Томико

Сидя у него на коленях в уличном кинотеатре, мы смотрели фильм. Запах его одеколона, его теплое дыхание прямо мне в шею. В начале ведь и правду были попытки смотреть фильм, а после у нас обоих будто бы начала ехать крыша, находясь рядом друг с другом. Не то чтобы фильм был скучный. Нет, интересный, правда-правда.

Но мужчина, дышавший мне в спину — был намного привлекательнее. Особенно, когда ты знаешь, что после просмотра фильма вы пойдете к нему домой. И там наконец-то никого нет!

Его руки обнимают меня за талию, легонько, чтобы как можно меньше привлечь внимания посторонних, касается моей груди, а после — будто бы случайно его рука соскальзывает и касается моих бедер, аккуратно заползая мне под юбку.

От накатывающего возбуждения я прикусываю губу. Мы оба на пределе. Его губы касаются моей шеи, то нежно целуя, то слегка прикусывая, а от удовольствия я прикрываю глаза.

Вокруг немало так людей, но у влюбленных свой мирок. И полное отсутствие совести. Если вы видите двух людей, которые готовы трахнуть друг друга прямо посреди толпы — будьте добры, не мешайте им.

Они заняты любовью, в отличие от вас. А любовь — это святое. Секс — это не грязь, как почему-то считают некоторые.

Я сижу на нем в пол-оборота. Но, не выдержав, я поворачиваюсь к нему лицом, усаживаюсь на нем поудобнее, чувствуя, как что-то твердое упирается прямо мне под юбку.

Не сдержавшись, он тянется к моим губам, вовлекая в поцелуй, будто приглашая на танец. Его язык переплетается с моим и плавно расцепляется, а после мы смотрим друг другу в глаза. Молча. Возбуждённо. Что-то держит нас, почему-то прямо сейчас мы не встаем и не мчимся к нему домой. Будто бы оба ждем, когда совсем не сможем ждать.

Он осторожно поглядывает на присутствующих рядом людей, а после, его рука слегка заползает под мою футболку и будто бы хочет сдвинуться выше, отчего я затаиваю дыхание.

— Пошли домой, — слетает с его уст. Ни я, ни он больше не можем находиться тут, вероятно, мы уже достигли того предела. Вероятно, сейчас мы пойдем к нему домой.

Он аккуратно снимает меня со своих колен и ставит меня на пол, а после встает и берет меня за руку. Мимо пролетают огоньки вечерней улицы, рекламные вывески, чуть мокрый асфальт от дождя, яркие светофоры. На каждом останавливаясь и целуясь, не желая отпускать друг друга. Ноги забыли, что такое расстояние. Я забыла, что такое время. Переступая порог его квартиры и снимая обувь, я кидаю сумку куда-то прочь. Я даже не желаю смотреть по сторонам и разглядывать его квартиру, в которой я впервые. Его руки подхватывают меня, прижимая к стене, в то время пока мои обвивают его бедра, снова прижимаясь тем местом.

А после он пересекает небольшое расстояние до своей комнаты и укладывает меня на свою кровать, а сам нависает сверху. Руки слегка дрожат, но не от волнения. От сильного возбуждения. По очереди избавляя друг друга от кусков ненужной ткани — одежда оказывается где-то в стороне.

Наши тела обнажены, он - целует каждый сантиметр на теле, творя что-то невообразимое со мной и с моим телом, от чего кружится голова.

Секс — это не грязь, когда он с тем, кого ты любишь. Те, кто так говорит про секс даже с близким человеком— я готова оторвать язык. Секс — это когда вы становитесь единым целым, что-то настолько близкое, что-то доводящее до предела, как один из высших способов признания в любви.

Его рука лежит на моей талии, обнимая меня. Я чувствую шеей его дыхание. Спокойное, равномерное. Сейчас его ничего не тревожит...

А утром всегда так. Пока ты еще не проснулся и твой мозг не осознал реальность — все хорошо. Приятное ощущение бодрости, приятные солнечные лучи, которые пробиваются сквозь жалюзи. В такие моменты по-настоящему счастлив. В такие моменты ты не помнишь ничего из своей чертовой жизни.

