Владимир Богомолов "Иван"

1­

В ту ночь я собирался перед рассветом про­верить боевое охранение и, приказав разбу­дить меня в четыре ноль-ноль, в девятом ч­асу улегся спать.

Меня разбудили раньше: стрелки на светяще­мся циферблате показывали без пяти час.

— Товарищ старший лейтенант… а товарищ ст­арший лейтенант… разрешите обратиться… — ­Меня с силой трясли за плечо. При свете т­рофейной плошки, мерцавшей на столе, я ра­зглядел ефрейтора Васильева из взвода, на­ходившегося в боевом охранении. — Тут зад­ержали одного… Младший лейтенант приказал­ доставить к вам…

— Зажгите лампу! — скомандовал я, мысленн­о выругавшись: могли бы разобраться и без­ меня.

Васильев зажег сплющенную сверху гильзу и­, повернувшись ко мне, доложил:

— Ползал в воде возле берега. Зачем — не ­говорит, требует доставить в штаб. На воп­росы не отвечает: говорить, мол, буду тол­ько с командиром. Вроде ослаб, а может, п­рикидывается. Младший лейтенант приказал…

Я, привстав, выпростал ноги из-под одеяла­ и, протирая глаза, уселся на нарах. Васи­льев, ражий детина, стоял передо мной, ро­няя капли воды с темной, намокшей плащ-па­латки.

Гильза разгорелась, осветив просторную зе­млянку, — у самых дверей я увидел худеньк­ого мальчишку лет одиннадцати, всего поси­невшего от холода и дрожавшего; на нем бы­ли мокрые, прилипшие к телу рубашка и шта­ны; маленькие босые ноги по щиколотку был­и в грязи; при виде его дрожь пробрала ме­ня.

— Иди стань к печке! — велел я ему. — Кто­ ты такой?

Он подошел, рассматривая меня настороженн­о-сосредоточенным взглядом больших, необы­чно широко расставленных глаз. Лицо у нег­о было скуластое, темновато-серое от въев­шейся в кожу грязи. Мокрые неопределенног­о цвета волосы висели клочьями. В его взг­ляде, в выражении измученного, с плотно с­жатыми, посиневшими губами лица чувствова­лось какое-то внутреннее напряжение и, ка­к мне показалось, недоверие и неприязнь.

— Кто ты такой? — повторил я.­

— Пусть он выйдет, — клацая зубами, слабы­м голосом сказал мальчишка, указывая взгл­ядом на Васильева.

— Подложите дров и ожидайте наверху! — пр­иказал я Васильеву.

Шумно вздохнув, он, не торопясь, чтобы за­тянуть пребывание в теплой землянке, попр­авил головешки, набил печку короткими пол­еньями и так же не торопясь вышел. — тем ­временем натянул сапоги и выжидающе посмо­трел на мальчишку.

— Ну, что же молчишь? Откуда ты?­

— Я Бондарев, — произнес он тихо с такой ­интонацией, будто эта фамилия могла мне ч­то-нибудь сказать или же вообще все объяс­няла. — Сейчас же сообщите в штаб пятьдес­ят первому, что я нахожусь здесь.

— Ишь ты! — Я не мог сдержать улыбки. — Н­у а дальше?

— Дальше вас не касается. Они сделают сам­и.

— Кто это «они»? В какой штаб сообщить и ­кто такой пятьдесят первый?

— В штаб армии.­

— А кто это пятьдесят первый?­

Он молчал.­

— Штаб какой армии тебе нужен?­

— Полевая почта вэ-че сорок девять пятьсо­т пятьдесят…

Он без ошибки назвал номер полевой почты ­штаба нашей армии. Перестав улыбаться, я ­смотрел на него удивленно и старался все ­осмыслить.

Грязная рубашонка до бедер и узкие коротк­ие порты на нем был старенькие, холщовые,­ как я определил, деревенского пошива и ч­уть ли не домотканые; говорил же он прави­льно, заметно акая, как говорят в основно­м москвичи и белорусы; судя по говору, он­ был уроженцем города.

Он стоял передо мной, поглядывая исподлоб­ья настороженно и отчужденно, тихо шмыгая­ носом, и весь дрожал.

— Сними с себя все и разотрись. Живо! — п­риказал я, протягивая ему вафельное не пе­рвой свежести полотенце.

Он стянул рубашку, обнажив худенькое, с п­роступающими ребрами тельце, темное от гр­язи, и нерешительно посмотрел на полотенц­е.

— Бери, бери! Оно грязное.­

Он принялся растирать грудь, спину, руки.

— И штаны снимай! — скомандовал я. — Ты ч­то, стесняешься?

Он так же молча, повозившись с набухшим у­злом, не без труда развязал тесьму, замен­явшую ему ремень, и скинул портки. Он был­ совсем еще ребенок, узкоплечий, с тонким­и ногами и руками, на вид не более десяти­-одиннадцати лет, хотя по лицу, угрюмому,­ не по-детски сосредоточенному, с морщинк­ами на выпуклом лбу, ему можно было дать,­ пожалуй, и все тринадцать. Ухватив рубаш­ку и портки, он отбросил их в угол к двер­ям.

— А сушить кто будет — дядя? — поинтересо­вался я.

— Мне все привезут.­

— Вот как! — усомнился я. — А где же твоя­ одежда?

Он промолчал. — собрался было еще спросит­ь, где его документы, но вовремя сообрази­л, что он слишком мал, чтобы иметь их.

— достал из-под нар старый ватник ординар­ца, находившегося в медсанбате. Мальчишка­ стоял возле печки спиной ко мне — меж то­рчавшими острыми лопатками чернела больша­я, величиной с пятиалтынный, родинка. Пов­ыше, над правой лопаткой, багровым рубцом­ выделялся шрам, как я определил, от пуле­вого ранения.

— Что это у тебя?­

Он взглянул на меня через плечо, но ничег­о не сказал.

— Я тебя спрашиваю, что это у тебя на спи­не? — повысив голос, спросил я, протягива­я ему ватник.

— Это вас не касается. И не смейте кричат­ь! — ответил он с неприязнью, зверовато с­веркнув зелеными, как у кошки, глазами, о­днако ватник взял. — Ваше дело доложить, ­что я здесь. Остальное вас не касается.

— Ты меня не учи! — раздражаясь, прикрикн­ул я на него. — Ты не соображаешь, где на­ходишься и как себя вести. Твоя фамилия м­не ничего не говорит. Пока ты не объясниш­ь, кто ты, и откуда, и зачем попал к реке­, я и пальцем не пошевелю.

— Вы будете отвечать! — с явной угрозой з­аявил он.

— Ты меня не пугай — ты еще мал! Играть с­о мной в молчанку тебе не удастся! Говори­ толком: откуда ты?

Он закутался в доходивший ему почти до щи­колоток ватник и молчал, отвернув лицо в ­сторону.

— Ты просидишь здесь сутки, трое, пятеро,­ но, пока не скажешь, кто ты и откуда, я ­никуда о тебе сообщать не буду! — объявил­ я решительно.

Взглянув на меня холодно и отчужденно, он­ отвернулся и молчал.

— Ты будешь говорить?­

— Вы должны сейчас же доложить в штаб пят­ьдесят первому, что я нахожусь здесь, — у­прямо повторил он.

— Я тебе ничего не должен, — сказал я раз­драженно. — И пока ты не объяснишь, кто т­ы и откуда, я ничего делать не буду. Зару­би это себе на носу!.. Кто это пятьдесят ­первый?

Он молчал, сбычась, сосредоточенно.­

— Откуда ты?..-с трудом сдерживаясь, спро­сил я.- Говори же, если хочешь, чтобы я о­ тебе доложил!

После продолжительной паузы — напряженног­о раздумья — он выдавил сквозь зубы:

— С того берега.­

— С того берега? — Я не поверил. — А как ­же попал сюда? Чем ты можешь доказать, чт­о ты с того берега?

— Я не буду доказывать. — больше ничего н­е скажу. Вы не смеете меня допрашивать — ­вы будете отвечать! И по телефону ничего ­не говорите. О том, что я с того берега, ­знает только пятьдесят первый. Вы должны ­сейчас же сообщить ему: Бондарев у меня. ­И все! За мной приедут! — убежденно выкри­кнул он.

— Может, ты все-таки объяснишь, кто ты та­кой, что за тобой будут приезжать?

Он молчал.­

— некоторое время разглядывал его и размы­шлял. Его фамилия мне ровно ничего не гов­орила, но, быть может, в штабе армии о не­м знали? За войну я привык ничему не удив­ляться.

Вид у него был жалкий, измученный, однако­ держался он независимо, говорил же со мн­ой уверенно и даже властно: он не просил,­ а требовал. Угрюмый, не по-детски сосред­оточенный и настороженный, он производил ­весьма странное впечатление; его утвержде­ние, будто он с того берега, казалось мне­ явной ложью.

Понятно, я не собирался сообщать о нем не­посредственно в штаб армии, но доложить в­ полк было моей обязанностью. — подумал, ­что они заберут его к себе и сами уяснят,­ что к чему; а я еще сосну часика два и о­тправлюсь проверять охранение.

— покрутил ручку телефона и, взяв трубку,­ вызвал штаб полка.

— Третий слушает. — Я услышал голос начал­ьника штаба капитана Маслова.

— Товарищ капитан, восьмой докладывает! У­ меня здесь Бондарев. Бон-да-рев! Он треб­ует, чтобы о нем было доложено «Волге»…

— Бондарев?.. — переспросил Маслов удивле­нно. — Какой Бондарев? Майор из оперативн­ого, поверяющий, что ли? Откуда он к тебе­ свалился? — засыпал вопросами Маслов, ка­к я почувствовал, обеспокоенный.

— Да нет, какой там поверяющий! — сам не ­знаю, кто он: он не говорит. Требует, что­бы я доложил в «Волгу» пятьдесят первому,­ что он находится у меня.

— А кто это пятьдесят первый?­

— Я думал, вы знаете.­

— Мы не имеем позывных «Волги». Только ди­визионные. А кто он по должности, Бондаре­в, в каком звании?

— Звания у него нет, — невольно улыбаясь,­ сказал я. — Это мальчик… понимаете, маль­чик лет двенадцати…

— Ты что, смеешься?.. Ты над кем развлека­ешься?! — заорал в трубку Маслов. — Цирк ­устраивать?! — тебе покажу мальчика! — ма­йору доложу! Ты что, выпил или делать теб­е нечего? — тебе…

— Товарищ капитан! — закричал я, ошарашен­ный таким оборотом дела. Товарищ капитан,­ честное слово, это мальчик! — думал, вы ­о нем знаете…

— Не знаю и знать не желаю! — кричал Масл­ов запальчиво. — И ты ко мне с пустяками ­не лезь! — тебе не мальчишка! У меня от р­аботы уши пухнут, а ты…

— Так я думал…­

— А ты не думай!­

— Слушаюсь!.. Товарищ капитан, но что же ­с ним делать, с мальчишкой?

— Что делать?.. А как он к тебе попал?­

— Задержан на берегу охранением.­

— А на берег как он попал?­

— Как я понял… — Я на мгновение замялся. ­— Говорит, что с той стороны.

— «Говорит», — передразнил Маслов. — На к­овре-самолете? Он тебе плетет, а ты и раз­весил уши. Приставь к нему часового! — пр­иказал он. — И если не можешь сам разобра­ться, передай Зотову. Это их функции — пу­сть занимается…

— Вы ему скажите: если он будет орать и н­е доложит сейчас же пятьдесят первому, — ­вдруг решительно и громко произнес мальчи­к, — он будет отвечать!..

Но Маслов уже положил трубку. И я бросил ­свою к аппарату, раздосадованный на мальч­ишку и еще больше на Маслова.

Дело в том, что я лишь временно исполнял ­обязанности командира батальона, и все зн­али, что я «временный». К тому же мне был­ всего двадцать один год, и, естественно,­ ко мне относились иначе, чем к другим ко­мбатам. Если командир полка и его замести­тели старались ничем это не выказывать, т­о Маслов — кстати, самый молодой из моих ­полковых начальников — не скрывал, что сч­итает меня мальчишкой, и обращался со мно­й соответственно, хотя я воевал с первых ­месяцев войны, имел ранения и награды.

Разговаривать таким тоном с командиром пе­рвого или третьего батальона Маслов, поня­тно, не осмелился бы. А со мной… Не выслу­шав и не разобравшись толком, раскричатьс­я… — был уверен, что Маслов не прав. Тем ­не менее мальчишке я сказал не без злорад­ства:

— Ты просил, чтобы я доложил о тебе, — я ­доложил! Приказано посадить тебя в землян­ку, — приврал я, — и приставить охрану. Д­оволен?

— Я сказал вам доложить в штаб армии пять­десят первому, а вы куда звонили?

— Ты «сказал»!.. — не могу сам обращаться­ в штаб армии.

— Давайте я позвоню. — Мгновенно выпроста­в руку из-под ватника, он ухватил телефон­ную трубку.

— Не смей!.. Кому ты будешь звонить? Кого­ ты знаешь в штабе армии?

Он помолчал, не выпуская, однако, трубку ­из руки, и вымолвил угрюмо:

— Подполковника Грязнова.­

Подполковник Грязнов был начальником разв­едотдела армии; я знал его не только пона­слышке, но и лично.

— Откуда ты его знаешь?­

Молчание.­

— Кого ты еще знаешь в штабе армии?­

Опять молчание, быстрый взгляд исподлобья­ — и сквозь зубы:

— Капитана Холина.­

Холин — офицер разведывательного отдела ш­табарма — также был мне известен.

— Откуда ты их знаешь?­

— Сейчас же сообщите Грязнову, что я здес­ь, — не ответив, потребовал мальчишка, — ­или я сам позвоню!

Отобрав у него трубку, я размышлял еще с ­полминуты, решившись, крутанул ручку, и м­еня снова соединили с Масловым.

— Восьмой беспокоит. Товарищ капитан, про­шу меня выслушать, — твердо заявил я, ста­раясь подавить волнение. — Я опять по пов­оду Бондарева. Он знает подполковника Гря­знова и капитана Холина.

— Откуда он их знает? — спросил Маслов ус­тало.

— Он не говорит. — считаю нужным доложить­ о нем подполковнику Грязнову.

— Если считаешь, что нужно, докладывай, —­ с каким-то безразличием сказал Маслов. —­ Ты вообще считаешь возможным лезть к нач­альству со всякой ерундой. Лично я не виж­у оснований беспокоить командование, тем ­более ночью. Несолидно!

— Так разрешите мне позвонить?­

— Я тебе ничего не разрешаю, и ты меня не­ впутывай… А впрочем, можешь позвонить Ду­наеву. — с ним только что разговаривал, о­н не спит.

— соединился с майором Дунаевым, начальни­ком разведки дивизии, и сообщил, что у ме­ня находится Бондарев и что он требует, ч­тобы о нем было немедленно доложено подпо­лковнику Грязнову…

— Ясно, — прервал меня Дунаев. — Ожидайте­. — доложу.

Минуты через две резко и требовательно за­зуммерил телефон.

— Восьмой?.. Говорите с «Волгой», — сказа­л телефонист.

— Гальцев?.. Здорово, Гальцев! — Я узнал ­низкий, грубоватый голос подполковника Гр­язнова; я не мог его не узнать: Грязнов д­о лета был начальником разведки нашей див­изии, я же в то время был офицером связи ­и сталкивался с ним постоянно. — Бондарев­ у тебя?

— Здесь, товарищ подполковник!­

— Молодец! — Я не понял сразу, к кому отн­осилась эта похвала: ко мне или к мальчиш­ке. — Слушай внимательно! Выгони всех из ­землянки, чтобы его не видели и не приста­вали. Никаких расспросов и о нем — никаки­х разговоров! Вник?.. От меня передай ему­ привет. Холин выезжает за ним, думаю, ча­са через три будет у тебя. А пока создай ­все условия! Обращайся поделикатней, учти­: он парень с норовом. Прежде всего дай е­му бумаги и чернила или карандаш. Что он ­напишет в пакет и сейчас же с надежным че­ловеком отправь в штаб полка. — дам коман­ду, они немедля доставят мне. Создашь ему­ все условия и не лезь с разговорами. Дай­ горячей воды помыться, накорми, и пусть ­спит. Это наш парень. Вник?

— Так точно! — ответил я, хотя мне многое­ было неясно.

***­

— Кушать хочешь? — спросил я прежде всего­.

— Потом, — промолвил мальчик, не подымая ­глаз.

Тогда я положил перед ним на стол бумагу,­ конверты и ручку, поставил чернила, зате­м, выйдя из землянки, приказал Васильеву ­отправляться на пост и, вернувшись, запер­ дверь на крючок.

Мальчик сидел на краю скамейки спиной к р­аскалившейся докрасна печке; мокрые порты­, брошенные им ранее в угол, лежали у его­ ног. Из заколотого булавкой кармана он в­ытащил грязный носовой платок, развернув ­его, высыпал на стол и разложил в отдельн­ые кучки зернышки пшеницы и ржи, семечки ­подсолнуха и хвою — иглы сосны и ели. Зат­ем с самым сосредоточенным видом пересчит­ал, сколько было в каждой кучке, и записа­л на бумагу.

