Часть 4.
Дом, дом, дом -- вот все, что мне было нужно, и как раз именно "ДОМ" попался мне на пути, бллин. Я брел сквозь тьму не по-городскому, а просто напрямик, туда, откуда доносился шум сельскохозяйственной машины. Вышел в результате к какому-то поселку, который показался мне смутно знакомым, однако поселки -- они все похожи, особенно в темноте. Несколько домиков, пивная, а в самом конце поселка, слегка этак на отшибе -- небольшой коттеджик, и на его воротах название: "ДОМ". Под ледяным дождем я вымок до нитки, так что мой боевой костюм уже не выглядел супермодным, теперь я в нем скорей похож был на мокрую курицу, тем более что моя роскошная sheveliura превратилась в нашлепку, будто какой-то kal распластан по голове, a morder был, надо полагать, изукрашен ссадинами и синяками; трогая языком zubbja, я обнаружил, что некоторые шатаются. Все тело у меня ныло и болело, uzhasno хотелось пить, и я ловил rotom ледяные капли, а в желудке пело и ворчало оттого, что я с утра не ел, да и утром-то поел довольно-таки, бллин, условно. "ДОМ"; что ж, дом так дом -- может быть, там и люди найдутся, кто бы помог мне. Я отворил калитку и захлюпал под дождем, переходящим в снег, по дорожке, потом тихонько, жалобно постучал в дверь. Никто не отозвался, и я постучал tshutMshutt сильнее и дольше, после чего послышались шаги. Дверь отворилась, и мужской голос спросил: "Да, что такое? " -- О, -- взмолился я, -- пожалуйста, помогите. Меня избили полицейские и оставили умирать на дороге. Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь выпить и погреться у огня, сэр, прошу вас. Дверь полностью отворилась, за ней был мягкий свет и доносилось тресь-тресь поленьев, горевших в камине. -- Входите, -- сказал открывший дверь, -- кто бы вы ни были. Помоги вам Господь, бедняга, входите, дайте на вас взглянуть. Я еле переступил порог, причем не очень-то и притворялся, бллин, я действительно чувствовал себя хуже некуда. Добрый этот vek обхватил меня руками за плечи и помог добрести до комнаты, где горел камин, и уж тут-то я сразу понял, где я и почему надпись "ДОМ" над воротами показалась мне такой знакомой. Я поглядел на хозяина, который тоже смотрел на меня, да так сочувственно, и теперь я его тоже вспомнил. Меня-то он, конечно, не припомнит, потому что в те беззаботные. денечки мы с моими так называемыми друзьями на все большие dratsingi, krastingi и прочие всякие выступления ходили в масках. Хозяин был низкорослый очкастый vek среднего возраста -- лет тридцати, а может, сорока или пятидесяти. -- Сядьте к огню, -- сказал он, -- а я принесу вам виски и теплой воды. Боже ты мой, надо же, как вас отделали! -- И он вновь окинул меня сочувственным взглядом. -- Полицейские, -- буркнул я. -- Чертовы гады полицейские. -- Еще одна жертва, -- проговорил он со вздохом. -- Жертва эпохи. Сейчас принесу виски, а потом я должен немножко промыть вам раны. -- И вышел. Я оглядел маленькую уютную комнатку. Почти сплошь книги, камин, пара стульев, а женской руки как-то не заметно. На столе пишущая машинка, множество скомканных бумажек, и мне сразу вспомнилось, что этот vek-- писатель. "Заводной апельсин" -- вот он что писал тогда. Даже забавно, что я это вспомнил. Но выдавать себя не следовало, потому что нынче мне без его помощи и доброты -- никуда. Подлые griaznyje выродки в той беленькой больничке сделали меня таким, что теперь мне без доброты и помощи хоть пропадай, они даже так сделали, чтобы я и сам не мог не предлагать другим. помощь и доброту, если кому-нибудь таковая понадобится. -- Ну вот, готово, -- сказал хозяин, вернувшись. Он дал мне горячее подкрепляющее питье в стакане, и мне стало получше, потом промыл мне ссадины на litse. Потом говорит: -- Теперь в горячую ванну, я сейчас вам воды напущу, а потом за ужином все расскажете; я приготовлю, пока вы в ванне. Во, бллин, я от такой доброты аж чуть не всплакнул, и он, видимо, заметил в моих glazzjah слезы, потому что сказал: "Ну-ну-ну" и потрепал меня по плечу. В общем, поднялся я на второй этаж, залез в ванну, а он принес мне пижаму и халат, согретые у огня, и еще пару очень поношенных тапок. Теперь, бллин, несмотря на всю ломоту и боль, я определенно чувствовал, что скоро мне будет гораздо лучше. Спустившись, я обнаружил, что на стол уже накрыто; ножи, вилки, хлеб, бутылка соуса "Прима", и вот он уже несет zametshatellnuju яичницу с ломтиками ветчины и сосисок и большие кружки горячего сладкого tshaja с молоком. Я прямо разнежился: тепло, еда, а я оказался zhutko голодным, так что после яичницы я умял lomtik за lomtikom весь хлеб, намазывая его маслом и клубничным джемом из большой банки. -- Здорово! -- сказал я. -- Как же мне вас отблагодарить? -- Мне кажется, я знаю, кто вы, -- сказал он. --- Если вы действительно тот, за кого я вас принимаю, то вы, друг мой, попали прямо по адресу. Это ведь ваше фото в сегодняшних газетах? Если так, то вас сюда