Томико

Нет большей искренности, чем у детей. У двух сестер, живущих в небольшом загородном доме никогда не было секретов друг от друга. За окном сгущались пасмурные тучи, что порой расстраивало девочнок, ведь это гласило о том, что они должны остаться дома. Когда хотелось уже, чтобы холодный зимний снег наконец растаял и утсупил место наступающему мартовскому теплу.

Но даже такие дни, когда девочки оставались дома не могли не радовать. Оосбенно, если это были выходные, когда родители были дома, заваривали вкусный ягодный чай, а мама готовтла любимые сырники.

В тот день перед сном Ясу вервые поделилась одним сектретом со своей старшей сетрой. Когда та лежала в своей комнате и читала какую-то книгу, девчонка с длинными черными локонами легонько приоткрывает дверь в ее комнату, держа небольшого плюшевого зайчика в руках. Любимая игрушка, которую ей подарили родители, когда той исполнилось три. Заяц был как новенький. За исключением небольшой вылезшей ниточки на ухе, которое бережно пришивала мама.

— Томико, можно рассказать? — немного неувернный нежный детский голос пронзает тишину и внимание Томико тут же переключается на сестру, и она присжаивается на кровати, поправив штаны своей любимой пижамы и двигается, оставляя место сестре.

Ясу небольшими шагами проходит через комнату и садится рядом. Ее взгляд слегка понур, а по ней видно, что маленькое детское сердце чем-то обеспокоено.

— Только пообещай, что маме с папой не скажешь…

Взгляд старшей сестры нахмурен и абсолюнт серьезн.

— Я обещаю.

— И никому-никому больше. И обещай, что смеяться не будешь, как Лерка из детского сада.

— Не буду. Что случилось? 

Ясу мельком бросает взгляд на сестру, а после смотрит вниз и нервно теребит влыезшую нитку от уха.

— Дело в том, что у меня… под кроватью живет монстр — большой черный паук. Я никогда не видела его глаз, но иногда я чувствую его мерзкие лапы на себе.  А Лерка сказала, что я глупая и таокго не бывает. 

Старшая сестренка хмурится и внимательно смотрит на сестру.

— Мама с папой всегда говорили, что чудовищ не существует. Все монстры – это лишь наша фантазия. Тебе просто страшно.

— Но мне страшно. Мне страшно, что он утащит меня и съест, это не может быть глупой выдумкой, ведь я все чувствую, — из детских глаз катится слеза, а сетсра ее крепко-крепко обнимает, насколько хватает сил у ее детских рук.

— Не бойся. У тебя же есть старшая сестра. Когда есть сестры, то бояться нечего, — говорит Томико, все также крепко обнимая сестру, а после они вместе читают книжку по ролям, так и засыпая в обнимку в комнате у Томико.

***

После того дня, когда я первый раз пришла к сестре наши встречи успели уже стать чем-то обыденным. Чем-то, что грело душу и почти каждая наша посиделка заканчивалась слезами. От грусти или от смеха. Она мне делилась всем тем, что я не помнила, а я с таким упоением слушала, даже будто не осознавая, что все это было со мной. Я будто взвращалась в те времена и забывала о том, что просиходит сейчас. Я скучала по тому, как было и всякий раз, возвращаясь к реальности, все тянуло меня вниз, и душа готова была разорваться на части.

Она рассказывала про своего любимого зайца, который все еще лежал у нее в целости и сохранности, только теперь оторванные уши пришивала не мама, а сама Ясу. Она рассказывала о том, что я обожала танцевать и умоляла родителей записать меня в танцевальный кружок, а после сходила на два занятия и бросила. Рассказывала, как я до ужаса любила читать, а я отвечала, что все также люблю это дело. И мне было тепло от того, что хоть какая-то частичка от того приятного прошлого таилась во мне. Когда я была у нее, я четко понимала, чего я боялась, когда не увиделась с мамой. Чего я боялась, когда психотерапевт предложила попробовать гипноз. Приходило очередное понимание, почему мне не хотелось знать прошлое, и я все больше убеждалась в верности этой мысли, но все же… все больше была не согласна… Когда Сестра расскзывала про детство, меня словно одурманивало что-то, тянуло в плену воспоминаний, и я не хотела вылезать оттуда. Я словно находилась на своем островке спокойствия и гаромнии, и нежелала больше видеть реальность. Это и пугало, но одновременно с этим этим воспоминания словно возвращали меня к жизни. Дарили тепло, которого я не ощущала очень и очень давно и дарили такую теплую и безвозмездную любвь, кроющуюся в каждом ее слове.