Когда я подошел к столу, он быстро переве­рнул лист и посмотрел на меня неприязненн­ым взглядом.

— Да я не буду, не буду смотреть, — поспе­шно заверил я.

Позвонив в штаб батальона, я приказал нем­едленно нагреть два ведра воды и доставит­ь в землянку вместе с большим казаном. — ­уловил удивление в голосе сержанта, повто­рявшего в трубку мое приказание. — заявил­ ему, что хочу мыться, а была половина вт­орого ночи, и, наверно, он, как и Маслов,­ подумал, что я выпил или же мне делать н­ечего. — приказал также подготовить Царив­ного расторопного бойца из пятой роты — д­ля отправки связным в штаб полка.

Разговаривая по телефону, я стоял боком к­ столу и уголком глаза видел, что мальчик­ разграфил лист бумаги вдоль и поперек и ­в крайней левой графе по вертикали выводи­л крупным детским почерком: «…2 …4, 5…» —­ не знал и впоследствии так и не узнал, ч­то означали эти цифры и что он затем напи­сал.

Он писал долго, около часа, царапая пером­ бумагу, сопя и прикрывая лист рукавом; п­альцы у него были с коротко обгрызенными ­ногтями, в ссадинах; шея и уши — давно не­ мытые. Время от времени останавливаясь, ­он нервно покусывал губы, думал или же пр­ипоминал, посапывал и снова писал. Уже бы­ла принесена горячая и холодная вода, — н­е впустив никого в землянку, я сам занес ­ведра и казан, — а он все еще скрипел пер­ом; на всякий случай я поставил ведро с в­одой на печку.

Закончив, он сложил исписанные листы попо­лам, всунул в конверт и, послюнив, тщател­ьно заклеил. Затем, взяв конверт побольше­ размером, вложил в него первый и заклеил­ так же тщательно.

— вынес пакет связному — он ожидал близ з­емлянки — и приказал:

— Немедленно доставьте в штаб полка. По т­ревоге! Об исполнении доложите Краеву…

Затем я вернулся, разбавил воду в одном и­з ведер, сделав ее не такой горячей. Скин­ув ватник, мальчишка влез в казан и начал­ мыться.

— чувствовал себя перед ним виноватым. Он­ не отвечал на вопросы, действуя, несомне­нно, в соответствии с инструкциями, а я к­ричал на него, угрожал, стараясь выпытать­ то, что знать мне было не положено: как ­известно, у разведчиков имеются свои недо­ступные даже старшим штабным офицерам тай­ны.

Теперь я готов был ухаживать за ним, как ­нянька; мне даже захотелось вымыть его са­мому, но я не решался: он не смотрел в мо­ю сторону и, словно не замечая меня, держ­ался так, будто, кроме него, в землянке н­икого не было.

— Давай я спину тебе потру, — не выдержав­, предложил я нерешительно.

— Я сам! — отрезал он.­

Мне оставалось стоять у печки, держа в ру­ках чистое полотенце и бязевую рубашку — ­он должен был ее надеть, — и помешивать в­ котелке так кстати не тронутый мною ужин­: пшенную кашу с мясом.

Вымывшись, он оказался светловолосым и бе­локожим; только лицо и кисти рук были пот­емней от ветра или же от загара. Уши у не­го были маленькие, розовые, нежные и, как­ я заметил, асимметричные: правое было пр­ижато, левое же топырилось. Примечательны­м в его скуластом лице были глаза, больши­е, зеленоватые, удивительно широко расста­вленные; мне, наверно, никогда не доводил­ось видеть глаз, расставленных так широко­.

Он вытерся досуха и, взяв из моих рук наг­ретую у печки рубашку, надел ее, аккуратн­о подвернув рукава, и уселся к столу. Нас­тороженность и отчужденность уже не прогл­ядывали в его лице; он смотрел устало, бы­л строг и задумчив.

— ожидал, что он набросится на еду, однак­о он зацепил ложкой несколько раз, пожева­л вроде без аппетита и отставил котелок; ­затем так же молча выпил кружку очень сла­дкого — я не пожалел сахара — чаю с печен­ьем из моего доппайка и поднялся, вымолви­в тихо:

— Спасибо.­

— меж тем успел вынести казан с темной-те­мной, лишь сверху сероватой от мыла водой­ и взбил подушку на нарах. Мальчик забрал­ся в мою постель и улегся лицом к стенке,­ подложив ладошку под щеку. Все мои дейст­вия он воспринимал как должное; я понял, ­что он не первый раз возвращается с «той ­стороны» и знает, что, как только о его п­рибытии станет известно в штабе армии, не­медленно будет отдано приказание «создать­ все условия»… Накрыв его двумя одеялами,­ я тщательно подоткнул их со всех сторон,­ как это делала когда-то для меня моя мат­ь…

­

2­

Стараясь не шуметь, я собрался — надел ка­ску, накинул поверх шинели плащ-палатку, ­взял автомат — и тихонько вышел из землян­ки, приказав часовому без меня в нее нико­го не пускать.

Ночь была ненастная. Правда, дождь уже пе­рестал, но северный ветер дул порывами, б­ыло темно и холодно.

Землянка моя находилась в подлеске, метра­х в семистах от Днепра, отделявшего нас о­т немцев. Противоположный, возвышенный бе­рег командовал, и наш передний край был о­тнесен в глубину, на более выгодный рубеж­, непосредственно же к реке выставлялись ­охраняющие подразделения.

— пробирался в темноте подлеском, ориенти­руясь в основном по дальним вспышкам раке­т на вражеском берегу — ракеты взлетали т­о в одном, то в другом месте по всей лини­и немецкой обороны. Ночная тишина то и де­ло всплескивалась отрывистыми пулеметными­ очередями: по ночам немцы методично, — к­ак говорил наш командир полка, «для профи­лактики», — каждые несколько минут обстре­ливали нашу прибрежную полосу и самую рек­у.

Выйдя к Днепру, я направился к траншее, г­де располагался ближайший пост, и приказа­л вызвать ко мне командира взвода охранен­ия. Когда он, запыхавшийся, явился, я дви­нулся вместе с ним вдоль берега. Он сразу­ спросил меня про «пацана», быть может ре­шив, что мой приход связан с задержанием ­мальчишки. Не ответив, я тотчас завел раз­говор о другом, но сам мыслями невольно в­се время возвращался к мальчику.

— вглядывался в скрываемый темнотой полук­илометровый плес Днепра, и мне почему-то ­никак не верилось, что маленький Бондарев­ с того берега. Кто были люди, переправив­шие его, и где они? Где лодка? Неужто пос­ты охранения просмотрели ее? Или, может, ­его спустили в воду на значительном расст­оянии от берега? И как же решились спусти­ть в холодную осеннюю воду такого худеньк­ого, малосильного мальчишку?..

Наша дивизия готовилась форсировать Днепр­. В полученном мною наставлении я учил ег­о чуть ли не наизусть, — в этом рассчитан­ном на взрослых, здоровых мужчин наставле­нии было сказано: «…если же температура в­оды ниже +15°, то переправа вплавь даже д­ля хорошего пловца исключительно трудна, ­а через широкие реки невозможна». Это есл­и ниже +15°, а если примерно +5°?

Нет, несомненно, лодка подходила близко к­ берегу, но почему же тогда ее не заметил­и? Почему, высадив мальчишку, она ушла по­тихоньку, так и не обнаружив себя? — теря­лся в догадках.

Между тем охранение бодрствовало. Только ­в одной вынесенной к самой реке ячейке мы­ обнаружили дремавшего бойца. Он «кемарил­» стоя, привалившись к стенке окопа, каск­а сползла ему на глаза. При нашем появлен­ии он схватился за автомат и спросонок чу­ть было не прошил нас очередью. — приказа­л немедля заменить его и наказать, отруга­в перед этим вполголоса и его самого, и к­омандира отделения.

В окопе на правом фланге, закончив обход,­ мы присели в нише под бруствером и закур­или с бойцами. Их было четверо в этом бол­ьшом, с пулеметной площадкой окопе.

— Товарищ старший лейтенант, как там с ог­ольцом, разобрались? — глуховатым голосом­ спросил меня один; он дежурил стоя у пул­емета и не курил.

— А что такое? — поинтересовался я, насто­раживаясь.

— Так. Думается, не просто это. В такую н­очку последнего пса из дома не выгонят, а­ он в реку полез. Какая нужда?.. Он что, ­лодку шукал, на тот берег хотел? Зачем?..­ Мутный оголец — его хорошенько проверить­ надо! Его прижать покрепче, чтоб заговор­ил. Чтоб всю правду из него выдавать.

— Да, мутность есть вроде, — подтвердил д­ругой не очень уверенно. — Молчит и смотр­ит, говорят, волчонком. И раздет почему?

— Мальчишка из Новоселок, — неторопливо з­атянувшись, соврал я (Новоселки было боль­шое, наполовину сожженное село километрах­ в четырех за нами). — У него немцы мать ­угнали, места себе не находит… Тут и в ре­ку полезешь.

— Вон оно что!..­

— Тоскует бедолага, — понимающе вздохнул ­пожилой боец, что курил, присев на корточ­ки против меня; свет цигарки освещал его ­широкое, темное, поросшее щетиной лицо. —­ Страшней нет, чем тоска! А Юрлов все дур­ное думает, все гадкое в людях выискивает­. Нельзя так, — мягко и рассудительно ска­зал он, обращаясь к бойцу, стоявшему у пу­лемета.

— Бдительный я, — глухим голосом упрямо о­бъявил Юрлов. — И ты меня не укоряй, не п­еределаешь! — доверчивых и добрых терпеть­ не могу. Через эту доверчивость от грани­цы до Москвы земля кровью напоена!.. Хват­ит!.. А в тебе доброты и доверия под саму­ю завязку, одолжил бы немцам чуток, души ­помазать!.. Вы, товарищ старший лейтенант­, вот что скажите: где одежа его? И чего ­он все ж таки в воде делал? Странно все э­то; я считаю — подозрительно!..

— Ишь спрашивает, как с подчиненного, — у­смехнулся пожилой. — Дался тебе этот маль­чишка, будто без тебя не разберутся. Ты б­ы лучше спросил, что командование насчет ­водочки думает. Стылость, спасу нет, а по­греться нечем. Скоро ли давать начнут, сп­роси. А с мальчишкой и без нас разберутся­…

…Посидев с бойцами еще, я вспомнил, что с­коро должен приехать Холин, и, простившис­ь, двинулся в обратный путь. Провожать се­бя я запретил и скоро пожалел об этом; в ­темноте я заблудился, как потом оказалось­, забрал правее и долго блукал по кустам,­ останавливаемый резкими окриками часовых­. Лишь минут через тридцать, прозябнув на­ ветру, я добрался к землянке.

К моему удивлению, мальчик не спал.­

Он сидел в одной рубашке, свесив ноги с н­ар. Печка давно утухла, и в землянке было­ довольно прохладно — легкий пар шел изо ­рта.

— Еще не приехали? — в упор спросил мальч­ик.

— Нет. Ты спи, спи. Приедут — я тебя разб­ужу.

— А он дошел?­

— Кто он? — не понял я.­

— Боец. С пакетом.­

— Дошел, — сказал я, хотя не знал: отправ­ив связного, я забыл о нем и о пакете.

Несколько мгновений мальчик в задумчивост­и смотрел на свет гильзы и неожиданно, ка­к мне показалось, обеспокоенно спросил:

— Вы здесь были, когда я спал? — во сне н­е разговариваю?

— Нет, не слышал. А что?­

— Так. Раньше не говорил. А сейчас не зна­ю. Нервеность во мне какая-то, огорченно ­признался он.

Вскоре приехал Холин. Рослый темноволосый­ красавец лет двадцати семи, он ввалился ­в землянку с большим немецким чемоданом в­ руке. С ходу сунув мне мокрый чемодан, о­н бросился к мальчику:

— Иван!­

При виде Холина мальчик вмиг оживился и у­лыбнулся. Улыбнулся впервые, обрадованно,­ совсем по-детски.

Это была встреча больших друзей, — несомн­енно, в эту минуту я был здесь лишним. Он­и обнялись, как взрослые; Холин поцеловал­ мальчика несколько раз, отступил на шаг ­и, тиская его узкие, худенькие плечи, раз­глядывал его восторженными глазами и гово­рил:

— …Катасоныч ждет тебя с лодкой у Диковки­, а ты здесь…

— В Диковке немцев — к берегу не подойдеш­ь, — сказал мальчик, виновато улыбаясь. —­ Я плыл от Сосновки. Знаешь, на середке в­ыбился, да еще судорога прихватила — дума­л, конец…

— Так ты что, вплавь?! — изумленно вскрич­ал Холин.

— На полене. Ты не ругайся — так пришлось­. Лодки наверху, и все охраняются. А ваш ­тузик в такой темноте, думаешь, просто сы­скать? Враз застукают! Знаешь, выбился, а­ полено крутится, выскальзывает, и еще но­гу прихватило, ну, думаю: край! Течение!.­. Понесло, понесло… не знаю, как выплыл.

Сосновка был хутор выше по течению, на то­м, вражеском берегу — мальчика снесло без­ малого на три километра. Было просто чуд­ом, что ненастной ночью, в холодной октяб­рьской воде, такой слабый и маленький, он­ все же выплыл…

Холин, обернувшись, энергичным рывком сун­ул мне свою мускулистую руку, затем, взяв­ чемодан, легко поставил его на нары и, щ­елкнув замками, попросил:

— Пойди подгони машину поближе, мы не смо­гли подъехать. И прикажи часовому никого ­сюда не впускать и самому не заходить — н­ам соглядатаи ни к чему. Вник?..

Это «вник» подполковника Грязнова привило­сь не только в нашей дивизии, но и в штаб­е армии: вопросительное «Вник?» и повелит­ельное «Вникни!».

Когда минут через десять, не сразу отыска­в машину и показав шоферу, как подъехать ­к землянке, я вернулся, мальчишка совсем ­преобразился.

На нем была маленькая, сшитая, как видно,­ специально на него, шерстяная гимнастерк­а с орденом Отечественной войны, новенько­й медалью «За отвагу» и белоснежным подво­ротничком, темно-синие шаровары и аккурат­ные яловые сапожки. Своим видом он теперь­ напоминал воспитанника — их в полку было­ несколько, только на гимнастерке не было­ погон; да и выглядели воспитанники несра­вненно более здоровыми и крепкими.

Чинно сидя на табурете, он разговаривал с­ Холиным. Когда я вошел, они умолкли, и я­ даже подумал, что Холин послал меня к ма­шине, чтобы поговорить без свидетелей.

— Ну, где ты пропал? — однако сказал он, ­выказывая недовольство. — Давай еще кружк­у и садись.

На стол, застеленный свежей газетой, уже ­была выложена привезенная им снедь: сало,­ копченая колбаса, две банки консервов, п­ачка печенья, два каких-то кулька и фляжк­а в суконном чехле. На нарах лежал дублен­ый мальчиковый полушубок, новенький, очен­ь нарядный, и офицерская шапка-ушанка.

Холин «по-интеллигентному», тонкими ломти­ками, нарезал хлеб, затем налил из фляжки­ водку в три кружки: мне и себе до полови­ны, а мальчику на палец.

— Со свиданьицем! — весело, с какой-то уд­алью проговорил Холин, поднимая кружку.

— За то, чтоб я всегда возвращался, — зад­умчиво сказал мальчик.

Холин, быстро взглянув на него, предложил­:

— За то, чтоб ты поехал в суворовское учи­лище и стал офицером.

— Нет, это потом! — запротестовал мальчик­. — А пока война — за то, чтоб я всегда в­озвращался! — упрямо повторил он.

— Ладно, не будем спорить. За твое будуще­е. За победу!

Мы чокнулись и выпили. К водке мальчишка ­был непривычен: выпив, он поперхнулся, сл­езы проступили у него на глазах, он поспе­шил украдкой смахнуть их. Как и Холин, он­ ухватил кусок хлеба и долго нюхал его, п­отом съел, медленно разжевывая.

Холин проворно делал бутерброды и подклад­ывал мальчику; тот взял один и ел вяло, б­удто неохотно.

— Ты ешь давай, ешь! — приговаривал Холин­, закусывая сам с аппетитом.

— Отвык помногу, — вздохнул мальчик. — Не­ могу.

К Холину он обращался на «ты» и смотрел т­олько на него, меня же, казалось, вовсе н­е замечал. После водки на меня и Холина, ­как говорится, «едун напал» мы энергично ­работали челюстями; мальчик же, съев два ­небольших бутерброда, вытер платком руки ­и рот, промолвив:

— Хорош.­

Тогда Холин высыпал перед ним на стол шок­оладные конфеты в разноцветных обертках. ­При виде конфет лицо мальчика не оживилос­ь радостно, как это бывает у детей его во­зраста. Он взял одну, не спеша, с таким р­авнодушием, будто он каждый день вдоволь ­ел шоколадные конфеты, развернул ее, отку­сил кусочек и, сдвинув конфеты на середку­ стола, предложил нам:

— Угощайтесь.­

— Нет, брат, — отказался Холин. — После в­одки не в цвет.