Его рука на моей талии, его любимое тело, прижатое к моему. Глаза постепенно открываются, и мой взор устремлен куда-то в пустоту на стене. В одну точку. Где нет ничего. Тишина, тиканье часов из гостиной, то самое монотонное тик-так и легкое щебетание птиц за окном.

— Что-то определенно происходило. Нечто неправильное, не так, как должно быть. Я знала о существовании ошибки, но никто не показывал мне ее нахождение. Слегка вздрагиваю от того, что парень убирает руку с талии и разворачивается на другой бок. Становится как-то одиноко, пусто.

Я смотрю на нежно голубые стены. Его любимый цвет. Я смотрю на ноут, который стоит на его столе, провода, рюкзак в углу комнаты, немного помятая одежда на стуле.

Такое в квартирах — не плохо. Когда ты видишь помятую футболку на стуле, когда ты видишь спутанные провода наушников, немного ободранную поверхность шкафа — это отнюдь не плохо. В таких домах чувствуется жизнь, а не пустая бездушная оболочка, спрятанная в минималистичных квартирах, где нет никаких признаков жизни.

Со временем мне надоедает лежать, и я аккуратно сажусь на кровати и беру мобильник с его стола в руки. Время девять утра. Сегодня выходной. Пускай поспит.

Во всем этом — чувствуется жизнь, но не чувствуется МОЙ дом

Говорят, что дом — там, где близкий человек. Но стены родной квартиры это нечто большее... Место, хранящее море воспоминаний. Будь то детство, будь то первая радостная ночь после переезда к любимому. Первая совместная готовка или домашний питомец, который, возможно и оставил когда-то след на этом шкафу.

Приятные воспоминания — вот наш дом. И этот дом мы создаем себе сами. Фраза «где родился, там и пригодился» не настолько уж и хороша. Отвратительна порой.

Наконец встаю и разглядываю вещи на его столе. Могла бы что-то украсть. Не ноут, он слишком крупный. Возможно, найти деньги, найти что-то ценное. Но как же мне на это плевать. Самое ценное, что мне нужно от него у меня уже имеется. Его любовь. Оборачиваюсь назад и бросаю взгляд на мирно спящего парня.

Я ведь его люблю... Так сильно. Порой смотришь на человека, и ты понимаешь, что никакого другого на его месте ты не представляешь. Не идеальный. Он курит от стресса, хотя я не люблю курящих. Он порой слишком безэмоционален. Порой скуп на комплименты, но щедр на приятные букеты и хорошие прогулки. Недостатки не так страшны, когда их компенсируют преимущества. Я ведь его люблю, и что будет на этот раз, если...

Заткнись!

Но что, если он измени...

Заткнись!

Но что, если...

Мысли прерываются, потому что пока я разглядываю его стол, я натыкаюсь на какую-то записную книжку, заваленную скупой тетрадей. На ярко рыжую книжку неонового цвета, что вовсе выбивается из его стиля. Черт его знает, что мной движет, но я аккуратно ее достаю. Слышу шевеление парня и, настораживаясь, оборачиваюсь назад. Он спит, но повернулся на спину, широко распластавшись на кровати.

Легкая улыбка невольно появляется на моем лице. Во дурашка. Как мы жить-то будем?

Его светлые волосы распадаются по плечам и подушке, а рот чуть приоткрыт. Какой же он красивый.

Я его люблю...

И все же я возвращаюсь к этой книжечке. Выхожу из комнаты и прохожу на просторную кухню. Будто по хозяйки я открываю в холодильник и, найдя там кусок нашей вчерашней пиццы — беру его и газировку, сажусь за стол, на котором красуются алые розы, который я не наблюдала вчера. На лице появляется широкая улыбка. Приятная догадка о том, что он сбегал за букетом сегодня утром очень радует. На доставку денег у него вряд ли хватит.

Деньги важны, но даже не имея миллиона в кармане можно найти способ выразить любовь и радовать человека. Возможно, меня даже радует не тот факт, что букет из трёх алых роз красуются на столе. А тот факт, что он не поленился и сбегал за ними. Алые розы — вторые мои любимые цветы после сирени. И меня радует, что он это помнит.