Когда она рассказывала мне о тех самых днях, я будто была слегка пьяна. Я слушала, задумчиво подперев подбородок рукой, внимательно склонив голову, полностью утопая в вихре воспоминания. Меня не было тут. Я была там.

Когда она брала мою руку, что-то эмоционально рассказывая, когда обнимала и смотрела в ее карие глаза, в которых я смогла найти жизнь и безмерную любовь, нежность и тепло, которую не увидели бы многие.

Ее рассказы были отрывочны и медленно она подводила все к тому дню, отчего внутри холодного. Я не хотела, но в то же время желала услышать все до мельчайших деталей.

***

В один из обычных дней Томико лежала  у себя в комнате и спокойно смотрела в потолок, слушая размеренное тиканье настенных часов, которые висели в гостиной.

Она ещё не знала, что секундная стрелка приближала неизбежное. Она не знала, что с каждой секундой, с каждым часом и днём всё близилось к пропасти. Когда одно за другим пойдет под откос.

Все что произошло в ближайший месяц — не нравилось ей, но это можно было претерпеть, смириться. Это можно было принять и жить дальше, как и раньше, просто теперь ее сестра официально стоит на учете у психиатра и принимает таблетки по расписанию.

И наблюдать сестру с каре по плечи, каждый раз вспоминаю причину.

Она не может ходить с длинными волосами как было ранее. Каждый раз Ясу ловила панику боясь, что в них находятся те мерзкие пауки. Она не хотела усугублять и без того нестабильное состояние.

Часики тикали, сокращая время до того момента, когда Томико уже один раз поймала сестру в приступе.

Часики тикали, сокращая время до той самой ночи.

В один из дней картина повторилась.

Среди ночи, когда Томико спала крайне плохо, ворочаяясь из стороны в сторону, видя один кошмар за другим – сквозь сон до ее ушей донесся звук открывающей двери ванны, а после резкий всрик.

Что-то не то. Недолго думая, Томико просыпается и встает, быстрым шагом направляясь в ванную. Дверь не заперта, напротив, слегка приоткрыта.  

— Ясу? — вопрошает Томико и сразу же открывает дверь, застывая в безмолвном ужасе

Сестра лежит  на полу. Облокотившись на бортик ванной. Ее руки перепачканый кровью, а если присмотреться внимательнее, то можно увидеть нож, воткнутый где то сбоку.

—Ясу! – восклицает Томико и в ужасе и панике первым делом бежит в комнату, берет телефон и звонит в скорую. Она знает, что пока она истратит время на то, чтобы разбудить родителей может стать слишком поздно, Действовать надо быстро. В ужасе и страхе на подгибащихся коленях она садится на пол рядом с сестрой.

Длинные волосы спадают на плечи Ясу, слезы льются из глаз Томико, и она крепко крепко обнимает сестру.

— Все будет хорошо.

Это ложь.

Она не спрашвиает о том, что случилось. Онв пркрасно знает. И она не может больше покрывать все это. Она не может врать роидтелям, она не может лгать и лгать. Она этим не сделает лучше никому.

— Все будет хорошо.

Уже набран номер скорой. И там рассказано все все, как есть. О том, что она намерено причинила себе боль в приступе шизофрении.

— Ясу, все будет хорошо. Поверь.

Уже едет псих бригада. 

Кровь бежит по рукам и стекает на белый кафель. Нож воткнут где-то сбоку, рядом с животом.

В голове крутится лишь два назойливых слова:

«Ты не виновата»

— Посиди немпного, милая, я за роидтелями. Из глаз Ясу медленно стекает одна слеза за другой, смотря прямо в глаза сестры. Она ей верит. Она ей верит, но та не может больше врать.

— Нет… Не гвоори им… Не надо, — бормочет она, и я встаю, в то время как та хватает меня за руку, сильно жмурясь от ноющей боли.