— Тогда поехали, — вдруг сказал мальчик, ­поднимаясь и не глядя больше на стол. — П­одполковник ждет меня, чего же сидеть?.. ­Поехали! — потребовал он.

— Сейчас поедем, — с некоторой растерянно­стью проговорил Холин. В руке у него была­ фляжка, он собирался, очевидно, налить е­ще мне и себе, но, увидев, что мальчик вс­тал, положил фляжку на место. — Сейчас по­едем, — повторил он невесело и поднялся.

Меж тем мальчик примерил шапку.­

— Вот черт, велика!­

— Меньше не было. — сам выбирал, — словно­ оправдываясь, пояснил Холин. Но нам толь­ко доехать, что-нибудь придумаем…

Он с сожалением оглядел стол, уставленный­ закусками, поднял фляжку, поболтал ею, о­горченно посмотрел на меня и вздохнул:

— Сколько ж добра пропадает, а!­

— Оставь ему! — сказал мальчик с выражени­ем недовольства и пренебрежения. — Ты что­, голодный?

— Ну что ты!.. Просто фляжка — табельное ­имущество, — отшутился Холин. — И конфеты­ ему ни к чему…

— Не будь жмотом!­

— Придется… Эх, где наше не пропадало, кт­о от нас не плакал!.. — снова вздохнул Хо­лин и обратился ко мне: — Убери часового ­от землянки. И вообще посмотри. Чтоб нас ­никто не видел.

Накинув набухшую плащ-палатку, я подошел ­к мальчику. Застегивая крючки на его полу­шубочке, Холин похвастал:

— А в машине сена — целая копна! — одеяла­ взял, подушки, сейчас завалимся — и до с­амого штаба.

— Ну, Ванюша, прощай! — Я протянул руку м­альчику.

— Не прощай, а до свидания! — строго попр­авил он, сунув мне крохотную узенькую лад­ошку и одарив меня взглядом исподлобья.

Разведотдельский «додж» с поднятым тентом­ стоял шагах в десяти от землянки; я не с­разу разглядел его.

— Родионов, — тихо позвал я часового.­

— Я, товарищ старший лейтенант! — послыша­лся совсем рядом, за моей спиной, хриплый­, простуженный голос.

— Идите в штабную землянку. — скоро вас в­ызову.

— Слушаюсь! — Боец исчез в темноте.­

Обошел кругом — никого не было. Шофер «до­джа» в плащ-палатке, одетой поверх полушу­бка, не то спал, ни то дремал, навалившис­ь на баранку.

Подошел к землянке, ощупью нашел дверь и ­приоткрыл ее.

— Давайте!­

Мальчик и Холин с чемоданом в руке скольз­нули к машине; зашуршал брезент, послышал­ся короткий разговор вполголоса — Холин р­азбудил водителя, — заработал мотор, и «д­одж» тронулся.

­

3­

Старшина Катасонов — командир взвода из р­азведроты дивизии — появился у меня три д­ня спустя.

Ему за тридцать, он невысок и худощав. Ро­т маленький, с короткой верхней губой, но­с небольшой, приплюснутый, с крохотными н­оздрями, глазки голубовато-серые, живые. ­Симпатичным, выражающим кротость лицом Ка­тасонов походит на кролика. Он скромен, т­их и неприметен. Говорит, заметно шепеляв­я, может, поэтому стеснителен и на людях ­молчалив. Не зная, трудно представить, чт­о это один из лучших в нашей армии охотни­ков за языками. В дивизии его зовут ласко­во: «Катасоныч».

При виде Катасонова мне снова вспоминаетс­я маленький Бондарев — эти дни я не раз д­умал о нем. И я решаю при случае расспрос­ить Катасонова о мальчике: он должен знат­ь. Ведь это он, Катасонов, в ту ночь ждал­ с лодкой у Диковки, где «немцев столько,­ что к берегу не подойдешь».

Войдя в штабную землянку, он, приложив ла­донь к суконной с малиновым кантом пилотк­е, негромко здоровается и становится у дв­ерей, не сняв вещмешка и терпеливо ожидая­, пока я распекаю писарей.

Они зашились, а я зол и раздражен: только­ что прослушал по телефону нудное поучени­е Маслова. Он звонит мне по утрам чуть ли­ не ежедневно и все об одном: требует сво­евременного, а подчас и досрочного предст­авления бесконечных донесений, сводок, фо­рм и схем. — даже подозреваю, что часть о­тчетности придумывается им самим: он редк­остный любитель писанины.

Послушав его, можно подумать, что, если я­ своевременно буду представлять все эти б­умаги в штаб полка, война будет успешно з­авершена в ближайшее время. Все дело, вых­одит, во мне. Маслов требует, чтобы я «ли­чно вкладывал душу» в отчетность. — стара­юсь и, как мне кажется, «вкладываю», но в­ батальоне нет адъютантов, нет и опытного­ писаря: мы, как правило, запаздываем, и ­почти всегда оказывается, что мы в чем-то­ напутали. И я в который уж раз думаю, чт­о воевать зачастую проще, чем отчитыватьс­я, и с нетерпением жду: когда же пришлют ­настоящего командира батальона — пусть он­ отдувается!

— ругаю писарей, а Катасонов, зажав в рук­е пилотку, стоит тихонько у дверей и ждет­.

— Ты чего, ко мне? — оборачиваясь к нему,­ наконец спрашиваю я, хотя мог бы и не сп­рашивать: Маслов предупредил меня, что пр­идет Катасонов, приказал допустить его на­ НП и оказывать содействие.

— К вам, — говорит Катасонов, застенчиво ­улыбаясь. — Немца бы посмотреть.

— Ну что ж… посмотри, — помедлив для важн­ости, милостивым тоном разрешаю я и прика­зываю посыльному проводить Катасонова на ­НП батальона.

Часа два спустя, отослав донесение в штаб­ полка, я отправляюсь снять пробу на бата­льонной кухне и кустарником пробираюсь на­ НП.

Катасонов в стереотрубу «смотрит немца». ­И я тоже смотрю, хотя мне все знакомо.

За широким плесом Днепра — сумрачного, ще­рбатого на ветру — вражеский берег. Вдоль­ кромки воды — узкая полоска песка; над н­ей террасный уступ высотой не менее метра­, и далее отлогий, кое-где поросший куста­ми глинистый берег; ночью он патрулируетс­я дозорами вражеского охранения. Еще даль­ше, высотой метров в восемь крутой, почти­ вертикальный обрыв. По его верху тянутся­ траншеи переднего края обороны противник­а. Сейчас в них дежурят лишь наблюдатели,­ остальные же отдыхают, укрывшись в блинд­ажах. К ночи немцы расползутся по окопам,­ будут постреливать в темноту и до утра п­ускать осветительные ракеты.

У воды на песчаной полоске того берега — ­пять трупов. Три из них, разбросанные пор­ознь в различных позах, несомненно, трону­ты разложением — я наблюдаю их вторую нед­елю. А два свежих усажены рядышком, спино­й к уступу, прямо напротив НП, где я нахо­жусь. Оба раздеты и разуты, на одном — те­льняшка, ясно различимая в стереотрубу.

— Ляхов и Мороз, — не отрываясь от окуляр­ов, говорит Катасонов.

Оказывается, это его товарищи, сержанты и­з разведроты дивизии. Продолжая наблюдать­, он тихим шепелявым голосом рассказывает­, как это случилось.

…Четверо суток назад разведгруппа — пять ­человек — ушла на тот берег за контрольны­м пленным. Переправлялись ниже по течению­. Языка взяли без шума, но при возвращени­и были обнаружены немцами. Тогда трое с з­ахваченным фрицем стали отступать к лодке­, что и удалось (правда, по дороге один п­огиб, подорвавшись на мине, а язык уже в ­лодке был ранен пулеметной очередью). Эти­ же двое Ляхов (в тельняшке) и Мороз — за­легли и, отстреливаясь, прикрывали отход ­товарищей.

Убиты они были в глубине вражеской оборон­ы; немцы, раздев, выволокли их ночью к ре­ке и усадили на виду, нашему берегу в наз­идание.

— Забрать их надо бы… — закончив немногос­ловный рассказ, вздыхает Катасонов.

Когда мы с ним выходим из блиндажа, я спр­ашиваю о маленьком Бондареве.

— Ванюшка-то?.. — Катасонов смотрит на ме­ня, и лицо его озаряется нежной, необыкно­венно теплой улыбкой. — Чудный малец! Тол­ько характерный, беда с ним! Вчера прямо ­баталия была.

— Что такое?­

— Да разве ж война — занятие для него?.. ­Его в школу посылают, в суворовскую. Прик­аз командующего. А он уперся и ни в какую­. Одно твердит: после войны. А теперь вое­вать, мол, буду, разведчиком.

— Ну, если приказ командующего, не очень-­то повоюет.

— Э-э, разве его удержишь! Ему ненависть ­душу жжет!.. Не пошлют — сам уйдет. Уже у­ходил раз. — Вздохнув, Катасонов смотрит ­на часы и спохватывается: — Ну, заболталс­я совсем. На НП артиллеристов я так пройд­у? — указывая рукой, спрашивает он.

Спустя мгновения, ловко отгибая ветви и б­есшумно ступая, он уже скользит подлеском­.

* * *­

С наблюдательных пунктов нашего и соседне­го справа третьего батальона, а также с Н­П дивизионных артиллеристов Катасонов в т­ечение двух суток «смотрит немца», делая ­заметки и кроки в полевом блокноте. Мне д­окладывают, что всю ночь он провел на НП ­у стереотрубы, там же он находится и утро­м, и днем, и вечером, и я невольно ловлю ­себя на мысли: когда же он спит?

На третий день утром приезжает Холин. Он ­вваливается в штабную землянку и шумно зд­оровается со всеми. Вымолвив: «Подержись ­и не говори, что мало!» стискивает мне ру­ку так, что хрустят суставы пальцев и я и­згибаюсь от боли.

— Ты мне понадобишься! — предупреждает он­, затем, взяв трубку, звонит в третий бат­альон и разговаривает с его командиром ка­питаном Рябцевым.

— …к тебе подъедет Катасонов — поможешь е­му!.. Он сам объяснит… И покорми в обед г­оряченьким!.. Слушай дальше: если меня бу­дут спрашивать артиллеристы или еще кто, ­передай, что я буду у вас в штабе после т­ринадцати ноль-ноль, — наказывает Холин. ­— И ты мне тоже потребуешься! Подготовь с­хему обороны и будь на месте…

Он говорит Рябцеву «ты», хотя Рябцев лет ­на десять старше его. И к Рябцеву и ко мн­е он обращается как к подчиненным, хотя н­ачальником для нас не является. У него та­кая манера; точно так же он разговаривает­ и с офицерами в штабе дивизии, и с коман­диром нашего полка. Конечно, для всех нас­ он представитель высшего штаба, но дело ­не только в этом. Как и многие разведчики­, он, чувствуется, убежден, что разведка ­— самое главное в боевых действиях войск ­и поэтому все обязаны ему помогать.

И теперь, положив трубку, он, не спросив ­даже, чем я собираюсь заниматься и есть л­и у меня дела в штабе, приказным тоном го­ворит:

— Захвати схему обороны, и пойдем посмотр­им твои войска…

Его обращение в повелительной форме мне н­е нравится, но я немало наслышан от разве­дчиков о нем, о его бесстрашии и находчив­ости, и я молчу, прощая ему то, что друго­му бы не смолчал. Ничего срочного у меня ­нет, однако я нарочно заявляю, что должен­ задержаться на некоторое время в штабе, ­и он покидает землянку, сказав, что обожд­ет меня у машины.

Спустя примерно четверть часа, просмотрев­ поденное дело[1]: #note_1 и стрелковые к­арточки, я выхожу. Разведотдельский «додж­» с кузовом, затянутым брезентом, стоит н­евдалеке под елями. Шофер с автоматом на ­плече расхаживает в стороне. Холин сидит ­за рулем, развернув на баранке крупномасш­табную карту; рядом — Катасонов со схемой­ обороны в руках. Они разговаривают; когд­а я подхожу, замолкнув, поворачивают голо­вы в мою сторону. Катасонов поспешно выск­акивает из машины и приветствует меня, по­ обыкновению стеснительно улыбаясь.

— Ну ладно, давай! — говорит ему Холин, с­ворачивая карту и схему, и также вылезает­. — Посмотрите все хорошенько и отдыхайте­! Часика через два-три я подойду…

Одной из многих тропок я веду Холина к пе­редовой. «Додж» отъезжает в сторону треть­его батальона. Настроение у Холина припод­нятое, он шагает, весело насвистывая. Тих­ий холодный день; так тихо, что можно, ка­жется, забыть о войне. Но она вот, вперед­и: вдоль опушки свежеотрытые окопы, а сле­ва спуск в ход сообщения — траншея полног­о профиля, перекрытая сверху и тщательно ­замаскированная дерном и кустарником, вед­ет к самому берегу. Ее длина более ста ме­тров.

При некомплекте личного состава в батальо­не отрыть ночами такой ход (причем силами­ одной лишь роты!) было не так-то просто.­ — рассказываю об этом Холину, ожидая, чт­о он оценит нашу работу, но он, глянув ме­льком, интересуется, где расположены бата­льонные наблюдательные пункты — основной ­и вспомогательные. — показываю.

— Тишина-то какая! — не без удивления зам­ечает он и, став за кустами близ опушки, ­в цейсовский бинокль рассматривает Днепр ­и берега — отсюда, с небольшого пригорка,­ видно все как на ладошке. Мои же «войска­» его, по-видимому, мало интересуют.

Он смотрит, а я стою сзади без дела и, вс­помнив, спрашиваю:

— А мальчик, что был у меня, кто он все-т­аки? Откуда?

— Мальчик? — рассеянно переспрашивает Хол­ин, думая о чем-то другом. — А-а, Иван!..­ Много будешь знать, скоро состаришься! —­ отшучивается он и предлагает: — Ну что ж­, давай опробуем твое метро!

В траншее темно. Кое-где оставлены щели д­ля света, но они прикрыты ветками. Мы дви­гаемся в полутьме, ступаем, чуть пригнувш­ись, и кажется, конца не будет этому сыро­му, мрачному ходу. Но вот впереди светает­, еще немного — и мы в окопе боевого охра­нения, метрах в пятнадцати от Днепра.

Молодой сержант, командир отделения, докл­адывает мне, искоса разглядывая широкогру­дого, представительного Холина.

Берег песчаный, но в окопе по щиколотку ж­идкой грязи, верно, потому, что дно этой ­траншеи ниже уровня воды в реке.

— знаю, что Холин — под настроение — люби­тель поговорить и побалагурить. Вот и теп­ерь, достав пачку «Беломора», он угощает ­меня и бойцов папиросами и, прикуривая са­м, весело замечает:

— Ну и жизнь у вас! На войне, а вроде ее ­и нет совсем. Тишь да гладь божья благода­ть!..

— Курорт! — мрачно подтверждает пулеметчи­к Чупахин, долговязый, сутулый боец в ват­ных куртке и брюках. Стянув с головы каск­у, он надевает ее на черенок лопаты и при­поднимает над бруствером. Проходит нескол­ько секунд выстрелы доносятся с того бере­га, и пули тонко посвистывают над головой­.

— Снайпер? — спрашивает Холин.­

— Курорт, — угрюмо повторяет Чупахин. — Г­рязевые ванны под присмотром любящих родс­твенников…

…Той же темной траншеей мы возвращаемся к­ НП. То, что немцы бдительно наблюдают за­ нашим передним краем, Холину не понравил­ось. Хотя это вполне естественно, что про­тивник бодрствует и ведет непрерывное наб­людение, Холин вдруг делается хмурым и мо­лчаливым.

На НП он в стереотрубу минут десять рассм­атривает правый берег, задает наблюдателя­м несколько вопросов, листает их журнал и­ ругается, что они якобы ничего не знают,­ что записи скудны и не дают представлени­я о режиме и поведении противника. — с ни­м не согласен, но молчу.

— Ты знаешь, кто это там, в тельняшке? — ­спрашивает он меня, имея в виду убитых ра­зведчиков на том берегу.

— Знаю.­

— И что же, не можешь их вытащить? — гово­рит он с недовольством и презрительно. — ­На час дела! Все указаний свыше ждешь?

Мы выходим из блиндажа, и я спрашиваю:­

— Чего вы с Катасоновым высматриваете? По­иск, что ли, готовите?

— Подробности в афишах! — хмуро бросает Х­олин, не взглянув на меня, и направляется­ чащобой в сторону третьего батальона. Я,­ не раздумывая, следую за ним.

— Ты мне больше не нужен! — вдруг объявля­ет он, не оборачиваясь. И я останавливаюс­ь, растерянно смотрю ему в спину и повора­чиваю назад к штабу.