послало само провидение. Вас пытали в тюрьме, потом выкинули, и теперь вас взялись мучить полицейские. Бедный мальчик, у меня, на вас глядя, сердце кровью обливается. От этих слов, бллин, я прямо так и онемел, аж челюсть отпала. -- Вы не первый, кто пришел сюда в минуту несчастья, -- продолжал он. -- Окрестности нашего поселка полиция почему-то избрала любимым местом для своих расправ. Но это просто перст Божий, что и вы, тоже своего рода жертва, пришли сюда. Но, может быть, вы что-то слышали обо мне? Мне надо было соблюдать осторожность, бллин, и я сказал: -- Я слышал про "Заводной апельсин". Я его не читал, но слышал о нем. -- О! -- воскликнул он, и его лицо просияло, как медный таз в ясный полдень. -- Ну, теперь о себе расскажите. -- Да особенно-то рассказывать мне нечего, сэр, -- как бы скромничая, промямлил я. -- Так, были кое-какие шалости, ребячество в общем-то, и в результате мои так называемые друзья уговорили меня -- или даже скорей заставили -- ворваться в дом к одной старой ptitse -- то есть в смысле леди. Плохого-то я ничего не хотел. К несчастью, когда эта леди вышвыривала меня вон, куда я и сам, по своей воле бы вышел, ее бедное доброе сердце не выдержало, и она вскоре умерла. Меня обвинили в том, что я оказался причиной ее смерти. Ну и посадили в тюрьму, сэр. -- Да-да-да-да, дальше, дальше! -- Там меня выбрал министр нутряных, или внутря-ных, или каких еще там дел, и на мне стали испытывать этот самый метод Людовика. -- Вот-вот, о нем расскажите, -- весь загорелся он и придвинулся ко мне ближе, попав рукавом свитера в перепачканную джемом тарелку, которую я от себя отодвинул. Ну, я ему и рассказал. Все как есть, бллин, рассказал. Слушал он очень внимательно, каждое слово ловил -- губы врастопырку, glazzja сияют, а жир на тарелках уже весь застыл. Когда я закончил, он встал и, убирая посуду, все что-то кивал и хмыкал себе под нос. -- Да я сам уберу, сэр, мне запросто. -- Нет-нет, отдыхай, отдыхай, парень, -- отозвался он, так открутив кран, что оттуда рванул кипяток пополам с паром. -- Ты, надо полагать, очень грешен, но наказание оказалось совершенно несоразмерным. Они тебя я даже не знаю во что превратили. Лишили человеческой сущности. У тебя больше нет свободы выбора. Тебя сделали способным лишь на социально приемлемые действия, сделали машиной, производящей добродетель. И вот еще что ясно видится: маргинальные эффекты. Музыка, половая любовь, литература и искусство -- все это теперь для тебя источник не удовольствия, а только лишь боли. -- Это верно, сэр, -- сказал я, закуривая одну из предложенных мне этим добрым человеком tsygarok с фильтром. -- Это они вечно так: захапают столько, что подавятся, -- сказал он, рассеянно вытирая тарелку. -- Но даже само их намерение уже грех. Человек без свободы выбора -- это не человек. -- Вот и свищ мне тоже так говорил, сэр, -- подтвердил я. -- То есть в смысле тюремный священник. --- А? Что? Ну конечно, разумеется. Он-то понятно, иначе какой же он был бы христианин! Н-да, ну вот что, -- сказал он, продолжая тереть ту же тарелку, которую он вытирал уже минут десять, -- завтра мы пригласим кое-кого, они придут, на тебя посмотрят. Думаю, тебя можно использовать, мой мальчик. Быть может, с твоей помощью удастся сместить это совершенно зарвавшееся правительство. Превращение нормального молодого человека в заводную игрушку не может рассматриваться как триумф правительства, каким бы оно ни было, если только оно открыто не превозносит свою жестокость. -- При этом он все еще вытирал ту же тарелку. Я говорю: -- Сэр, вы вытираете одну и ту же тарелку, сэр. Я с вами согласен, сэр, насчет жестокости. Наше правительство, сэр, похоже, очень жестокое. -- Тьфу ты, -- спохватился он, словно впервые увидев в своих руках тарелку, и отложил ее. -- Все никак не привыкну, -- говорит, -- по хозяйству управляться. Раньше этим жена занималась, а я только книжки писал. -- Жена, сэр? Она что, ушла от вас, бросила? -- Мне действительно интересно было узнать про его жену, я ее хорошо помнил. -- Да, ушла, -- сказал он громко и горестно. -- Умерла она, вот ведь какое дело. Ее жестоко избили и изнасиловали. Шок оказался слишком силен. Убили прямо здесь, в этом доме. -- Его руки, сжимавшие полотенце, дрожали. -- В соседней комнате. Нелегко было заставить себя продолжать тут жить дальше, но она бы сама хотела, чтобы я жил здесь, где все пронизано светлой памятью о ней. Да, да, да. Бедная девочка. Я вдруг ясно увидел все, что было, бллин, той давней notshju, и себя в деле увидел, и сразу накатила тошнота, a tykvu стиснула боль. Хозяин это заметил -- еще бы, litso у меня стало белым-бело, вся кровь отхлынула, и это нельзя было не заметить. -- Идите-ка спать, -- сочувственно сказал он. -- Я вам постелил в вашей комнате. Бедный, бедный мальчик, как много вам пришлось вынести. Жертва эпохи, такая же, как и она. Бедная, бедная, бедная девочка.