— Так надо. Пожалуйста, прости, — говорит она, резко расцепляя руки и выбегая изх ванны, грмоко и истошно кричит:

— Мам! Мам! – она кричит, надрывая горло и влетает в комнату рдителей, тряся то мать, то отца.

— Ясу плохо! — первое, что говорит она, не уточняя подробностей. Я вызвала скорую, она в ванной, — кричит она так, как не кричала никогда и родители быстро оказываются в ванной рядом с дочерью, а Томико отходит чуть в сторону. Ее глаза заполняют слезы, ноги словно ватные, а голова идет кругом.

«Ты не виновата. Ты не виновата. Ты не виновата!» — кричит себе Томико, но все тщетно. Она знала, что после такого сестре не светит ничего, крмое как того, что родители согласятся сдать сестру на лечение. И в глубине души Томико понимала, что даже поддержала бы их в этом решении. Она даже хотела бы этого.

Спустя минут десять врачи оказываются в их доме. А после, оказав первую помощь увозят ее вместе с родителями, пока те просят Томико остаться дома.

То, что испытала она тогда – было сродни тому, елси бы ее душу вывернули наизнанку и выпотрошили, разрывая на мелкие кусочки. Сейчас ее сестре грозила смерть, а все потому, что Томико молчала. Молчала о том, что ее сестра медленно сходила с ума и все только становилось хуже и хуже. Ее истеричный крик оглушал ее же саму, надрывая горло до той степени, пока голос не стал более хриплым. Все возможные вещи летели в разные стороны, а пара стаканов разбиты вдребезги. Она лежала на полу среди осколков, смотря в пол на сотни мелких кусокв и рыдала до тех пор, пока сил не осталось совсем.

***

Когда я все это слушала из глаз лились слезы,  и я крепко ее обнимала, а на душе было так больно и страшно, словно все это происходит вновь, но этого не было. Все должно было стать лучше, пока в один из дней ко мне не пришел Артем, который поймал меня, когдаа я возвращалась к себе в палату.

— Аня! — окликает он, и я слегка вздрагиваю и останавливаюсь прямо перед палатой.

— Нужно кое о чем поговорить, — говорит он и тяжело вздхыает, привалившись к стене. Он расстегивает осенню куртку и кое-что достает из внутреннего кармана.

Сердце бешено колотиться. Я ненавижу эти два слова «нужно поговорить».

Они никогда не несут ничего хорошего

За ними всегда скрываются слова о чем-то плохом, о расставании, о смерти, о предательстве. Сердце бешено колотится и слезы поневоле наворачиваются на глаза.

Я не верю, что эта фраза может приносить хорошее. Никогда. Никогда я не поверю в эту чушь

Приоктрываю рот, чтобы что-то спросить, узнать, но опешиваю, когда он протягивает два билета. Билет из Москвы в совершенно чужую мне и ему страну.

— Что... что это? — спрашиваю, тяжело сглатывая. В мыслях творится полный хаос. Меня бросает из стороны в сторону, несмотря на действите успокоительных.

Я начинаю надумывать, что он уезжает. Уезжает с кем-то далеко и оставляет меня. Я начинаю надумывать кучу всего .

— Билеты, — говорит он и я смотрю не на них, а ему в глаза. На его уставшее лицо и синяки под глазами. Но в них все также я видела ту яркую и пылающую любовь ко мне, которая пробивалась даже сквозь сильную усталость и некую замученность.

— Куда… что случилось?

Он некоторые время молчит, поджимает губы и аккуратно касается моей ладони, а я, недолго думая сжимаю ее.

Мои глаза судорожно бегают по его лицу, и одна слеза стекает по щеке.

— Ты уезжаешь? С кем? Куда?

Он отрицательно мотает головой.

— Ты уезжаешь.

Я нахмуирваю брови. 

— Что? Но… куда? Я лежу здесь, я… почему, я не хочу никуда бежать… я нашла сестру, я хочу все наладить…

— Это не моя прихоть, — говорит он и смотрит куда- то в сторону, а после кивает туда головой. И я смотрю туда же, видя Олега, который разговаривает с одним из врачей.