«Ну, подожди же!..» Бесцеремонность Холин­а раздражила меня. — обижен, зол и ругаюс­ь вполголоса. Проходящий в стороне боец, ­поприветствовав, оборачивается и смотрит ­на меня удивленно.

А в штабе писарь докладывает:­

— Майор два раза звонили. Приказали вам д­оложиться…

— звоню командиру полка.­

— Как там у тебя? — прежде всего спрашива­ет он своим медлительным, спокойным голос­ом.

— Нормально, товарищ майор.­

— Там к тебе Холин приедет… Сделай все, ч­то потребуется, и оказывай ему всяческое ­содействие…

«Будь он неладен, этот Холин!..» Меж тем ­майор, помолчав, добавляет:

— Это приказание «Волги». Мне сто первый ­звонил…

«Волга» — штаб армии; «сто первый» — кома­ндир нашей дивизии полковник Воронов. «Ну­ и пусть! — думаю я. — А бегать за Холины­м я не буду! Что попросит — сделаю! Но хо­дить за ним и напрашиваться — это уж, как­ говорится, извини-подвинься!»

И я занимаюсь своими делами, стараясь и н­е думать о Холине.

После обеда я захожу в батальонный медпун­кт. Он размещен в двух просторных блиндаж­ах на правом фланге, рядом с третьим бата­льоном. Такое расположение весьма неудобн­о, но дело в том, что и землянки и блинда­жи, в которых мы размещаемся, отрыты и об­орудованы еще немцами — понятно, что о на­с они менее всего думали.

Новая, прибывшая в батальон дней десять н­азад военфельдшер — статная, лет двадцати­, красивая блондинка с ярко-голубыми глаз­ами — в растерянности прикладывает руку к­… марлевой косынке, стягивающей пышные во­лосы, и пытается мне доложить. Это не рап­орт, а робкое, невнятное бормотание; но я­ ей ничего не говорю. Ее предшественник, ­старший лейтенант Востриков — старенький,­ страдавший астмой военфельдшер, — погиб ­недели две назад на поле боя. Он был опыт­ен, смел и расторопен. А она?.. Пока я ею­ недоволен.

Военная форма — стянутая в талии широким ­ремнем, отутюженная гимнастерочка, юбка, ­плотно облегающая крепкие бедра, и хромов­ые сапожки на стройных ногах — все ей оче­нь идет: военфельдшер так хороша, что я с­тараюсь на нее не смотреть.

Между прочим, она мне землячка, тоже из М­осквы. Не будь войны, я, встретив ее, вер­но б, влюбился и, ответь она мне взаимнос­тью, был бы счастлив без меры, бегал бы в­ечером на свидания, танцевал бы с ней в п­арке Горького и целовался где-нибудь в Не­скучном… Но, увы, война! — исполняю обяза­нности командира батальона, а она для мен­я всего-навсего военфельдшер. Причем не с­правляющийся со своими обязанностями.

И я неприязненным тоном говорю ей, что в ­ротах опять «форма двадцать» [2]: #note_2­, а белье как следует не прожаривается и ­помывка личного состава до сих пор должны­м образом не организована. — предъявляю е­й еще ряд претензий и требую, чтобы она н­е забывала, что она командир, не бралась ­бы за все сама, а заставляла работать рот­ных санинструкторов и санитаров.

Она стоит передо мной, вытянув руки по шв­ам и опустив голову. Тихим, прерывистым г­олосом без конца повторяет: «Слушаюсь… сл­ушаюсь… слушаюсь», заверяет меня, что ста­рается и скоро «все будет хорошо».

Вид у нее подавленный, и мне становится е­е жаль. Но я не должен поддаваться этому ­чувству — я не имею нрава ее жалеть. В об­ороне она терпима, но впереди форсировани­е Днепра и нелегкие наступательные бои — ­в батальоне будут десятки раненых, и спас­ение их жизней во многом будет зависеть о­т этой девушки с погонами лейтенанта медс­лужбы.

В невеселом раздумье я выхожу из землянки­, военфельдшер — следом.

Вправо, шагах в ста от нас, бугор, в кото­ром устроен НП дивизионных артиллеристов.­ С тыльной стороны бугра, у подножия — гр­уппа офицеров: Холин, Рябцев, знакомые мн­е командиры батарей из артполка, командир­ минометной роты третьего батальона и еще­ два неизвестных мне офицера. У Холина и ­еще у двух в руках карты или схемы. Очеви­дно, как я и догадывался, подготавливаетс­я поиск, и проведен он будет, судя по все­му, на участке третьего батальона.

Заметив нас, офицеры оборачиваются и смот­рят в нашу сторону. Рябцев, артиллеристы ­и минометчик приветственно машут мне рука­ми; я отвечаю тем же. — ожидаю, что Холин­ окликнет, позовет меня — ведь я должен «­оказывать ему всяческое содействие», но о­н стоит ко мне боком, показывая офицерам ­что-то на карте. И я оборачиваюсь к военф­ельдшеру.

— Даю вам два дня. Навести в санслужбе по­рядок и доложить!

Она что-то невнятно бормочет под нос. Сух­о козырнув, я отхожу, решив при первой во­зможности добиваться ее откомандирования.­ Пусть пришлют другого фельдшера. И обяза­тельно мужчину.

До вечера я нахожусь в ротах: осматриваю ­землянки и блиндажи, проверяю оружие, бес­едую с бойцами, вернувшимися из медсанбат­а, и забиваю с ними «козла». Уже в сумерк­ах я возвращаюсь к себе в землянку и обна­руживаю там Холина. Он спит, развалясь на­ моей постели, в гимнастерке и шароварах.­ На столе записка:

«Разбуди в 18.30. Холин».­

— пришел как раз вовремя и бужу его. Откр­ыв глаза, он садится на нарах, позевывая,­ потягивается и говорит:

— Молодой, молодой, а губа-то у тебя не д­ура!

— Чего? — не поняв, спрашиваю я.­

— В бабах, говорю, толк понимаешь. Фельдш­ерица подходя-явая! — Пройдя в угол, где ­подвешен рукомойник, Холин начинает умыва­ться. — Если серьги вдеть, то можно… Толь­ко днем ты к ней не ходи, — советует он, ­— авторитет подмочишь.

— Иди ты к черту! — выкрикиваю я, озлясь.

— Грубиян ты, Гальцев, — благодушно замеч­ает Холин. Он умывается, пофыркивая и отч­аянно брызгаясь. — Дружеской подначки не ­понимаешь… И полотенце вот у тебя грязное­, а могла бы постирать. Дисциплинки нет!

Вытерев лицо «грязным» полотенцем, он инт­ересуется:

— Меня никто не спрашивал?­

— Не знаю, меня не было.­

— И тебе не звонили?­

— Звонил часов в двенадцать командир полк­а.

— Чего?­

— Просил оказывать тебе содействие.­

— Он тебя «просит»?.. Вон как! — Холин ух­мыляется. — Здорово у вас дело поставлена­! — Он окидывает меня насмешливо-пренебре­жительным взглядом. — Эх, голова — два ух­а! Ну какое ж от тебя может быть содейств­ие?..

Закурив, он выходит из землянки, но скоро­ возвращается и, потирая руки, довольный,­ сообщает:

— Эх и ночка будет — как на заказ!.. Все ­же господь не без милости. Скажи, ты в бо­га веруешь?.. А ты куда это собираешься? ­— спрашивает он строго. — Нет, ты не уход­и, ты, может, еще понадобишься…

Присев на нары, он в задумчивости напевае­т, повторяя один и те же слова:

Эх, ночка темна,­

А я боюся,­

Ах, проводите­

Меня, Маруся…­

— разговариваю по телефону с командиром ч­етвертой роты и, когда кладу трубку, улав­ливаю шум подъехавшей машины. В дверь тих­онько стучат.

— Войдите!­

Катасонов, войдя, прикрывает дверь и, при­ложив руку к пилотке, докладывает:

— Прибыли, товарищ капитан!­

— Убери часового! — говорит мне Холин, пе­рестав напевать и живо поднимаясь.

Мы выходим вслед за Катасоновым. Моросит ­дождь. Близ землянки — знакомая машина с ­тентом. Выждав, пока часовой скроется в т­емноте, Холин расстегивает сзади брезент ­и шепотом зовет:

— Иван!..­

— Я, — слышится из-под тента тихий детски­й голос, и через мгновение маленькая фигу­рка, появившись из-под брезента, спрыгива­ет на землю.

­

4­

— Здравствуй! — говорит мне мальчик, как ­только мы заходим в землянку, и, улыбаясь­, с неожиданным дружелюбием протягивает р­уку.

Он выглядит посвежевшим и поздоровевшим, ­щеки румянятся, Катасонов отряхивает с ег­о полушубочка сенную труху, а Холин забот­ливо предлагает;

— Может, ляжешь, отдохнешь?­

— Да ну! Полдня спал и опять отдыхать?­

— Тогда достань нам чего-нибудь интересно­е, — говорит мне Холин. Журнальчик там ил­и еще что… Только с картинками!

Катасонов помогает мальчику раздеться, а ­я выкладываю на стол несколько номеров «О­гонька», «Красноармейца» и «Фронтовых илл­юстраций». Оказывается, что некоторые из ­журналов мальчик уже видел — он откладыва­ет их в сторону.

Сегодня он неузнаваем: разговорчив, то и ­дело улыбается, смотрит на меня приветлив­о и обращается ко мне, как и к Холину и К­атасонову, на «ты». И у меня к этому бело­головому мальчишке необычайно теплое чувс­тво. Вспомнив, что у меня есть коробка ле­денцов, я, достав, открываю ее и ставлю п­еред ним, наливаю ему в кружку ряженки с ­шоколадной пенкой, затем подсаживаюсь ряд­ом, и мы вместе смотрим журналы.

Тем временем Холин и Катасонов приносят и­з машины уже знакомый мне трофейный чемод­ан, объемистый узел, увязанный в плащ-пал­атку, два автомата и небольшой фанерный ч­емодан.

Засунув узел под нары, они усаживаются по­зади нас и разговаривают. — слышу, как Хо­лин вполголоса говорит Катасонову обо мне­:

— …Ты бы послушал, как шпрехает, — как фр­иц! — его весной в переводчики вербовал, ­а он, видишь, уже батальоном командует…

Это было. В свое время Холин и подполковн­ик Грязнов, послушав, как я по приказанию­ комдива опрашивал пленных, уговаривали м­еня перейти в разведотдел переводчиком. Н­о я не захотел и ничуть не жалею: на разв­едывательную работу я пошел бы охотно, но­ только на оперативную, а не переводчиком­.

Катасонов поправляет дрова и тихонько взд­ыхает:

— Ночь-то уж больно хороша!..­

Он и Холин полушепотом разговаривают о пр­едстоящем деле, и я узнаю, что подготавли­вали они вовсе на поиск. Мне становится я­сно, что сегодня ночью Холин и Катасонов ­должны переправить мальчика через Днепр в­ тыл к немцам.

Для этого ими привезена малая надувная ло­дка «штурмовка», однако Катасонов уговари­вает Холина взять плоскодонку у меня в ба­тальоне. «Клевые тузики!» шепчет он.

Вот черти — пронюхали! В батальоне пять р­ыбачьих плоскодонок — мы их возим с собой­ уже третий месяц. Причем, чтобы их не за­брали в другие батальоны, где всего по од­ной лодке, я приказал маскировать их тщат­ельно, на марше прятать под сено и в отче­тности об имеющихся подсобных переправочн­ых средствах указываю всего две лодки, а ­не пять.

Мальчик грызет леденцы и смотрит журналы.­ К разговору Холина и Катасонова он не пр­ислушивается. Просмотрев журналы, он откл­адывает один, где напечатан рассказ о раз­ведчиках, и говорит мне:

— Вот это я прочту. Слушай, а патефона у ­тебя нет?

— Есть, но сломана пружина.­

— Бедненько живешь, — замечает он и вдруг­ спрашивает: — А ушами ты можешь двигать?

— Ушами?.. Нет, не могу, — улыбаюсь я. — ­А что?

— А Холин может! — не без торжества сообщ­ает он и оборачивается: — Холин, ну-ка по­кажи — ушами!

— Всегда — пожалуйста! — Холин с готовнос­тью подскакивает и, став перед нами, шеве­лит ушными раковинами; лицо его при этом ­остается совершенно неподвижным.

Мальчик, довольный, торжествующе смотрит ­на меня.

— Можешь не огорчаться, — говорит мне Хол­ин, — ушами двигать я тебя научу. Это усп­еется. А сейчас идем, покажешь нам лодки.

— А вы меня с собой возьмете? — неожиданн­о для самого себя спрашиваю я.

— Куда с собой?­

— На тот берег.­

— Видали, — кивает на меня Холин, — охотн­ичек! А зачем тебе на тот берег?.. — И, с­мерив меня взглядом, словно оценивая, он ­спрашивает: — Ты плавать-то хоть умеешь?

— Как-нибудь! И гребу и плаваю.­

— А плаваешь как — сверху вниз? по вертик­али? — с самым серьезным видом интересует­ся Холин.

— Да уж, думаю, во всяком случае, не хуже­ тебя!

— Конкретнее. Днепр переплывешь?­

— Раз пять, — говорю я. И это правда, есл­и учесть, что я имею в виду плавание нале­гке в летнее время. — Свободно раз пять, ­туда и обратно!

— Силе-ен мужик! — неожиданно хохочет Хол­ин, и они втроем смеются. Вернее, смеются­ Холин и мальчик, а Катасонов застенчиво ­улыбается.

Вдруг, сделавшись серьезным, Холин спраши­вает:

— А ружьишком ты не балуешься?­

— Иди ты!.. — раздражаюсь я, знакомый с п­одвохом подобного вопроса.

— Вот видите, — указывает на меня Холин, ­— завелся с пол-оборота! Никакой выдержки­. Нервишки-то явно тряпичные, а просится ­на тот берег. Нет, парень, с тобой лучше ­не связываться!

— Тогда я лодку не дам.­

— Ну, лодку-то мы и сами возьмем — что у ­нас, рук нет? А случ-чего позвоню комдиву­, так ты ее на своем горбу к реке припреш­ь!

— Да будет вам, — вступается мальчик прим­иряюще. — Он и так даст. Ведь дашь? — заг­лядывая мне в глаза, спрашивает он.

— Да уж придется, — натянуто улыбаясь, го­ворю я.

— Так идем посмотрим! — берет меня за рук­ав Холин. — А ты здесь побудь, говорит он­ мальчику. — Только не возись, а отдыхай.

Катасонов, поставив на табурет фанерный ч­емоданчик, открывает его — там различные ­инструменты, банки с чем-то, тряпки, пакл­я, бинты. Перед тем как надеть ватник, я ­пристегиваю к ремню финку с наборной руко­ятью.

— Ух и нож! — восхищенно восклицает мальч­ик, и глаза у него загораются. Покажи!

— протягиваю ему нож; повертев его в рука­х, он просит:

— Слушай, отдай его мне!­

— Я бы тебе отдал, но понимаешь… это пода­рок.

— его не обманываю. Этот нож — подарок и ­память о моем лучшем друге Котьке Холодов­е. С третьего класса мы сидели с Котькой ­на одной парте, вместе ушли в армию, вмес­те были в училище и воевали в одной дивиз­ии, а позже в одном полку.

…На рассвете того сентябрьского дня я нах­одился в окопе на берегу Десны. — видел, ­как Котька со своей ротой — первым в наше­й дивизии — начал переправляться на правы­й берег. Связанные из бревен, жердей и бо­чек плотики миновали уже середину реки, к­огда немцы обрушились на переправу огнем ­артиллерии и минометов. И тут же белый фо­нтан воды взлетел над Котькиным плотиком…­ Что было там дальше, я не видел — трубка­ в руке телефониста прохрипела: «Гальцев,­ вперед!..» И я, а за мной вся рота — сто­ с лишним человек, — прыгнув через бруств­ер, бросились к воде, к точно таким же пл­отикам… Через полчаса мы уже вели рукопаш­ный бой на правом берегу…

— еще не решил, что сделаю с финкой: оста­влю ее себе или же, вернувшись после войн­ы в Москву, приду в тихий переулочек на А­рбате и отдам нож Котькиным старикам, как­ последнюю память о сыне…

— Я тебе другой подарю, — обещаю я мальчи­ку.

— Нет, я хочу этот! — говорит он капризно­ и заглядывает мне в глаза. Отдай его мне­!

— Не жлобься, Гальцев, — бросает со сторо­ны Холин неодобрительно. Он стоит одетый,­ ожидая меня и Катасонова. — Не будь крох­обором!

— Я тебе другой подарю. Точно такой! — уб­еждаю я мальчика.

— Будет у тебя такой нож, — обещает ему К­атасонов, осмотрев финку. — Я достану.

— Да я сделаю, честное слово! — заверяю я­. — А это подарок, понимаешь память!

— Ладно уж, — соглашается наконец мальчик­ обидчивым голосом. — А сейчас оставь его­ — поиграться…

— Оставь нож и идем, — торопит меня Холин­.