Я не думаю найти там чего-то, в этом блокноте...

Возможно, просто его блокнот с заметками...

Там все о его шлюхах! Он изменщик!

Возможно, это просто его блокнот по учебе...

Там все его гадкие мысли про тебя! Он же бросит!

Возможно, это просто ежедневник... «Ведь многие ведут ежедневники? Да? Да?» — задаю вопрос себе, хотя уже вижу, кому принадлежал этот личный дневник.

Ксюша Овчинникова. Внутри все замирает. Она просто... просто его подруга детства. Сука, мразь тварь, гореть тебе в аду, надеюсь ты там!

«Успокойся», — приказываю сама себе. Но что-то не то происходит со мной. Что-то схожее с тем состоянием, когда я готова была убить. Здравый разум все больше отходит на задний план. Читая страницу за страницей...

Открывая одну, я читаю все про то, что сказано про Олега. Про то, что очень давно он был в нее влюблен. И про то, что до этого она была тоже. Ничего сокровенного, никакого подтверждения, что она его любила всегда, и что он тоже.

Но внутри все выворачивается, а челюсть напрягается. Жгучая ревность пожирает все то светлое, что еще есть во мне.

До взрыва один...

Гореть тебе в аду, мразь уродливая. Сука поганя, дерьмо, шлюха, шалава. Оскорбления поневоле возникают в моей голове, и я уже не могу их остановить. Или не хочу.

Ты не виновата, но как же хорошо, что ты сдохла.

Два...

В этом блокноте есть небольшая закладка страницами позже. И я бросаюсь к ним. Руки слегка дрожат, из-за чего страницы не удается нормально перевернуть, и одна даже слегка надрывается. Краем глаза я успеваю лишь ухватить что-то про отца Олега.

— С добрым утром, Ань, - голос Олега заставляет вздрогнуть. Я сижу к нему спиной, но по голосу я понимаю, что он в хорошем настроении. До поры до времени. Тик-так, скоро что-то взорвется! Рванет со всей дури.

— Я смотрю, ты уже нашла что-то почитать, — усмехается он. — Не знаю, правда, что, у меня книг-то в бумаге не густо, не такой уж любитель читать.

Зато я знаю, что нашла почитать.

Три.

Во мне все вспыхивает, и я встаю со стула, грохая рыжей книжечкой со всей дури об стол.

— Какого хрена, Олег? — кричу я не своим голосом. Он стоит передо мной, минимум на голову выше меня. Его волосы растрепаны, а на нем почти нет одежды, за исключением нижнего белья. В его глазах - полное недопонимание.

Он явно только проснулся и ничего ещё не успел осознать.

— О чем ты говоришь?

Не понимает. Он правда не понимает. Да проснись же ты уже, наконец! Внутри закипает злость, ярость рвет все на куски. Ненависть - то, что действительно убивает. Ненависть разрушает и ломает.

— Начерта ты хранишь ее дневник? — восклицаю я и показываю ему дневник.

Его взгляд останавливается на предмете, который я чуть приподняла над головой, он слегка прикусывает нижнюю губу, а после, наконец, смотрит на меня своими серыми глазами.

Я люблю тебя! Люблю! И если б не ярость от жгучей ревности я бы заплакала. Зарыдала бы так посильнее любого ливня. Я б упала на колени и молила бы его! Пожалуйста, люби только меня!

Такие мысли просачивались и прямо сейчас, из-за чего на долю секунды мне показалось, что у меня намокают глаза.

Нездоровая ревность. Я хочу привязать его к себе. Я хочу клятву на крови о его любви. Хочу знать его мысли. Хочу их подчинить себе.

Нет... Ярость — то, что не дает мне удариться в унижения. То, что позволяет сохранять самообладание, но я-то знаю, что может быть после. После того, что я натворю.

Он слегка приближается ко мне, и я понимаю, чего именно он желает. Обнять. Поцеловать. Успокоить.

— Послушай...

— Давай ка прямо. Без предисловий. Нахера тебе ее дневник? Не надо говорить мне о том, что она была твоя близкая подруга. Не нужно!