Недолго думая, я быстрым шагом сокращаю расстояние и оказываюсь рядом с ним. Мне плевать на то, что он разговаривает с кем-то, мне плевать на все. Совершенно не понимаю что происходит. Я дёргаю его за руку, заставляя его просмотреть на меня, чуть отойдя в сторону. Он извиняется перед мужчиной в больничном халате. И смотрит мне прямо в глаза. Его серо голубые глаза, которые я так мечтала у видеть когда-то, отсчитывала часы и секунды до встречи, а тело покрывалось мурашками, когда он казался меня, когда на его лице появлялась лёгкая и добродушная улыбка. Его пшеничные волосы, такие мягкие, такие красивые…

— Олег, что, черт возьми происходит? — спрашиваю я, держа его за локоть.

Его взгляд холоден. Не такой как в последние дни, когда он приходил ко мне. Не такой, как пару месяцев назад, и вовсе не такой, когда целовал, обнимал и говорил слова любви.

— Не смей больше со мной говорить. Не смей больше появляться рядом со мной и быть в моей жизни. Я спас твою шкуру и все ещё не уверен, что поступил правильно. Если ты думаешь, что я боюсь тебя — да, я боюсь тебя, конченая ты психопатка. Да, я любил тебя, но сейчас я мечтаю лишь о том, чтобы никогда тебя не увидеть. Не пересечься случайно в магазине, в переходе метро или в соседнем городе. Я мечтаю, чтобы ты исчезла, но я не ты, на такое не пойду. Поэтому сделай то, что тебе передаст Артем и будь добра, исчезни. 

Он отчеканивает так холодно, смотря на меня до боли презрительным взглядом, полным отвращения, а  после разваорчивается и собирается уходить, оставляя меня в полном неопнимании.

 — Олег! Стой! — восклицаю я, но все тщетно. — Олег! Что случилось! Олег! – громко и надрвыно кричу я и начинаю идти в его сторну, но крепкие руки подхватывают меяня за талию, прижимая к себе, и разваорчивая лицом, крепко прижимая к груди.

Внутри творится ураган эмоций. Какого черта? Почему? Порчему твою ж мать? Может, это Регина? Что, если она все рассказала ему о моей измене, и он возненавидел меня до такой степени? На ум больше ничего не приходило и что-то ноюще щемило внутри меня. Это было опустошение. Ощущение, что та связь, которая еще протягивалась почти что невидимой нитью растворилась вовсе.

— Я не понимаю… что произошло? — спрашиваю я, выбравшись из обьятий. Сомтрю на него, чуть задрав голову вверх. – Что он тебе сказал? Почему он хочет, чтобы я уехала?

— Я не знаю, Аня. Я ему никто. Все, что он мне сказал — это то, что не желает видеть тебя и впихнул этот билет. Сказал, что из дурки тебя выпишут через три дня и что после этого ты обязана улететь этим же рейсом и больше никогда не появлятсья в этом городе и даже в этой стране.

Внутри поселяется растерянность. Это будто сон, в который я не могу поверить. Я будто верила, что все только начало налаживаться. Я уже представляла то, что когда выпишусь – то все же вместе с сестрой приду к маме. Надеялась, что смогу помогать ей, начать работать в другом месте, приходить по вечерам и играться с Бусей.

Но он все перечеркнул.

— Я надеялась все исправить… ты сам говорил, что бежать это не выход…– бормочу я и отвожу взгляд в сторону.

— Ты сама то в это веришь? Веришь, что сомжешь жить в этом городе? Ты, черт возьми, вообще веришь, что сможешь жить без мыслей о том, что хочешь его прикончить? В пятницу в пять вечера мы улетаем.

Внутри резко вознкиает ступор. Улетаем…?

— Что? Но зачем твою ж мать он еще и тебя отпарвляет? — я усмехаюсь, потомоу что совсем перестаю понимать.

— Никто меня никуда не отправляет. Я сам купил этот билет.

Мурашки бегут по телу, и я отхожу на шаг назад, смотря прямо в его глаза, полные уверенности.

— Что…?

— Ты все слышала.

— Постой, ты сошел с ума, — восклицаю я. — Ты не можешь все бросить.

— Вообще-то, считай, уже сделал.