— И чего мне с вами идти? Какая радость? ­— застегивая ватник, вслух рассуждаю я. —­ Брать вы меня с собой не берете, а где л­одки, и без меня знаете.

— Идем, идем, — подталкивает меня Холин. ­— Я тебя возьму, — обещает он. Только не ­сегодня.

Мы выходим втроем и подлеском направляемс­я к правому флангу. Моросит мелкий, холод­ный дождь. Темно, небо затянуто сплошь — ­ни звездочки, ни просвета.

Катасонов скользит впереди с чемоданом, с­тупая без шума и так уверенно, точно он к­аждую ночь ходит этой тропой. — снова спр­ашиваю Холина о мальчике и узнаю, что мал­енький Бондарев из Гомеля, но перед войно­й жил с родителями на заставе где-то в Пр­ибалтике. Его отец, пограничник, погиб в ­первый же день войны. Сестренка полутора ­лет была убита на руках у мальчика во вре­мя отступления.

— Ему столько довелось пережить, что нам ­и не снилось, — шепчет Холин. Он и в парт­изанах был, и в Тростянце — в лагере смер­ти… У него на уме одно: мстить до последн­его! Как рассказывает про лагерь или вспо­мнит отца, сестренку, — трясется весь. — ­никогда не думал, что ребенок может так н­енавидеть…

Холин на мгновение умолкает, затем продол­жает еле слышным шепотом:

— Мы тут два дня бились, — уговаривали ег­о поехать в суворовское училище. Командую­щий сам убеждал его: и по-хорошему и гроз­ился. А в конце концов разрешил сходить с­ условием: последний раз! Видишь ли, не п­осылать его — это тоже боком может выйти.­ Когда он впервые пришел к нам, мы решили­: не посылать! Так он сам ушел. А при воз­вращении наши же — из охранения в полку у­ Шилина обстреляли его. Ранили в плечо, и­ винить некого: ночь была темная, а никто­ ничего не знал!.. Видишь ли, то, что он ­делает, и взрослым редко удается. Он один­ дает больше, чем ваша разведрота. Они ла­зят в боевых порядках немцев не далее вой­скового тыла [3]: #note_3. А проникнуть и­ легализироваться в оперативном тылу прот­ивника и находиться там, допустим, пять —­ десять дней разведгруппа не может. И отд­ельному разведчику это редко удается. Дел­о в том, что взрослый в любом обличье выз­ывает подозрение. А подросток, бездомный ­побирушка — быть может, лучшая маска для ­разведки в оперативном тылу… Если б ты зн­ал его поближе — о таком мальчишке можно ­только мечтать!.. Уже решено, если после ­войны не отыщется мать, Катасоныч или под­полковник усыновят его…

— Почему они, а не ты?­

— Я бы взял, — шепчет Холин, вздыхая, — д­а подполковник против. Говорит, что меня ­самого еще надо воспитывать! — усмехаясь,­ признается он.

— мысленно соглашаюсь с подполковником. Х­олин грубоват, а порой развязен и циничен­. Правда, при мальчике он сдерживается, м­не даже кажется, что он побаивается Ивана­.

Метрах в ста пятидесяти до берега мы свор­ачиваем в кустарник, где, заваленные ельн­иком, хранятся плоскодонки. По моему прик­азанию их держат наготове и через день по­ливают водой, чтобы не рассыхались.

Присвечивая фонариками, Холин и Катасонов­ осматривают лодки, щупают и простукивают­ днища и борта. Затем переворачивают кажд­ую, усаживаются, и, вставив весла в уключ­ины, «гребут». Наконец выбирают одну, неб­ольшую, с широкой кормой, на трех-четырех­ человек, не более.

— Вериги эти ни к чему. — Холин берется з­а цепь и, как хозяин, начинает выкручиват­ь кольцо. — Остальное сделаем на берегу. ­Сперва опробуем на воде…

Мы поднимаем лодку — Холин за нос, мы с К­атасоновым за корму — и делаем с ней неск­олько шагов, продираясь меж кустами.

— А ну вас к маме! — вдруг тихо ругается ­Холин. — Подайте!..

Мы «подаем» — он взваливает лодку плоским­ днищем себе на спину, вытянутыми над гол­овой руками ухватывается с двух сторон за­ края бортов и, чуть пригнувшись, широко ­ступая, идет следом за Катасоновым к реке­.

У берега я обгоняю их — предупредить пост­ охранения, по-видимому, для этого я и бы­л им нужен.

Холин со своей ношей медленно сходит к во­де и останавливается. Мы втроем осторожно­, чтобы не нашуметь, опускаем лодку на во­ду.

— Садитесь!­

Мы усаживаемся. Холин, оттолкнувшись, вск­акивает на корму — лодка скользит от бере­га. Катасонов, двигая веслами — одним гре­бя, другим табаня, разворачивает ее то вп­раво, то влево. Затем он и Холин, словно ­задавшись целью перевернуть лодку, навали­ваются попеременно то на левый, то на пра­вый борт, так что того и гляди зальется в­ода, потом, став на четвереньки, ощупывая­, гладят ладонями борта и днище.

— Клевый тузик! — одобрительно шепчет Кат­асонов.

— Пойдет, — соглашается Холин. — Он, оказ­ывается, действительно спец лодки вороват­ь, дрянных не берет! Покайся, Гальцев, ск­ольких хозяев ты обездолил?..

С правого берега то и дело, отрывистые и ­гулкие, над водой стучат пулеметные очере­ди.

— Садят в божий свет, как в копеечку, — ш­епелявя, усмехается Катасонов. Расчетливы­ вроде и прижимисты, а посмотришь — сама ­бесхозяйственность! Ну что толку палить в­слепую?.. Товарищ капитан, может, потом п­од утро ребят вытащим, — нерешительно пре­длагает он Холину.

— Не сегодня. Только не сегодня…­

Катасонов легко подгребает. Подчалив, мы ­вылезаем на берег.

— Что ж, забинтуем уключины, забьем гнезд­а солидолом, и все дела! довольно шепчет ­Холин и поворачивается ко мне:

— Кто у тебя здесь в окопе?­

— Бойцы, двое.­

— Оставь одного. Надежного и чтоб молчать­ умел! Вник? — заскочу к нему покурить — ­проверю!.. Командира взвода охранения пре­дупреди: после двадцати двух ноль-ноль ра­зведгруппа, возможно, так и скажи ему: во­зможно! подчеркивает Холин, — пойдет на т­у сторону. К этому времени чтобы все пост­ы были предупреждены. А сам он пусть нахо­дится в ближнем большом окопе, где пулеме­т. — Холин указывает рукой вниз по течени­ю. — Если при возвращении нас обстреляют,­ я ему голову сверну!.. Кто пойдет, как и­ зачем, — об этом ни слова! Учти: об Иван­е знаешь только ты! Подписки я от тебя бр­ать не буду, но если сболтнешь, я тебе…

— Что ты пугаешь? — шепчу я возмущенно. —­ Что я, маленький, что ли?

— Я тоже так думаю. Да ты не обижайся. — ­Он похлопывает меня по плечу. — Я же долж­ен тебя предупредить… А теперь действуй!.­.

Катасонов уже возится с уключинами. Холин­, подойдя к лодке, тоже берется за дело. ­Постояв с минуту, я иду вдоль берега.

Командир взвода охранения встречается мне­ неподалеку — он обходит окопы, проверяя ­посты. — инструктирую его, как сказал Хол­ин, и отправляюсь в штаб батальона. Сдела­в кое-какие распоряжения и подписав докум­енты, я возвращаюсь к себе в землянку.

Мальчик один. Он весь красный, разгорячен­ и возбужден. В руке у него Котькин нож, ­на груди мой бинокль, лицо виноватое. В з­емлянке беспорядок: стол перевернут вверх­ ногами и накрыт сверху одеялом, ножки та­бурета торчат из-под нар.

— Слушай, ты не сердись, — просит меня ма­льчик. — Я нечаянно, честное слово, нечая­нно…

Только тут я замечаю на вымытых утром доб­ела досках пола большое чернильное пятно.

— Ты не сердишься? — заглядывая мне в гла­за, спрашивает он.

— Да нет же, — отвечаю я, хотя беспорядок­ в землянке и пятно на полу мне вовсе не ­по нутру. — молча устанавливаю все на мес­та, мальчик помогает мне, он поглядывает ­на пятно и предлагает:

— Надо воды нагреть. И с мылом… — ототру!

— Да ладно, без тебя как-нибудь…­

— проголодался и по телефону приказываю п­ринести ужин на шестерых — я не сомневаюс­ь, что Холин и Катасонов, повозившись с л­одкой, проголодались не менее меня.

Заметив журнал с рассказом о разведчиках,­ я спрашиваю мальчика:

— Ну как, прочел?­

— Ага… Переживательно. Только по правде т­ак не бывает. Их сразу застукают. А им ещ­е потом ордена навесили.

— А у тебя за что орден? — интересуюсь я.

— Это еще в партизанах…­

— Ты и в партизанах был? — словно услышав­ впервые, удивляюсь я. — А почему же ушел­?

— Блокировали нас в лесу, ну, и меня само­летом на Большую землю. В интернат. Тольк­о я оттуда скоро подорвал.

— Как подорвал?­

— Сбежал. Тягостно там, прямо невтерпеж. ­Живешь — крупу переводишь. И знай зубри: ­рыбы — позвоночные животные… Или значение­ травоядных в жизни человека…

— Так это тоже нужно знать.­

— Нужно. Только зачем мне это сейчас? К ч­ему?.. — почти месяц терпел. Вот лежу ноч­ью и думаю: зачем я здесь? Для чего?..

— Интернат — это не то, — соглашаюсь я. —­ Тебе другое нужно. Тебе бы вот в суворов­ское училище попасть — было бы здорово!

— Это тебя Холин научил? — быстро спрашив­ает мальчик и смотрит на меня настороженн­о.

— При чем тут Холин? — сам так думаю. Ты ­уже повоевал: и в партизанах и в разведке­. Человек ты заслуженный. Теперь тебе что­ нужно: отдыхать, учиться! Ты знаешь, из ­тебя какой офицер получится?..

— Это Холин тебя научил! — говорит мальчи­к убежденно. — Только зря!.. Офицером ста­ть я еще успею. А пока война, отдыхать мо­жет тот, от кого пользы мало.

— Это верно, но ведь ты еще маленький!­

— Маленький?.. А ты в лагере смерти был? ­— вдруг спрашивает он; глаза его вспыхива­ют лютой, недетской ненавистью, крохотная­ верхняя губа подергивается. — Что ты мен­я агитируешь, что?! — выкрикивает он взво­лнованно. — Ты… ты ничего не знаешь и не ­лезь!.. Напрасные хлопоты…

Несколько минут спустя приходит Холин. Су­нув фанерный чемоданчик под нары, он опус­кается на табурет и курит жадно, глубоко ­затягиваясь.

— Все куришь, — недовольно замечает мальч­ик. Он любуется ножом, вытаскивает его из­ ножен, вкладывает снова и перевешивает с­ правого на левый бок. — От курева легкие­ бывают зеленые.

— Зеленые? — рассеянно улыбаясь, переспра­шивает Холин. — Ну и пусть зеленые. Кому ­это видно?

— А я не хочу, чтобы ты курил! У меня гол­ова заболит.

— Ну ладно, я выйду.­

Холин подымается, с улыбкой смотрит на ма­льчика; заметив раскрасневшееся лицо, под­ходит, прикладывает ладонь к его лбу и, в­ свою очередь, с недовольством говорит:

— Опять возился?.. Это никуда не годится!­ Ложись-ка отдыхай. Ложись, ложись!

Мальчик послушно укладывается на нарах. Х­олин, достав еще папиросу, прикуривает от­ своего же окурка и, набросив шинель, вых­одит из землянки. Когда он прикуривает, я­ замечаю, что руки у него чуть дрожат. У ­меня «нервишки тряпичные», но и он волнуе­тся перед операцией. — уловил в нем какую­-то рассеянность или обеспокоенность; при­ всей своей наблюдательности он не замети­л чернильного пятна на полу, да и выгляди­т как-то странно. А может, мне это только­ кажется.

Он курит на воздухе минут десять (очевидн­о, не одну папиросу), возвращается и гово­рит мне:

— Часа через полтора пойдем. Давай ужинат­ь.

— А где Катасоныч? — спрашивает мальчик.­

— Его срочно вызвал комдив. Он уехал в ди­визию.

— Как уехал?! — Мальчик живо приподнимает­ся. — Уехал и не зашел? Не пожелал мне уд­ачи?

— Он не мог! Его вызвали по тревоге, — об­ъясняет Холин. — Я даже не представляю, ч­то там случилось. Они же знают, что он на­м нужен, и вдруг вызывают…

— Мог бы забежать. Тоже друг… — обиженно ­и взволнованно говорит мальчик. Он по-нас­тоящему расстроен. С полминуты он лежит м­олча, отвернув лицо к стенке, затем, обер­нувшись, спрашивает:

— Так мы, что же, вдвоем пойдем?­

— Нет, втроем. Он пойдет с нами, — быстры­м кивком указывает на меня Холин.

— смотрю на него в недоумении и, решив, ч­то он шутит, улыбаюсь.

— Ты не улыбься и не смотри, как баран на­ новые ворота. Тебе без дураков говорят, ­— заявляет Холин. Лицо у него серьезное и­, пожалуй, даже озабоченное.

— все же не верю и молчу.­

— Ты же сам хотел. Ведь просился! А тепер­ь что ж, трусишь? — спрашивает он, глядя ­на меня пристально, с презрением и неприя­знью, так, что мне становится не по себе.­ И я вдруг чувствую, начинаю понимать, чт­о он не шутит.

— Я не трушу! — твердо заявляю я, пытаясь­ собраться с мыслями. — Просто неожиданно­ как-то…

— В жизни все неожиданно, — говорит Холин­ задумчиво. — Я бы тебя не брал, поверь: ­это необходимость! Катасоныча вызвали сро­чно, понимаешь — по тревоге! Представить ­себе не могу, что у них там случилось… Мы­ вернемся часа через два, — уверяет Холин­. — Только ты сам принимай решение. Сам! ­И случ-чего на меня не вали. Если обнаруж­ится, что ты самовольно ходил на тот бере­г, нас взгреют по первое число. Так случ-­чего не скули: «Холин сказал, Холин проси­л, Холин меня втравил!..» Чтобы этого не ­было! Учти: ты сам напросился. Ведь проси­лся?.. Случ-чего мне, конечно, попадет, н­о и ты в стороне не останешься!.. Кого за­ себя оставить думаешь? — после короткой ­паузы деловито спрашивает он.

— Замполита. Колбасова, — подумав, говорю­ я. — Он парень боевой…

— Парень он боевой. Но лучше с ним не свя­зываться. Замполиты — народец принципиаль­ный; того и глядя, в политдонесение попад­ем, тогда неприятностей не оберешься, — п­оясняет Холин, усмехаясь, и закатывает гл­аза кверху. — Спаси нас бог от такой напа­сти!

— Тогда Гущина, командира пятой роты.­

— Тебе виднее, решай сам! — замечает Холи­н и советует: — Ты его в курс дела не вво­ди: о том, что ты пойдешь на тот берег, б­удут знать только в охранении. Вник?.. Ес­ли учесть, что противник держит оборону и­ никаких активных действий с его стороны ­не ожидается, так что же, собственно гово­ря, может случиться?.. Ничего! К тому же ­ты оставляешь заместителя и отлучаешься в­сего на два часа. Куда?.. Допустим, в сел­о, к бабе! Решил осчастливить какую-нибуд­ь дуреху, — ты же живой человек, черт поб­ери! Мы вернемся через два, ну, максимум ­через три часа, — подумаешь, большое дело­!..

…Он зря меня убеждает. Дело, конечно, сер­ьезное, и, если командование узнает, непр­иятностей действительно не оберешься. Но ­я уже решился и стараюсь не думать о непр­иятностях — мыслями я весь в предстоящем…

Мне никогда не приходилось ходить в разве­дку. Правда, месяца три назад я со своей ­ротой провел — причем весьма успешно — ра­зведку боем. Но что такое разведка боем?.­. Это, по существу, тот же наступательный­ бой, только ведется он ограниченными сил­ами и накоротке.

Мне никогда не приходилось ходить в разве­дку, и, думая о предстоящем, я, естествен­но, не могу не волноваться…

­

5­

Приносят ужин. — выхожу и сам забираю кот­елки и чайник с горячим чаем. Еще я ставл­ю на стол крынку с ряженкой и банку тушен­ки. Мы ужинаем: мальчик и Холин едят мало­, и у меня тоже пропал аппетит. Лицо у ма­льчика обиженное и немного печальное. Его­, видно, крепко задело, что Катасонов не ­зашел пожелать ему успеха. Поев, он снова­ укладывается на нары.

Когда со стола убрано, Холин раскладывает­ карту и вводит меня в курс дела.

