы. Он увидел раны и кровь, которые украшали их обоих.

Изуку уставился на него, выглядя потерянным и немного испуганным. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но, так и не смог найти слов.

— Теперь мы можем пойти домой, детеныш, — сказал Шота, точно зная, что хотел сказать Изуку. Он почувствовал, как его клыки снова уменьшились, а вокруг стало темнее.

— Обещаешь, папа? — он посмотрел на него с надеждой. — Больше никакой сыворотки?

— Нет, — Шота быстро притянул Изуку в сильные объятия, успокаивая то, что было надвигающейся панической атакой, как он думал, потому что его собственный страх вспыхнул при упоминании ужасной субстанции кошмара. — Нет, нет, нет... Больше никакой сыворотки. Больше никакой сыворотки.

Хизаши, похоже, нервничал из-за их реакции, но сейчас Шоте было на это наплевать.

— Нам нужно идти. У вас серьезные травмы, мы должны доставить вас в больницу.

Шота застыл при этом слове. И Изуку тоже. Больница означала иглы и шприцы, отделение их друг от друга и...

— Нет, — тон голоса Шоты не оставлял места для споров, даже когда он наконец позволил мужу обнять себя. И, боже, в руках Хизаши он чувствовал себя в безопасности.

— Н-нет?! Шо, мы не можем просто не лечить ваши раны — возразил Хизаши, обняв и Изуку, прежде чем осторожно поднять его и понести наверх. — Немури ждет снаружи, высматривая вашего похитителя. Мы даже не были уверены, что вы здесь, но мы все равно искали, — когда они вышли в коридор, он на мгновение остановился и огляделся. — А где Инко?

Шота и Изуку вздрогнули.

— Мамы нет, Заши. Он убил ее, — голос Изуку был нехарактерно мягким, и он увидел выражение горя и опустошения, промелькнувшее на лице мужа. Он не упустил и промелькнувшего в нем чувства вины.

— Тогда позвони Исцеляющей Девочке, — сказал Шота, возвращая разговор в нужное русло. Он не мог справиться со смертью Инко. Было слишком странно находиться снаружи и без знакомо обжигающей руки в волосах. Хизаши подвел их к входной двери и вывел наружу.

Шота вздрогнул и пошатнулся, его сотрясение громко протестовало против солнечного света. Он постоял немного, не обращая внимания на пронзительную боль в черепе, и с благоговением уставился на небо. Он выжег этот момент в своей душе. Он поклялся никогда больше не принимать абсолютные просторы неба как должное, потому что это напоминало ему о том, насколько он свободен. Острая боль в конце концов заставила его отвернуться.

— Может, моё сотрясение несколько хуже, чем я думал, — у него перехватило дыхание.

— Именно поэтому тебе и нужно в больницу, Шо, — снова попытался заговорить Заши.

— Папа... Пожалуйста... — прошептал Изуку, слезы текли по его лицу. — Я просто хочу домой. Разве Исцеляющая Девочка не может просто вылечить нас? Я... я не могу снова пойти куда-то в новое место... Я не могу. Не надо больше.

Какое-то мгновение Хизаши ошеломленно переводил взгляд с одного на другого.

— Пожалуйста, Заши? — взмолился Шота, и тонкие струйки слез потекли по его щекам.

Он услышал, как его муж ахнул от удивления. Шота никогда не плакал.

— Х-хорошо. Тогда давайте отвезем вас домой. Юки скучал по тебе, — Хизаши прерывисто вздохнул, когда Шота и Изуку наконец расслабились.

— Шота! Изуку! — Немури выбежала им навстречу со слезами на глазах. Она выглядела измученной, с темными мешками под глазами и растрепанными волосами.

Шота внезапно осознал, что Хизаши тоже выглядел дерьмово, с мешками под глазами, которые могли соперничать в каждодневными мешками Шоты. Его обычное здоровое сияние было бледно, и он выглядел так, словно пропустил несколько приемов пищи. Он поймал себя на том, что сомневается в отсутствии полиции в этом районе.

— Мы так волновались, когда нашли квартиру, а потом записку, в которой говорилось, что если мы свяжемся с кем-нибудь, вас убьют! — воскликнула она. Что ж, это все объясняет. Шота напрягся, когда огляделся. — Г-где Инко?

Хизаши посмотрел Немури в глаза и печально покачал головой.

— Н-нет... Ты же не имеешь в виду...

— Нам нужно доставить этих двоих домой, — грубо прервал Хизаши, заставив женщину вздрогнуть.

— М-может в больницу?

— Нет. Я позвоню Исцеляющей Девочке, — тон Хизаши не оставлял места для споров.

Шоту и Изуку осторожно усадили на заднее сидение машины, Хизаши скользнул на водительское, а Немури — на пассажирское.

Шота притянул Изуку к себе на колени, крепко обхватив руками маленькое дрожащее тело.

— Мы правда едем домой, папа?

— Да, Маленький Герой, — он улыбнулся, когда Изуку мягко улыбнулся прозвищу. — Мы едем домой.