— Да твою ж мать, Аня! — его голос резко срывается. Даже его спокойствию приходит конец. — Я его взял только потому, что нашёл записи о том, что от нее не отставал мой отец! Мой отец, когда ей даже не было восемнадцати, он хотел с ней начать встречаться! Ей было четырнадцать. Она все писала там! Он к ней приставал, твою ж мать!

Его голос полон ярости. От обиды на нее. Конечно, разумеется. Я идиотка.

Хотя внутри прекрасно осознаю, про какой ужас он только что сказал.

— Да ты что? И почему же он все у тебя? Ты набираешься смелости, чтоб сдать оцта в полицию?

— Я думаю, что из-за него она покончила с собой! Я знаю, как отец сделал больно матери и у меня теперь все доказательства на руках, чтобы он получил по заслугам! — он кричит, но я повышаю голос еще больше.

— Блять, да и что с того! Ты сдашь отца в полицию? — Я смотрю прямо ему в глаза. Он уже предельно близко. Я люблю его... — Да брось, ты не сможешь! У тебя сил не хватит кого-либо сдать в тюрьму!

Он глубоко вздыхает, и я вижу, что он пытается успокоиться. То, что я вижу в нем совершенно противоположно мне. Я никогда не умею первой прекращать ссору и брать себя в руки.

— Я не знаю, Аня. Я правда не знаю, быть может... Я сдам, может...

— Да что может!?

— Аня. Успокойся, давай погово... — на этих слова его руки норовят заключить меня в объятия, что выводит меня из себя.

— Убери свои руки! — кричу я и со всей силы бью его по грудной клетке. Он не отступает, он вновь предпринимает попытки заключить меня в объятия, но я со всей силы вмазываю ему пощечину. Он пытается схватить меня за руки, но я извиваюсь, как только могу. Пытаюсь отдавить ему ноги, пытаюсь укусить его до крови, но ему на всю плевать, лишь шипит в ответ на боль.

— Аня, я с тобой. Я люблю тебя, и никакая девушка мне не нужна была! И она тоже! Даже, когда она была жива. Когда я начал встречаться с тобой я не думал ни о ком другом!

Сука. Швабра драная. Да чтоб тебя на том свете изнасиловали все кучей, чтоб вытрахали из тебя все, что не выбила из тебя жизнь, пока ты находилась в петле!

Чтоб ты также смотрела своими жалобными глазами, как тогда, смотря на меня.

Чтобы ты не понимала и была напугана до смерти.

Что-то катится не туда...

Я схожу с ума?

«Успокойся...» — голос разума, будто вновь пытается вернуть меня на землю. Это слишком. Это ненормально...

Внутри что-то щелкает, и я хватаю кухонный нож со стола. А далее — я сама не понимаю, как все так быстро происходит.

Он прижимает меня к кухонному столу и, наконец, заключает меня в крепкие объятия. В одной моей поднятой руке — тот самый яркий дневник, в другой — острый кухонный нож.

Всем своим телом он прижимает меня к столу, и он пошатывается, а ваза с красными розами падает на пол, разбиваясь вдребезги.

Его глаза пристально смотрят в мои. Что-то щелкает и в голове начинает проясняться. Глядя в его глаза, я не находила никакой злости или страха, лишь успокоение и верную любовь. В то время пока я все больше ощущала себя монстром. Сердце колотится с бешеной скоростью, глаза широко распахнуты, и я нахожу свое отражение в его зрачках. Впервые я понимала, что все те, кто меня предавал — плохие люди.

Но чудовищем могла назвать лишь себя. Каждый раз нож оказывался в моей руке, а не в их. Бешеная доза снотворных не в моем стакане. А вот кровь, алая кровь была на моих руках.

Алые розы.

Лежащие на полу.

Что-то вспоминается. Я не убивала...

Алые розы. Отныне символ разрухи. «Я не убивала», — убеждаю себя в такой серьёзной лжи, в то время как правдивые воспоминания заполняют мою голову.

«Чтоб ты также смотрела своими жалобными глазами, как тогда, смотря на меня.

Чтобы ты не понимала и была напугана до смерти»

Теперь в одном я была уверена точно. В том, в чем я не готова была себе признаться.