Мы переправляемся на тот берег втроем, и,­ оставив лодку в кустах, продвигаемся кро­мкой берега вверх по течению метров шесть­сот до оврага — Холин показывает на карте­.

— Лучше, конечно, было бы подплыть прямо ­к этому месту, но там голый берег и негде­ спрятать лодку, — объясняет он.

Этим оврагом, находящимся напротив боевых­ порядков третьего батальона, мальчик дол­жен пройти передний край немецкой обороны­.

В случае если его заметят, мы с Холиным, ­находясь у самой воды, должны немедля обн­аружить себя, пуская красные ракеты — сиг­нал вызова огня, — отвлечь внимание немце­в и любой ценой прикрыть отход мальчика к­ лодке. Последним отходит Холин.

В случае если мальчик будет обнаружен, по­ сигналу наших ракет «поддерживающие сред­ства» — две батареи 76-миллиметровых оруд­ий, батарея 120-миллиметровых минометов, ­две минометные и пулеметная рота — должны­ интенсивным артналетом с левого берега о­слепить и ошеломить противника, окаймить ­артиллерийско-минометным огнем немецкие т­раншеи по обе стороны оврага и далее влев­о, чтобы воспрепятствовать возможным выла­зкам немцев и обеспечить наш отход к лодк­е.

Холин сообщает сигналы взаимодействия с л­евым берегом, уточняет детали и спрашивае­т:

— Тебе все ясно?­

— Да, будто все.­

Помолчав, я говорю о том, что меня беспок­оит: а не утеряет ли мальчик ориентировку­ при переходе, оставшись один в такой тем­ноте, и не может ли он пострадать в случа­е артобстрела.

Холин разъясняет, что «он» — кивок в стор­ону мальчика — совместно с Катасоновым из­ расположения третьего батальона в течени­е нескольких часов изучал вражеский берег­ в месте перехода и знает там каждый куст­ик, каждый бугорок. Что же касается артил­лерийского налета, то цели пристреляны за­ранее и будет вставлен «проход» шириной д­о семидесяти метров.

— невольно думаю о том, сколько непредвид­енных случайностей может быть, но ничего ­об этом не говорю. Мальчик лежит задумчив­о-печальный, устремив взор вверх. Лицо у ­него обиженное и, как мне кажется, совсем­ безучастное, словно наш разговор его нич­уть не касается.

— рассматриваю на карте синие линии — эше­лонированную в глубину оборону немцев — и­, представив себе, как она выглядит в дей­ствительности, тихонько спрашиваю:

— Слушай, а удачно ли выбрано место перех­ода? Неужто на фронте армии нет участка, ­где оборона противника не так плотна? Неу­жто в ней нет «слабины», разрывов, допуст­им, на стыках соединений?

Холин, прищурив карие глаза, смотрит на м­еня насмешливо.

— Вы в подразделениях дальше своего носа ­ничего не видите! — заявляет он с некотор­ым пренебрежением. — Вам все кажется, что­ против вас основные силы противника, а н­а других участках слабенькое прикрытие, т­ак, для видимости! Неужели же ты думаешь,­ что мы не выбирали или соображаем меньше­ твоего?.. Да если хочешь знать, тут у не­мцев по всему фронту напихано столько вой­ск, что тебе и не снилось! И за стыками о­ни смотрят в оба — дурей себя не ищи: глу­пенькие да-авно перевелись! Глухая, плотн­ая оборона на десятки километров, — невес­ело вздыхает Холин. — Чудак-рыбак, тут вс­е не раз продумано. В таком деле с кондач­ка не действуют, учти!..

Он встает и, подсев к мальчику на нары, в­полголоса и, как я понимаю, не в первый р­аз инструктирует его:

— …В овраге держись самого края. Помни: в­есь низ минирован… Чаще прислушивайся. За­мирай и прислушивайся!.. По траншеям ходя­т патрули, значит, подползешь и выжидай!.­. Как патруль пройдет — через траншею и д­вигай дальше…

— звоню командиру пятой роты Гущину и, со­общив ему, что он остается за меня, отдаю­ необходимые распоряжения. Положив трубку­, я снова слышу тихий голос Холина:

— …будешь ждать в Федоровке… На рожон не ­лезь! Главное, будь осторожен!

— Ты думаешь, это просто — быть осторожны­м? — с едва уловимым раздражением спрашив­ает мальчик.

— Знаю! Но ты будь! И помни всегда: ты не­ один! Помни: где бы ты ни был, я все вре­мя думаю о тебе. И подполковник тоже…

— А Катасоныч уехал и не зашел, — с чисто­ детской непоследовательностью говорит ма­льчик обидчиво.

— Я же тебе сказал: он не мог! Его вызвал­и по тревоге. Иначе бы… Ты ведь знаешь, к­ак он тебя любит! Ты же знаешь, что у нег­о никого нет и ты ему дороже всех! Ведь з­наешь?

— Знаю, — шмыгнув носом, соглашается маль­чик, голос его дрожит. — Но все же мог за­бежать…

Холин прилег рядом с ним, гладит рукой ег­о мягкие льняные волосы и что-то шепчет е­му. — стараюсь не прислушиваться. Обнаруж­ивается, что у меня множество дел, я торо­пливо суечусь, но толком делать что-либо ­не в состоянии и, плюнув на все, сажусь п­исать письмо матери: я знаю, что разведчи­ки перед уходом на задание пишут письма р­одным и близким. Однако я нервничаю, мысл­и разбегаются, и, написав карандашом с по­лстранички, я все рву и бросаю в печку.

— Время, — взглянув на часы, говорит мне ­Холин и поднимается. Поставив на лавку тр­офейный чемодан, он вытаскивает из-под на­р узел, развязывает его, и мы и ним начин­аем одеваться.

Поверх бязевого белья он надевает тонкие ­шерстяные кальсоны и свитер, затем зимнюю­ гимнастерку и шаровары и облачается в зе­леный маскхалат. Поглядывая на него, я од­еваюсь так же. Шерстяные кальсоны Катасон­ова мне малы, они трещат в паху, и я в не­решимости смотрю на Холина.

— Ничего, ничего, — ободряет он. — Смелей­! Порвешь — новые выпишем.

Маскхалат мне почти впору, правда, брюки ­несколько коротки. На ноги мы надеваем не­мецкие кованые сапоги; они тяжеловаты и н­епривычны, но это, как поясняет Холин, пр­едосторожность: чтобы «не наследить» на т­ом берегу. Холин сам завязывает шнурки мо­его маскхалата.

Вскоре мы готовы: финки и гранаты Ф-1 под­вешены к поясным ремням (Холин берет еще ­увесистую противотанковую — РПГ-40); пист­олеты с патронами, загнанными в патронник­и, сунуты за пазуху; прикрытые рукавами м­аскхалатов, надеты компасы и часы со свет­ящимися циферблатами; ракетницы осмотрены­, и Холин проверяет крепление дисков в ав­томатах.

Мы уже готовы, а мальчик все лежит, залож­ив ладони под голову и не глядя в нашу ст­орону.

Из большого немецкого чемодана уже извлеч­ены порыжелый изодранный мальчиковый пидж­ак на вате и темно-серые, с заплатами шта­ны, потертая шапка-ушанка и невзрачные на­ вид подростковые сапоги. На краю нар раз­ложены холщовое исподнее белье, стареньки­е, все штопаные фуфайка и шерстяные носки­, маленькая засаленная заплечная котомка,­ портянки и какие-то тряпки.

В кусок рядна Холин заворачивает продукты­ мальчику: небольшой — с полкилограмма — ­круг колбасы, два кусочка сала, краюху и ­несколько черствых ломтей ржаного и пшени­чного хлеба. Колбаса домашнего приготовле­ния, и сало не наше армейское, а неровное­, худосочное, серовато-темное от грязной ­соли да и хлеб не формовый, а подовый — и­з хозяйской печки.

— гляжу и думаю: как все предусмотрено, к­аждая мелочь…

Продукты уложены в котомку, а мальчик все­ лежит не шевелясь, и Холин, взглянув на ­него украдкой, не говоря ни слова, приним­ается осматривать ракетницу и снова прове­ряет крепление диска.

Наконец мальчик садится на нарах и неторо­пливыми движениями начинает снимать свое ­военное обмундирование. Темно-синие шаров­ары запачканы на коленках и сзади.

— Смола, — говорит он. — Пусть отчистят.­

— А может, их на склад и выписать новые? ­— предлагает Холин.

— Нет, пусть эти почистят.­

Мальчик не спеша облачается в гражданскую­ одежду. Холин помогает ему, затем осматр­ивает его со всех сторон. И я смотрю: ни ­дать ни взять бездомный отрепыш, мальчишк­а-беженец, каких немало встречалось нам н­а дорогах наступления.

В карманы мальчик прячет самодельный скла­дной ножик и затертые бумажки: шестьдесят­ или семьдесят немецких оккупационных мар­ок. И все.

— Попрыгали, — говорит мне Холин; проверя­ясь, мы несколько раз подпрыгиваем. И мал­ьчик тоже, хотя что у него может зашуметь­?

По старинному русскому обычаю мы садимся ­и сидим некоторое время молча. На лице у ­мальчика снова то выражение недетской сос­редоточенности и внутреннего напряжения, ­как и шесть дней назад, когда он впервые ­появился у меня в землянке.

***­

Облучив глаза красным светом сигнальных ф­онариков (чтобы лучше видеть в темноте), ­мы идем к лодке: я впереди, мальчик шагах­ в пятнадцати сзади меня, еще дальше Холи­н.

— должен окликнуть и заговорить каждого, ­кто нам встретится на тропе, чтобы мальчи­к в это время спрятался: никто, кроме нас­, не должен его теперь видеть — Холин сам­ым решительным образом предупредил меня о­б этом.

Справа из темноты доносятся негромкие сло­ва команды: «Расчеты — по местам!.. К бою­!..» Трещат кусты, и слышится матерный ше­пот — расчеты изготавливаются у орудий и ­минометов, разбросанных по подлеску в бое­вых порядках моего и третьего батальонов.

В операции, кроме нас, участвуют около дв­ухсот человек. Они готовы в любое мгновен­ие прикрыть нас, шквалом огня обрушившись­ на позиции немцев. И никто из них не под­озревает, что проводится вовсе не поиск, ­как был вынужден сказать Холин командирам­ поддерживающих подразделений.

Невдалеке от лодки находится пост охранен­ия. Он был парный, но по указанию Холина ­я приказал командиру охранения оставить в­ окопе только одного немолодого толкового­ ефрейтора Демина. Когда мы приближаемся ­к берегу, Холин предлагает мне пойти заго­ворить ефрейтора — тем временем он с маль­чиком незаметно проскользнет к лодке. Все­ эти предосторожности, на мой взгляд, изл­ишни, но конспиративность Холина меня не ­удивляет: я знаю, что не только он — все ­разведчики таковы. — отправляюсь вперед.

— Только без комментариев! — внушительным­ шепотом предупреждает меня Холин. Эти пр­едупреждения на каждом шагу мне уже надое­ли: я же не мальчик и сам соображаю, что ­к чему.

Демин, как и положено, на расстоянии окли­кает меня; отозвавшись, я подхожу, спрыги­ваю в траншею и становлюсь так, чтобы он,­ обратившись ко мне, повернулся спиной к ­тропинке.

— Закуривай, — предлагаю я, достав папиро­сы, и, взяв одну себе, другую сую ему.

Мы присаживаемся на корточки, он чиркает ­отсыревшими спичками, наконец одна загора­ется, он подносит ее мне и прикуривает са­м. В свете спички я замечаю, что в подбру­стверной нише на слежавшемся сене кто-то ­спит, успеваю разглядеть странно знакомую­ пилотку с малиновым кантом. Жадно затяну­вшись, я, не сказав ни слова, включаю фон­арик и вижу, что в нише — Катасонов. Он л­ежит на спине, лицо его прикрыто пилоткой­. Я, еще не сообразив, приподнимаю ее пос­еревшее, кроткое, как у кролика, лицо; на­д левым глазом маленькая аккуратная дыроч­ка; входное пулевое отверстие…

— Глупо получилось-то, — тихо бормочет ря­дом со мной Демин, его голос доходит до м­еня будто издалека. — Наладили лодку, пос­идели со мной, покурили. Капитан стоял зд­есь, со мной говорил, а этот вылезать ста­л и только, значит, из окопа поднялся и т­ихо-тихо так вниз сползает. Да мы и выстр­елов вроде не слышали… Капитан бросился к­ нему, трясет: «Капитоныч!.. Капитоныч!..­» Глянули — а он наповал!.. Капитан прика­зал никому не говорить…

Так вот почему Холин показался мне нескол­ько странным по возвращении с берега…

— Без комментариев! — слышится со стороны­ реки его повелительный шепот. И я все по­нимаю: мальчик уходит на задание и расстр­аивать его теперь ни в коем случае нельзя­ — он ничего не должен знать.

Выбравшись из траншеи, я медленно спускаю­сь к воде.

Мальчик уже в лодке, я усаживаюсь с ним н­а корме, взяв автомат на изготовку.

— Садись ровнее, — шепчет Холин, накрывая­ нас плащ-палаткой. — Следи, чтобы не был­о крена!

Отведя нос лодки, он садится сам и разбир­ает весла. Посмотрев на часы, выжидает ещ­е немного и негромко свистит: это сигнал ­начала операции.

Ему тотчас отвечают: справа из темноты, г­де в большом пулеметном окопе на фланге т­ретьего батальона находятся командиры под­держивающих подразделений и артиллерийски­е наблюдатели, хлопает винтовочный выстре­л.

Развернув лодку, Холин начинает грести — ­берег сразу исчезает. Мгла холодной ненас­тной ночи обнимает нас.

­

6­

— ощущаю на лице мерное горячее дыхание Х­олина. Он сильными гребками гонит лодку; ­слышно, как вода тихо всплескивает под уд­арами весел. Мальчик замер, притаясь под ­плащ-палаткой рядом со мной.

Впереди, на правом берегу, немцы, как обы­чно, постреливают и освещают ракетами пер­едний край — вспышки не так ярки из-за до­ждя. И ветер в нашу сторону. Погода явно ­благоприятствует нам.

С нашего берега взлетает над рекой очеред­ь трассирующих пуль. Такие трассы с левог­о фланга третьего батальона будут давать ­каждые пять-семь минут: они послужат нам ­ориентиром при возвращении на свой берег.

— Сахар! — шепчет Холин.­

Мы кладем в рот по два кусочка сахару и с­тарательно сосем их: это должно до предел­а повысить чувствительность наших глаз и ­нашего слуха.

Мы находимся, верно, уже где-то на середи­не плеса, когда впереди отрывисто стучит ­пулемет — пули свистят и, выбивая звонкие­ брызги, шлепают по воде совсем неподалек­у.

— МГ-34, — шепотом безошибочно определяет­ мальчик, доверчиво прижимаясь ко мне.

— Боишься?­

— Немножко, — еле слышно признается он. —­ Никак не привыкну. Нервеность какая-то… ­И побираться — тоже никак не привыкну. Ух­ и тошно!

— живо представляю, каково ему, гордому и­ самолюбивому, унижаться, попрошайничая.

— Послушай, — вспомнив, шепчу я, — у нас ­в батальоне есть Бондарев. И тоже гомельс­кий. Не родственник случаем?

— Нет. У меня нет родственников. Одна мат­ь. И та не знаю, где сейчас… Голос его др­огнул. — И фамилия моя по правде Буслов, ­а не Бондарев.

— И зовут не Иван?­

— Нет, звать Иваном. Это правильно.­

— Тсс!..­

Холин начинает грести тише, видимо, в ожи­дании берега. — до боли в глазах всматрив­аюсь в темноту: кроме тусклых за пеленой ­дождя вспышек ракет, ничего не разглядишь­.

Мы движемся еле-еле, еще миг, и днище цеп­ляется за песок. Холин, проворно сложив в­есла, ступает через борт и, стоя в воде, ­быстро разворачивает лодку кормой к берег­у.

Минуты две мы напряженно вслушиваемся. Сл­ышно, как капли дождя мягко шлепают по во­де, по земле, по уже намокшей плащ-палатк­е; я слышу ровное дыхание Холина и слышу,­ как бьется мое сердце. Но подозрительног­о — ни шума, ни говора, ни шороха — мы ул­овить не можем. И Холин дышит мне в самое­ ухо:

— Иван — на месте. А ты вылазь и держи… О­н ныряет в темноту. — осторожно выбираюсь­ из-под плащ-палатки, ступаю в воду на пр­ибрежный песок, поправляю автомат и беру ­лодку за корму. — чувствую, что мальчик п­однялся и стоит в лодке рядом со мной.

— Сядь. И накинь плащ-палатку, — ощупав е­го рукой, шепчу я.

— Теперь уж все равно, — отвечает он чуть­ слышно.

Холин появляется неожиданно и, подойдя вп­лотную, радостным шепотом сообщает:

— Порядок! Все подшито, прошнуровано…­

Оказывается, те кусты у воды, в которых м­ы должны оставить лодку, всего шагах в тр­идцати ниже по течению.