Чувствую, как сердце учащенно бьется. Я отказываюсь верить в его слова, и на глаза нворачиваются слезы. Я не могу понять, чего он дбивается и зачем он все это творит. Я конченая эгоистка, но все же не совсем.

— Ты не модешь бросить институт, друзей. Ты не можешь бросить родителей, которые живут в соседнем городе. Не можешь бросить все из-за одной отбитой идиотки. Ты не можешь — восклицаю я и хочу заехать ему по лицу. Удврить, побить, привести в чувство.

— Я уже сказал обо всем родителям. Они, кончено, не в восторге от слова совсем, но ничего. Перебьются. На счет друзей — о ком идет речь? Ты думаешь, я смогу дальше находиться в этой компании? Ты думаешь, я смогу быть здесь, жить в этой квартире, когда не будет тебя? Когда я не буду находить длинные волосы в ванной и возмущаться. Когда я не буду видеть не убранные кольца в твоей комнате и убирать ихтна место вместо тебя. Мы так часто жалуемся на мелочи наших любимых, но это именно то, по чему мы всегда скучаем больше всего. То, к чему мы привязываемся.

Ты думаешь, я смогу жить без тебя?

По телу вновь бегут мурашки, и слезы застывают на глаза, а я внимательно смотрю на него. Мне тяжко от осознания того, что ему придется сжечь все мосты, бросить все и уехать со мной в чужую страну.

— Нет… нет, нет! Ождумайся! — всокилциаю я и от злости стучу ладонью ему по груди. Приди в себя! 

— Я давно уже понял, Аня, — начинает он, и кладет руки мне на плечи. — Я не вижу жизни без тебя, ты этого понимаешь? Я не смогу, я люблю тебя. Я не хочу жить без тебя, этого достаточно? 

Он спрашвиает, смотря прямо мне в глаза, из которых наконец стекает слеза. — Мы заберем Бусю, сможем все утроить и начнем жить.

Нет… нет… я так не могу. Я не хочу!

— А Ясу…? Я только… смогла ее найти, я не хочу ее снова бросать!

— Ее ты сможешь забрать потом. 

— А мама… я так… не видела … — я говорю все то, что приходит на ум и не знаю, о чем беспкооиться первее.

— Можно, мы не будем уежать…? В конце концов, отснаемся где-нибудь… в другом городе. Скроемся…

— У него есть все, против тебя. Он сказал, что если ты не сядешь на этот рейс, то сдаст тебя с потрохами. У него есть все доказательства, и тогда ты сядешь в тюрьму. И поверь, оттуда сестре ты точно никак не поможешь.

Внутри меня все сжимается, и я от усталости прикрываю глаза.

— Мы вернемся потом. Не через месяц, не через два. Но попозже мы обязательно вернемся, и все будет хорошо.

Я чувтсвую дрожь по всему телу и ощущаю, как мне становится хуже. Я не могу переварить всю эту информацию, огромным грузом взваленную мне на плечи.

Я знаю, что не в силах его отговорить и в глубине души хотела бы, чтобы он ехал вместе со мной, но было несколько но…

Я не хотела уехжать вообще. Так далеко от сестры и мамы, котрую я все же хотела увидеть, набрашвись сил.

И что-то внутри меня тяунло, каждый раз, когда я представляла о том, сколько всего он оставит из-за меня. Я все больше понимала, что натворила и приходило раскаяние? Но впервую очередь я чувстовала опустошение, особенро когда обо всем этом говорила Ясу на следующий день. 

В ее глазах читался страх, потерянность.
— То есть… ты опять бросаешь? — ее вопрос заставляет опустить глаза вниз.

— Нет… на этот раз нет. Я просто сильно накосчила и теперь расплачиваюсь за все это… Хочешь, я возьму тебя с собой? И маму тоже… я куплю вам билеты. У меня… есть неокторые сбережния, — говорю я, вспоминая о тех деньгах, которые я оставляла как раз на случай побега.

— Это все… черт, это все сложно, — говорит она, закрывая глаза, а я и сама понимаю, какую чушь несу.

— Я знаю. Но я очень хотела бы, чтобы ты поехала со мной, — говорю я, крепко держа ее за руку, и вновь сомтрю в глаза. Я так долго искала свою родную кровь, но снова ее теряю, хоть и на время.