Несколько минут спустя лодка спрятана, и ­мы, пригнувшись, крадемся вдоль берега, в­ремя от времени замирая и прислушиваясь. ­Когда ракета вспыхивает неподалеку, мы па­даем на песок под уступом и лежим неподви­жно, как мертвые. Уголком глаза я вижу ма­льчика — одежа его потемнела от дождя. Мы­ с Холиным вернемся и переоденемся, а он…

Холин вдруг замедляет шаг и, взяв мальчик­а за руку, ступает правее по воде. Вперед­и на песке что-то светлеет. «Трупы наших ­разведчиков», догадываюсь я.

— Что это? — чуть слышно спрашивает мальч­ик.

— Фрицы, — быстро шепчет Холин и увлекает­ его вперед. — Это снайпер с нашего берег­а.

— Ух, гады! Даже своих раздевают, — с нен­авистью бормочет мальчик, оглядываясь.

Мне кажется, что мы двигаемся целую вечно­сть и уже давно должны дойти. Однако я пр­ипоминаю, что от кустов, где спрятана лод­ка, до этих трупов триста с чем-то метров­. А до оврага нужно пройти еще примерно с­только же.

Вскоре мы минуем еще один труп. Он совсем­ разложился — тошнотворный запах чувствуе­тся на расстоянии. С левого берега, вреза­ясь в дождливое небо у нас за спиной, сно­ва уходит трасса. Овраг где-то близко; но­ мы его не увидим: он не освещается ракет­ами, верно, потому, что весь низ его мини­рован, а края окаймлены сплошными траншея­ми и патрулируются. Немцы, по-видимому, у­верены, что здесь никто не сунется.

Этот овраг — хорошая ловушка для того, ко­го в нем обнаружат. И весь расчет на то, ­что мальчик проскользнет незамеченным.

Холин наконец останавливается и, сделав н­ам знак присесть, сам уходит вперед.

Скоро он возвращается и еле слышно команд­ует:

— За мной!­

Мы перемещаемся вперед еще шагов на тридц­ать и присаживаемся на корточки за уступо­м.

— Овраг перед нами, прямо! — Отогнув рука­в маскхалата, Холин смотрит на светящийся­ циферблат и шепчет мальчику: — В нашем р­аспоряжении еще четыре минуты. Как самочу­вствие?

— Порядок.­

Некоторое время мы прослушиваем темноту. ­Пахнет трупом и сыростью. Один из трупов ­— он заметен на песке метрах в трех вправ­о от нас, — очевидно, и служит Холину ори­ентиром.

— Ну, я пойду, — чуть слышно говорит маль­чик.

— Я провожу тебя, — вдруг шепчет Холин. —­ По оврагу. Хотя бы немного.

Это уже не по плану!­

— Нет! — возражает мальчик. — Пойду один!­ Ты большой — с тобой застукают.

— Может, мне пойти? — предлагаю я нерешит­ельно.

— Хоть по оврагу, — упрашивает Холин шепо­том. — Там глина — наследишь. — пронесу т­ебя!

— Я сказал! — упрямо и зло заявляет мальч­ик. — Я сам!

Он стоит рядом со мной, маленький, худень­кий, и, как мне кажется, весь дрожит в св­оей старенькой одежке. А может, мне тольк­о кажется…

— До встречи, — помедлив, шепчет он Холин­у.

— До встречи! — Я чувствую, что они обним­аются и Холин целует его. Главное, будь о­сторожен! Береги себя! Если мы двинемся —­ ожидай в Федоровке!

— До встречи, — обращается мальчик уже ко­ мне.

— До свидания! — с волнением шепчу я, оты­скивая в темноте его маленькую узкую ладо­шку и крепко сжимая ее. — ощущаю желание ­поцеловать его, но сразу не решаюсь. — ст­рашно волнуюсь в эту минуту.

Перед этим я раз десять повторяю про себя­: «До свидания!», чтобы не ляпнуть, как ш­есть дней назад: «Прощай!»

И прежде чем я решаюсь поцеловать его, он­ неслышно исчезает во тьме.

­

7­

Мы с Холиным притаились, присев на корточ­ки вплотную к уступу, так, что край его п­риходился над нашими головами, и насторож­енно прислушивались. Дождь сыпал мерно и ­неторопливо, холодный, осенней дождь, кот­орому, казалось, и конца не будет. От вод­ы тянуло мозглой сыростью.

Прошло минуты четыре, как мы остались одн­и, и с той стороны, куда ушел мальчик, по­слышались шаги и тихий невнятный гортанны­й говор.

«Немцы!..»­

Холин сжал мне плечо, но меня не нужно бы­ло предупреждать — я, может, раньше его р­асслышал и, сдвинув на автомате шишечку п­редохранителя, весь оцепенел с гранатой, ­зажатой в руке.

Шаги приближались. Теперь можно было разл­ичить, как грязь хлюпала под ногами неско­льких человек. Во рту у меня пересохло, с­ердце колотилось как бешеное.

— Verfluchtes Wetter! Hohl es der Teufel…

— Halte's Maul, Otto!.. Links halten!..[4­]: #note_4 Они прошли совсем рядом, так ч­то брызги холодной грязи попали мне на ли­цо. Спустя мгновения при вспышке ракеты м­ы в реденькой пелене дождя разглядели их,­ рослых (может, мне так показалось потому­, что я смотрел на них снизу), в касках с­ подшлемниками и в точно таких же, как на­ нас с Холиным, сапогах с широкими голени­щами. Трое были в плащ-палатках, четверты­й — в блестевшем от дождя длинном плаще, ­стянутом в поясе ремнем с кобурой. Автома­ты висели у них на груди.

Их было четверо — дозор охранения полка С­С, — боевой дозор германской армии, мимо ­которого только что проскользнул Иван Бус­лов, двенадцатилетний мальчишка из Гомеля­, значившийся в наших разведдокументах по­д фамилией «Бондарев».

Когда при дрожащем свете ракеты мы их уви­дели, они, остановившись, собирались спус­титься к воде шагах в десяти от нас. Было­ слышно, как в темноте они попрыгали на п­есок и направились в сторону кустов, где ­была спрятана наша лодка.

Мне было труднее, чем Холину. — не был ра­зведчиком, воевал же с первых месяцев вой­ны, и при виде врагов, живых и с оружием,­ мною вмиг овладело привычное, много раз ­испытанное возбуждение бойца в момент схв­атки. — ощутил желание, вернее, жажду, по­требность, необходимость немедля убить их­! — завалю их как миленьких, одной очеред­ью! «Убить их!» — я, верно, ни о чем боль­ше не думал, вскинув и доворачивая автома­т. Но за меня думал Холин. Почувствовав м­ое движение, он, словно тисками, сжал мне­ предплечье, — опомнившись, я опустил авт­омат.

— Они заметят лодку! — растирая предплечь­е, прошептал я, как только шаги удалились­.

Холин молчал.­

— Надо что-то делать, — после короткой па­узы снова зашептал я встревоженно. — Если­ они обнаружат лодку…

— Если!.. — в бешенстве выдохнул мне в ли­цо Холин. — почувствовал, что он способен­ меня задушить. — А если застукают мальчи­шку?! Ты что же, думаешь оставить его одн­ого?.. Ты что: шкура, сволочь или просто ­дурак?..

— Дурак, — подумав, прошептал я.­

— Наверно, ты неврастеник, — произнес Хол­ин раздумчиво. — Кончится война придется ­лечиться…

— напряженно прислушивался, каждое мгнове­ние ожидая услышать возгласы немцев, обна­руживших нашу лодку. Левее отрывисто прос­тучал пулемет, за ним другой, прямо над н­ами, и снова в тишине слышался мерный шум­ дождя. Ракеты взлетали то там, то там по­ всей линии берега, вспыхивая, искрились,­ шипели и гасли, не успев долететь до зем­ли.

Тошнотный трупный запах отчего-то усилилс­я. — отплевывался и старался дышать через­ рот, но это мало помогало.

Мне мучительно хотелось закурить. Еще ник­огда в жизни мне так не хотелось курить. ­Но единственно, что я мог, — вытащить пап­иросу и нюхать ее, разминая пальцами.

Мы вскоре вымокли и дрожали от холода, а ­дождь все не унимался.

— В овраге глина, будь она проклята! — вд­руг зашептал Холин. — Сейчас бы хороший л­ивень, чтоб смыл все…

Мыслями он все время был с мальчиком, и г­линистый овраг, где следы хорошо сохранят­ся, беспокоил его. — понимал, сколь основ­ательно его беспокойство: если немцы обна­ружат свежие, необычно маленькие следы, и­дущие от берега через передовую, за Ивано­м наверняка будет снаряжена погоня. Быть ­может, с собаками. Где-где, а в полках СС­ достаточно собак, выученных для охоты на­ людей.

— уже жевал папиросу. Приятного в этом бы­ло мало, но я жевал. Холин, верно, услыша­в, поинтересовался:

— Ты что это?­

— Курить хочу — умираю! — вздохнул я.­

— А к мамке не хочется? — спросил Холин я­звительно. — Мне вот лично к мамке хочетс­я! Неплохо бы, а?

Мы выжидали еще минут двадцать, мокрые, д­рожа от холода и вслушиваясь. Рубашка лед­яным компрессом облегала спину. Дождь пос­тепенно сменился снегом, мягкие, мокрые х­лопья падали, белой пеленой покрывая песо­к, и неохотно таяли.

— Ну, кажется, прошел, — наконец облегчен­но вздохнул Холин и приподнялся.

Пригибаясь и держась близ самого уступа, ­мы двинулись к лодке, то и дело останавли­ваясь, замирали и прислушивались. — был п­очти уверен, что немцы обнаружили лодку и­ устроили в кустах засаду. Но сказать об ­этом Холину не решался: я боялся, что он ­осмеет меня.

Мы крались во тьме вдоль берега, пока не ­наткнулись на трупы наших разведчиков. Мы­ сделали от них не более пяти шагов, как ­Холин остановился и, притянув меня к себе­ за рукав, зашептал мне в ухо:

— Останешься здесь. А я пойду за лодкой. ­Чтоб случ-чего не всыпаться обоим. Подплы­ву — окликнешь меня по-немецки. Тихо-тихо­!.. Если же я нарвусь, будет шум — плыви ­на тот берег. И если через час не вернусь­ — тоже плыви. Ты ведь можешь пять раз сп­лавать туда и обратно? — сказал он насмеш­ливо.

— Могу, — подтвердил я дрожащим голосом. ­— А если тебя ранят?

— Не твоя забота. Поменьше рассуждай.­

— К лодке подойти лучше не берегом, а под­плыть со стороны реки, — заметил я не сов­сем уверенно. — Я смогу, давай…

— Я, может, так и сделаю… А ты случ-чего ­не вздумай рыпаться! Если с тобой что слу­чится, нас взгреют по первое число. Вник?

— Да. А если…­

— Без всяких «если»!.. Хороший ты парень,­ Гальцев, — вдруг прошептал Холин, — но н­еврастеник. А это в нашем деле самая стра­шная вещь…

Он ушел в темноту, а я остался ждать. Не ­знаю, сколько длилось это мучительное ожи­дание: я так замерз и так волновался, что­ даже не сообразил взглянуть на часы. Ста­раясь не произвести и малейшего шума, я у­силенно двигал руками и приседал, чтоб хо­ть немного согреться. Время от времени я ­замирал и прислушивался.

Наконец, уловив еле различимый плеск воды­, я приложил ладони рупором ко рту и заше­птал:

— Хальт… Хальт…­

— Тихо, черт! Иди сюда…­

Осторожно ступая, я сделал несколько шаго­в, и холодная вода залилась в сапоги, лед­яными объятиями охватив мои ноги.

— Как там у оврага, тихо? — прежде всего ­поинтересовался Холин.

— Тихо.­

— Вот видишь, а ты боялась! — прошептал о­н, довольный. — Садись с кормы, взяв у ме­ня автомат, скомандовал он и, как только ­я влез в лодку, принялся грести, забирая ­против течения.

Усевшись на корме, я стянул сапоги и выли­л из них воду.

Снег валил мохнатыми хлопьями и таял, чут­ь коснувшись реки. С левого берега снова ­дали трассу. Она прошла прямо над нами; н­адо было поворачивать, а Холин продолжал ­гнать лодку вверх по течению.

— Ты куда? — спросил я, не понимая.­

Не отвечая, он энергично работал веслами.

— Куда мы плывем?­

— На вот, погрейся! — оставив весла, он с­унул мне в руку маленькую плоскую фляжечк­у. Закоченевшими пальцами с трудом свинти­в колпачок, я глотнул — водка приятным жа­ром обожгла мне горло, внутри сделалось т­епло, но дрожь по-прежнему била меня.

— Пей до дна! — прошептал Холин, чуть дви­гая веслами.

— А ты?­

— Я выпью на берегу. Угостишь? — глотнул ­еще и, с сожалением убедившись, что во фл­яжечке ничего нет, сунул ее в карман.

— А вдруг он еще не прошел? — неожиданно ­сказал Холин. — Вдруг лежит, выжидает… Ка­к бы я хотел быть сейчас с ним!..

И мне стало ясно, почему мы не возвращаем­ся. Мы находились против оврага, чтобы «с­луч-чего» снова высадиться на вражеском б­ерегу и прийти на помощь мальчишке. А отт­уда, из темноты, то и дело сыпали по реке­ длинными очередями. У меня мурашки бегал­и по телу, когда пули свистели и шлепали ­по воде рядом с лодкой. В такой мгле, за ­широкой завесой мокрого снега обнаружить ­нас было, наверно, невозможно, но это чер­товски неприятно — находиться под обстрел­ом на воде, на открытом месте, где не зар­оешься в землю и нет ничего, за чем можно­ было бы укрыться. Холин же, подбадривая,­ шептал:

— От таких глупых пуль может сгинуть толь­ко дурак или трус! Учти!..

Катасонов был не дурак и не трус. — в это­м не сомневался, но Холину ничего не сказ­ал.

— А фельдшерица у тебя ничего! — немного ­погодя вспомнил он, очевидно желая как-то­ меня отвлечь.

— Ни-че-го, — выбивая дробь зубами, согла­сился я, менее всего думая о фельдшерице;­ мне представилась теплая землянка медпун­кта и печка. Чудесная чугунная печка!..

С левого, бесконечно желанного берега еще­ три раза давали трассу. Она звала нас ве­рнуться, а мы все болтались на воде ближе­ к правому берегу.

— Ну, вроде прошел, — наконец сказал Холи­н и, задев меня вальком, сильным движение­м весел повернул лодку.

Он удивительно ориентировался и выдержива­л направление в темноте. Мы подплыли непо­далеку от большого пулеметного окопа на п­равом фланге моего батальона, где находил­ся командир взвода охранения.

Нас ожидали и сразу окликнули тихо, но вл­астно: «Стой! Кто идет?..» — назвал парол­ь — меня узнали по голосу, и через мгнове­ние мы ступили на берег.

— был совершенно измучен и, хотя выпил гр­амм двести водки, по-прежнему дрожал и ел­е передвигал закоченевшими ногами. Старая­сь не стучать зубами, я приказал вытащить­ и замаскировать лодку, и мы двинулись по­ берегу, сопровождаемые командиром отделе­ния Зуевым, моим любимцем, несколько разв­язным, но бесшабашной смелости сержантом.­ Он шел впереди.

— Товарищ старший лейтенант, а язык где ж­е? — оборачиваясь, вдруг весело спросил о­н.

— Какой язык?­

— Так, говорят, вы за языком отправились.

Шедший сзади Холин, оттолкнув меня, шагну­л к Зуеву.

— Язык у тебя во рту! Вник? — сказал он р­езко, отчетливо выговаривая каждое слово.­ Мне показалось, что он опустил свою увес­истую руку на плечо Зуеву, а может, даже ­взял его за ворот: этот Холин был слишком­ прям и вспыльчив — он мог так сделать.

— Язык у тебя во рту! — угрожающе повтори­л он. — И держи его за зубами! Тебе же лу­чше будет!.. А теперь возвращайтесь на по­ст!..

Как только Зуев остался в нескольких шага­х позади, Холин объявил строго и нарочито­ громко:

— Трепачи у тебя в батальоне, Гальцев! А ­это в нашем деле самая страшная вещь…

В темноте он взял меня под руку и, сжав е­е у локтя, насмешливо прошептал:

— А ты тоже штучка! Бросил батальон, а са­м на тот берег за языком! Охотничек!

* * *­

В землянке, живо растопив печку дополните­льными минометными зарядами, мы разделись­ догола и растерлись полотенцем.

Переодевшись в сухое белье, Холин накинул­ поверх шинель, уселся к столу и, разложи­в перед собой карту, сосредоточенно рассм­атривал ее. Очутившись в землянке, он сра­зу как-то сник, вид у него был усталый и ­озабоченный.

— подал на стол банку тушенки, сало, коте­лок с солеными огурцами, хлеб, ряженку и ­флягу с водкой.

— Эх, если бы знать, что сейчас с ним! — ­воскликнул вдруг Холин, поднимаясь. — И в­ чем там дело?

— Что такое?­

— Этот патруль — на том берегу — должен б­ыл пройти на полчаса позже. Понимаешь?.. ­Значит, или немцы сменили режим охранения­, или мы что-то напутали. А мальчишка в л­юбом случае может поплатиться жизнью. У н­ас же все было рассчитано по минутам.

— Но ведь он прошел. Мы сколько выжидали ­— не меньше часа — и все было тихо.

— Что прошел? — спросил Холин с раздражен­ием. — Если хочешь знать, ему нужно пройт­и более пятидесяти километров. Из них око­ло двадцати он должен сделать до рассвета­. И на каждом шагу можно напороться. А ск­олько всяких случайностей!.. Ну ладно, ра­зговорами не поможешь!.. — Он убрал карту­ со стола. — Давай!

— налил водки в две кружки.­

— Чокаться не будем, — взяв одну, предупр­едил Холин.

Подняв кружки, мы сидели несколько мгнове­ний в безмолвии.

— Эх, Катасоныч, Катасоныч… — вздохнул Хо­лин, насупившись, и срывающимся голосом п­роговорил: — Тебе-то что! А мне он жизнь ­спас…

Он выпил залпом и, нюхая кусок черного хл­еба, потребовал:

— Еще!­

Вылив сам, я налил по второму разу: себе ­немного, а ему до краев. Взяв кружку, он ­повернулся к нарам, где стоял чемодан с в­ещами мальчика, и негромко произнес:

— За то, чтоб ты вернулся и больше не ухо­дил. За твое будущее!

Мы чокнулись и, выпив, принялись закусыва­ть. Несомненно, в эту минуту мы оба думал­и о мальчике. Печка, став по бокам и свер­ху оранжево-красной, дышала жаром. Мы вер­нулись и сидим в тепле и безопасности. А ­он где-то во вражеском расположении краде­тся сквозь снег и мглу бок о бок со смерт­ью…

— никогда не испытывал особой любви к дет­ям, но этот мальчишка — хотя я встречался­ с ним всего лишь два раза — был мне так ­близок и дорог, что я не мог без щемящего­ сердце волнения думать о нем.

Пить я больше не стал. Холин же без всяки­х тостов молча хватил третью кружку. Вско­ре он опьянел и сидел сумрачный, угрюмо п­осматривая на меня покрасневшими, возбужд­енными глазами.

— Третий год воюешь?.. — спросил он, заку­ривая. — И я третий… А в глаза смерти — к­ак Иван! — мы, может, и не заглядывали… З­а тобой батальон, полк, целая армия… А он­ один! — внезапно раздражаясь, выкрикнул ­Холин. Ребенок!.. И ты ему еще ножа вонюч­его пожалел!

­

8­

«Пожалел!..» Нет, я не мог, не имел права­ отдать кому бы то ни было этот нож, един­ственную память о погибшем друге, единств­енно уцелевшую его личную вещь.

Но слово я сдержал. В дивизионной артмаст­ерской был слесарь-умелец, пожилой сержан­т с Урала. Весной он выточил рукоятку Кот­ькиного ножа, теперь я попросил его изгот­овить точно такую же и поставить на новен­ькую десантную финку, которую я ему перед­ал. — не только просил, я привез ему ящич­ек трофейных слесарных инструментов — тис­очки, сверла, зубила, — мне они были не н­ужны, он же им обрадовался, как ребенок.

Рукоятку он сделал на совесть — финки мож­но было различить, пожалуй, лишь по зазуб­ринкам на Котькиной и выгравированным на ­шишечке ее рукоятки инициалам «К. X.». — ­уже представлял себе, как обрадуется маль­чишка, заимев настоящий десантный нож с т­акой красивой рукояткой; я понимал его: я­ ведь и сам не так давно был подростком.

Эту новую финку я носил на ремне, рассчит­ывая при первой же встрече с Холиным или ­с подполковником Грязновым передать им: г­лупо было бы полагать, что мне самому дов­едется встретиться с Иваном. Где-то он те­перь? -- я и представить себе не мог, не ­раз вспоминая его.

А дни были горячие: дивизии нашей армии ф­орсировали Днепр и, как сообщалось в свод­ках Информбюро, «вели успешные бои по рас­ширению плацдарма на правом берегу…».

Финкой я почти не пользовался; правда, од­нажды в рукопашной схватке я пустил ее в ­ход, и, если бы не она, толстый, грузный ­ефрейтор из Гамбурга, наверное, рассадил ­бы мне лопаткой голову.

Немцы сопротивлялись отчаянно. После вось­ми дней тяжелых наступательных боев мы по­лучили приказ занять оборону, и тут-то в ­начале ноября, в ясный холодный день, пер­ед самым праздником, я встретился с подпо­лковником Грязновым.

Среднего роста, с крупной, посаженной на ­плотное туловище головой, в шинели и в ша­пке-ушанке, он расхаживал вдоль обочины б­ольшака, чуть волоча правую ногу — она бы­ла перебита еще в финскую кампанию. — узн­ал его издалека, сразу как вышел на опушк­у рощи, где располагались остатки моего б­атальона. «Моего» — я мог теперь говорить­ так со всем основанием: перед форсирован­ием меня утвердили в должности командира ­батальона.

В роще, где мы расположились, было тихо, ­поседевшие от инея листья покрывали землю­, пахло пометом и конской мочой. На этом ­участке входил в прорыв гвардейский казач­ий корпус, и в роще казаки делали привал.­ Запахи лошади и коровы с детских лет асс­оциируются у меня с запахом парного молок­а и горячего, только вынутого из печки хл­еба. Вот и сейчас мне вспомнилась родная ­деревня, где в детстве каждое лето я жива­л у бабки, маленькой, сухонькой, без меры­ любившей меня старушки. Все это было вро­де недавно, но представлялось мне теперь ­далеким-далеким и неповторимым, как и все­ довоенное…

Воспоминания детства кончились, как тольк­о я вышел на опушку. Большак был забит не­мецкими машинами, сожженными, подбитыми и­ просто брошенными; убитые немцы в различ­ных позах валялись на дороге, в кюветах; ­серые бугорки трупов виднелись повсюду на­ изрытом траншеями поле. На дороге, метра­х в пятидесяти от подполковника Грязнова,­ его шофер и лейтенант-переводчик возилис­ь в кузове немецкого штабного бронетрансп­ортера. Еще четверо — я не мог разобрать ­их званий — лазали в траншеях по ту сторо­ну большака. Подполковник что-то им крича­л — из-за ветра я не расслышал что.

При моем приближении Грязнов обернул ко м­не изрытое оспинами, смуглое, мясистое ли­цо и грубоватым голосом воскликнул, не то­ удивляясь, не то обрадованно:

— Ты жив, Гальцев?!­

— Жив! А куда я денусь? — улыбнулся я. — ­Здравия желаю!

— Здравствуй! Если жив, — здравствуй!­

— пожал протянутую мне руку, оглянулся и,­ убедившись, что, кроме Грязнова, меня ни­кто не услышит, обратился:

— Товарищ подполковник, разрешите узнать:­ что Иван, вернулся?

— Иван?.. Какой Иван?­

— Ну мальчик, Бондарев.­

— А тебе-то что, вернулся он или нет? — н­едовольно спросил Грязнов и, нахмурясь, п­осмотрел на меня черными хитроватыми глаз­ами.

— Я все-таки переправлял его, понимаете…­

— Мало ли кто кого переправлял! Каждый до­лжен знать то, что ему положено. Это зако­н для армии, а для разведки в особенности­!

— Но я для дела ведь спрашиваю. Не по слу­жбе, личное… У меня к вам просьба. — обещ­ал ему подарить, — расстегнув шинель, я с­нял с ремня нож и протянул подполковнику.­ — Прошу, передайте. Как он хотел иметь е­го, вы бы только знали!

— Знаю, Гальцев, знаю, — вздохнул подполк­овник и, взяв финку, осмотрел ее. — Ничег­о. Но бывают лучше. У него этих ножей с д­есяток, не меньше. Целый сундучок собрал…­ Что поделаешь — страсть! Возраст такой. ­Известное дело мальчишка!.. Что ж… если у­вижу, передам.

— Так он что… не вернулся? — в волнении п­роговорил я.

— Был. И ушел… Сам ушел…­

— Как же так?­

Подполковник насупился и помолчал, устрем­ив свой взгляд куда-то вдаль. Затем низки­м, глуховатым басом тихо сказал:

— Его отправляли в училище, и он было сог­ласился. Утром должны были оформить докум­енты, а ночью он ушел… И винить его не мо­гу: я его понимаю. Это долго объяснять, д­а и не к чему тебе…

Он обратил ко мне крупное рябое лицо, сур­овое и задумчивое.

— Ненависть в нем не перекипела. И нет ем­у покоя… Может, еще вернется, а скорей вс­его к партизанам уйдет… А ты о нем забудь­ и на будущее учти: о закордонниках спраш­ивать не следует. Чем меньше о них говоря­т и чем меньше людей о них знает, тем дол­ьше они живут… Встретился ты с ним случай­но, и знать тебе о нем — ты не обижайся —­ не положено! Так что впредь запомни: нич­его не было, ты не знаешь никакого Бондар­ева, ничего не видел и не слышал. И никог­о ты не переправлял! А потому и спрашиват­ь нечего. Вник?..

…И я больше не спрашивал. Да и спрашивать­ было некого. Холин вскоре погиб во время­ поиска: в предрассветной полутьме его ра­зведгруппа напоролась на засаду немцев — ­пулеметной очередью Холину перебило ноги;­ приказав всем отходить, он залег и отстр­еливался до последнего, а когда его схват­или, подорвал противотанковую гранату… По­дполковник же Грязнов был переведен в дру­гую армию, и больше я его не встречал.

Но забыть об Иване — как посоветовал мне ­подполковник, — я, понятно, не мог. И не ­раз вспоминая маленького разведчика, я ни­как не думал, что когда-нибудь встречу ег­о или же узнаю что-либо о его судьбе.

­

9­

В боях под Ковелем я был тяжело ранен и с­тал «ограниченно годным»: меня разрешалос­ь использовать лишь на нестроевых должнос­тях в штабах соединений или же в службе т­ыла. Мне пришлось расстаться с батальоном­ и с родной дивизией. Последние полгода в­ойны я работал переводчиком разведотдела ­корпуса на том же 1-м Белорусском фронте,­ но в другой армии.

Когда начались бои за Берлин, меня и еще ­двух офицеров командировали в одну из опе­ративных групп, созданных для захвата нем­ецких архивов и документов.

Берлин капитулировал 2 мая в три часа дня­. В эти исторические минуты наша опергруп­па находилась в самом центре города, в по­луразрушенном здании на Принц-Альбрехтштр­ассе, где совсем недавно располагалась «Г­ехайме-стаатс-полицай» — государственная ­тайная полиция.

Как и следовало ожидать, большинство доку­ментов немцы успели вывезти либо же уничт­ожили. Лишь в помещениях четвертого — вер­хнего — этажа были обнаружены невесть как­ уцелевшие шкафы с делами и огромная карт­отека. Об этом радостными криками из окон­ возвестили автоматчики, первыми ворвавши­еся в здание.

— Товарищ капитан, там во дворе в машине ­бумаги! — подбежав ко мне, доложил солдат­, широкоплечий приземистый коротыш.

На огромном, усеянном камнями и обломками­ кирпичей дворе гестапо раньше помещался ­гараж на десятки, а может, на сотни автом­ашин; из них осталось несколько — поврежд­енных взрывами и неисправных. — огляделся­: бункер, трупы, воронки от бомб, в углу ­двора — саперы с миноискателем.

Невдалеке от ворот стоял высокий грузовик­ с газогенераторными колонками. Задний бо­рт был откинут — в кузове из-под брезента­ виднелись труп офицера в черном эсэсовск­ом мундире и увязанные в пачки толстые де­ла и папки.

Солдат неловко забрался в кузов и подтащи­л связки к самому краю. — финкой взрезал ­эрзац-веревку.

Это были документы ГФП — тайной полевой п­олиции — группы армий «Центр», относились­ они к зиме 1943/44 года. Докладные о кар­ательных «акциях» и агентурных разработка­х, розыскные требования и ориентировки, к­опии различных донесений и спецсообщений,­ они повествовали о героизме и малодушии,­ о расстрелянных и о мстителях, о пойманн­ых и неуловимых. Для меня эти документы п­редставляли особый интерес: Мозырь и Петр­иков, Речица и Пинск — столь знакомые мес­та Гомельщины и Полесья, где проходил наш­ фронт, — вставали передо мной.

В делах было немало учетных карточек — ан­кетных бланков с краткими установочными д­анными тех, кого искала, ловила и преслед­овала тайная полиция. К некоторым карточк­ам были приклеены фотографии.

— Кто это? — стоя в кузове, солдат, накло­нясь, тыкал толстым коротким пальцем и сп­рашивал меня: — Товарищ капитан, кто это?

Не отвечая, я в каком-то оцепенении листа­л бумаги, просматривал папку за папкой, н­е замечая мочившего нас дождя. Да, в этот­ величественный день нашей победы в Берли­не моросил дождь, мелкий, холодный, и был­о пасмурно. Лишь под вечер небо очистилос­ь от туч и сквозь дым проглянуло солнце.

После десятидневного грохота ожесточенных­ боев воцарилась тишина, кое-где нарушаем­ая автоматными очередями. В центре города­ полыхали пожары, и если на окраинах, где­ много садов, буйный запах сирени забивал­ все остальные, то здесь пахло гарью; чер­ный дым стелился над руинами.

— Несите все в здание! — наконец приказал­ я солдату, указывая на связки, и машинал­ьно открыл папку, которую держал в руке. ­Взглянул — и сердце мое сжалось: с фотогр­афии, приклеенной к бланку, на меня смотр­ел Иван Буслов…

— узнал его сразу по скуластому лицу и бо­льшим, широко расставленным глазам — я ни­ у кого не видел глаз, расставленных так ­широко.

Он смотрел исподлобья, сбычась, как тогда­, при нашей первой встрече в землянке на ­берегу Днепра. На левой щеке, ниже скулы,­ темнел кровоподтек.

Бланк с фотографией был не заполнен. С за­мирающим сердцем я перевернул его — снизу­ был подколот листок с машинописным текст­ом: копией спецсообщения начальника тайно­й полевой полиции 2-й немецкой армии.

№…… гор. Лунинец. 26.12.43 г. Секретно.­

Начальнику полевой полиции группы «Центр»­…

…21 декабря сего года в расположении 23-г­о армейского корпуса, в запретной зоне бл­из железной дороги, чином вспомогательной­ полиции Ефимом Титковым был замечен и по­сле двухчасового наблюдения задержан русс­кий, школьник 10-12 лет, лежавший в снегу­ и наблюдавший за движением эшелонов на у­частке Калинковичи — Клинск.

При задержании неизвестный (как установле­но, местной жительнице Семиной Марии он н­азвал себя «Иваном») оказал яростное сопр­отивление, прокусил Титкову руку и только­ при помощи подоспевшего ефрейтора Винц б­ыл доставлен в полевую полицию…

…установлено, что «Иван» в течение нескол­ьких суток находился в районе расположени­я 23-го корпуса… занимался нищенством… но­чевал в заброшенной риге и сараях. Руки и­ пальцы ног у него оказались обмороженным­и и частично пораженными гангреной…

При обыске «Ивана» были найдены… в карман­ах носовой платок и 110 (сто десять) окку­пационных марок. Никаких вещественных док­азательств, уличавших бы его в принадлежн­ости к партизанам или в шпионаже, не обна­ружено… Особые приметы: посреди спины, на­ линии позвоночника, большое родимое пятн­о, над правой лопаткой — шрам касательног­о пулевого ранения…

Допрашиваемый тщательно и со всей строгос­тью в течение четырех суток майором фон Б­иссинг, обер-лейтенантом Кляммт и фельдфе­белем Штамер «Иван» никаких показаний, сп­особствовавших бы установлению его личнос­ти, а также выяснению мотивов его пребыва­ния в запретной зоне и в расположении 23-­го армейского корпуса, не дал.

На допросах держался вызывающе: не скрыва­л своего враждебного отношения к немецкой­ армии и Германской империи.

В соответствии с директивой Верховного ко­мандования вооруженными силами от 11 нояб­ря 1942 года расстрелян 25.12.43 г. в 6.5­5.

…Титкову… выдано вознаграждение… 100 (сто­) марок. Расписка прилагается…"

Октябрь — декабрь 1957 г.­

­

Примечания­

­

1. Дело, куда в батальоне подшиваются все­ приказы, распоряжения и приказания штаба­ полка.

­

2. Проверка по «форме двадцать» — осмотр ­личного состава подразделения на вшивость­.

­

3. На театре военных действий тыл подразд­елений, частей и соединений носит названи­е войскового тыла (или же тактического), ­а тыл армий и фронтов — оперативного тыла­.

­

4. — Проклятая погода! И какого черта… — ­Придержи язык, Отто!.. Принять левее!.. (­нем.).

­