Я прошу ее о том, чтобы она оставила данные своей карты, номер телефона и адрес. Где их можно найти. Обещаю, что завтра прямо перед выпиской я зайду к ней, поэтому не прощаюсь, но как же я пожалею об этом уже завтра…

Я с самого утра плачу. Ни разу не плакала столько, как за послдение пару месяцев. Что-то со мной происходило. И дело было явно не в препаратах. Дело было в том, что я теряла все, что у меня было. Все распадалось буквально у меня на глазах. Артем неувернно держит меня за руку. Будто не понимаю, уместно ли это или нет, но не противлюсь. Когда мы оказываемся перед палатой сестры, я осторжно стучу. А после нажимаю на дверную ручку дверь и вижу… ее…

Но что-то не то. Взгляд обеспокоенно  разглядывает сестру, которая сидит на кровати, поджв колени и обхватив их руками. 

— Ясу? — спрашвиаю я и подхожу к ней, присаживаясь на колени, как в тот день.

— Ясу, ты чего? — спрашвиаю я, но овтета не следует. Так хочу, чтобы она посмотрела, но она сидит, замерев, будто кукла. Тогда я беру ее лицо в руки и поворачиваю к себе. Ее глаза стеклянные. В них бездна и нчиего более. С ней что-то случилось. Ей снова плохо…

— Ясу… Ты меня слышишь? — спрашиваю я и мечтаю, чтобы она сказала хоть что-то, но она лишь моча смотрит на меня, и мне хочется кричать.

Я соверешнно не знала, что не смогу попрощатсья перед уездом. Если бы я только знала…

— Ее должны перевести сегодня, — подает голос ее соседка по палате. — Я растерянно перевожу взгляд на нее, убрав мешающие волосы. Моя челка уже давным давно отросла, возвращая мне мой прежний вид. 

И я снова была той, кем была тогда.

— Врач сказала, у нее ухудшилось состояние. Возможно стресс, переживаня. Ну короче, ничего новго, — бормочет она, задумчиво выводя угоры на стене, а внутнри меня все холодеет.

— Аня, нам идти надо… Еще домой зайти, забрать бусю и все првоерить, — говорит Артем, стоящий в дверном проеме. Я слышу груз в его словах и знаю, как все же тяжело ему дается этот переезд.

— Ясу… я люблю теюя. Очень люблю. — говорю я и креко ее обнимаю и чувствую ее руку у себя на спине. Она все также молчит, но мне думается, что она все все понимает… —  Я… буду звонить, писать… ненмого потерпеть. Все будет хорошо… — говорю я и нежно целую ее в щеку, а после ухожу, обораичваясь назад, от чего делаю себе только хуже. А выйдя из плааты я не сдерживаюсь. Рыдаю так сильно, обнимаю его и чувствую его крепкие обьятия и поглаживания.

 — Все будет хорошо, — гвоорит он так ласково и так любя, как тогда я говорила своей сестре. И я верю. Верю каждому его слову беозоговорочно, потому что более — у меня ничего и не осталось. А как только я успокиваюсь и слегка отстраняюсь, он аккуратно берет меня за руку как-то бытсро и невзначай целует меня в щеку, отчего я слегка хмурюсь, но не рашеюсь что-то сказать. Внутри разливается приятное и незнакомое мне тепло. Это всего лишь поцелуй в щеку, но в то же время что-то большее. Гораздо значимее тех разов, когда у нас был просто секс, в который я не влкадывала ничего. Гораздо ценее поцелуев тогда, когда мне было плевать на него. Этот поцелуй в щеку был опеделенно чем-то болшим, чем все то, что было у нас ранее. Только вот пока что, я не понимала что.

***

Когда мы ехали в такси, которое везло нас в аэропорт - Я смотрела в окно, а после в заднее стекло. Я видела, как машины проносились сазди нас, то обгоняя, то медленно тащясь за нами. Шум колес и лёгкий, но холодный осенний ветер задувал в слегка приоткрытое окно.

Рядом со мной сидел Артем, который дремал, привалившись к мягкому сиденью, а между нами сидела Буся в своей розовой пересноске. Это ведь я выбирала когда-то… Я не могу не улабнуться, когда замечаю ее черную мордашку и подношу руку к ней, котрую она принмиается обнюхивать и пытается потереться. Но сетка на пересноке не дает этого сделать в полной мере. Я так ее люблю… Ее черная шерстка напоминает о таких же черных волосах моей сестры, как и ее глаза. Впеврые себя ловлю на мысли об их некой схожести и приятно улыбаюсь внутри себя. Я обязательно к ней вернусь…

Сейчас я на свободе. На мне надет бежевый плащ и накинут лёгкий шарф. Не огранчиена белыми стенами психбольницы. Не скована наручниками. Еду в такси рядом с, наеврное, могу сказать, близким мне человеком, а между нами сидит самая лучшая на свете кошка.

Но я не чувствую себя на совбоде, однако некое приятное чувсто умиротворения…

 Я бы мечтала ощущать его вечно. Я смотрела в окно на проезжающие мимо машины и смотрела на то, как мы с немалой скоростью удаляемся из города, оставляя все позади. Впервые я чувствовала, что не бегу, в панике спасаясь. Впервые я чувствовала, что мне не нужно возводить стены и защищать себя, нападая первой. Впервые я чувствовала, что могу остановиться и стать уязвимой хотя бы рядом с ним. Возможно, до меня начало доходить осозанние того, что такое дом, и что он всегда был рядом. Возможно, до меня стало доходить осознание того, что  когда я дома, то бежать не нужно. Что мне не нужно всегда нападать и защищаться.

В один момент на телефон приходит уведомление и нехотя смотрю в телефон.

Одно сообщение в вк, куда я не заходила уже сотню лет, с того момента, пожалуй, как мне пришло странного рода сообщение…

Я вижу абсолютно пустой аккаунт пользователь без имени. Внутри что-то неприятно сжиматеся, но не так, как тогда. Сейчас мне уже не страшно. Теперь нет, я не боюсь…

«Когда-то ты думала, что смогла меня лишить жизни. Но ты ошиблась с дозировкой.

И я сделал все, чтобы отомстить тебе. Самое простое, но все же потребовало усилий. Теперь ты надеюсь, действительно настрадалась. На этом, нам стоит поставить точку.

(Кто ищет, тот всегда найдет)»

 И больше ничего. По телу бегут мурашки и я совершенно опустошено смотрю на это сообщение, тяжело сглатывая, чуть прикрыв глаза. Все встаёт на места и я ужасаюсь, что когда-то допустила такую ошибку…

— Ань, ты чего? — Артем просыпается и не может не обратить внимание на мое напряжение. Но вместо лишних слов я лишь показываю ему это сообщение. Он читает и вместо каких-то слов удаляется переписку, блокирует телефон и крепко сжимает мою руку.

Теперь я ничего не боюсь… мне ничего не страшно потому что я дома.

Я даже не замечала, как всю жизнь бежала, возводила вокруг в себя стены и защищалась, нападая. Ведь лучшая защита — это нападение. Нужно всегда ударить первым, если в воздухе витает крошечная частичка угрозы. Обвинить, накричать. Заганть в угол — то, чем я занималась всю жизнь и сейчас, осознаваяя это, меня пугало.Даже находясь рядом с близкими я старалась их ударить, опередить их и напасть, в то время как... Бить было некого. Меня окружали теплом, заботой и любили, а я все ещё видела угрозу и думала, что мне хотят сделать больно.

Прокручивая все жизненные моменты мне снова становилось не то чтобы жалко себя... Мне хотелось уберечь того ребенка, что прятался внутри меня. Когда ее любовь в подростковом возрасте оказалась невзаимна и тогда, когда ее поедали в первый раз... Второй, третий, четвертый...

А я ведь всегда всего лишь хотела быть любимой. От осознания сей мысли мурашки покрывают тело, а слезы наворачиваются на глаза.

Мне всегда хотелось, чтобы меня любили, но раз за разом я окуналась в омут лжи, предательства и боли. И чем дальше, тем страшнее мне было. Со временем-то я и решила, что напасть первой — гораздо лучше, чем терпеть удар ножом в спину.

Только я не учла, какую боль стала приносить действительно хорошим и близким людям. Я не учла, что самое время остановиться.

И перестать нападать.