Сигнал выжить

Большой, пустой обшарпанный бассейн, отражающий от холодных кафельных стен каждый, даже самый тихий шаг. Сяо Чжань аккуратно ступает босыми ногами по холодной колючей плитке, противно врезающейся в кожу ступней, и не понимает, как он здесь оказался. Вокруг стоят другие игроки, делясь на две команды и занимая исходную позицию. Их осталось всего двадцать, по десять человек в каждой команде. Никто из них не знает, какой будет эта игра, и чем она закончится, но в голове каждого отчаянной птицей бьётся только одна мысль: выжить. Любой ценой.

Чжань засучивает рукава олимпийки и встаёт к своей команде. Рядом стоит напряжённая Лин, сжимающая руки в кулаки и готовящаяся прыгнуть в неизвестность предстоящей игры. Чэнг и Цин сегодня оказались в команде соперников. Чжань неосознанно прижимает ладонь к своему животу и обещает себе, что, если в этой игре придётся перегрызть глотки кому-нибудь из их компании, даже поддерживающему его Чэнгу, он это сделает. Потому что в этом раунде слишком высокие ставки, и Сяо Чжаню есть, что терять.

Им не объявляют правил и не объясняют ничего, просто дают сигнал к старту, пронзительной сиреной разлетающийся по пустому помещению бассейна, а из чёрных дыр встроенных в каркас ржавых труб начинают бежать потоки воды, затапливая кривую кафельную плитку дна бассейна. Чжань крепче прижимает руку к животу, где, как ему кажется, уже чувствуется тепло новой жизни. Он не может сегодня проиграть.

Лин за спиной срывается с места, режа ступни об осколки плитки, отчего в воде начинают расплываться кровавые разводы. В два прыжка она налетает на бегущего в её сторону мужчину, напрыгивая на него и вцепляясь руками в шею в попытке оторвать её от тела. Чжань тоже срывается с места, чувствуя, как подушечку большого пальца разрезает острый край плитки. Перед глазами встаёт фигура стремительно приближающегося крепкого игрока со звериным взглядом и кривой ухмылкой.

Сяо Чжань видит его горящие огнём глаза, уворачивается от пытающейся зацепить его руки и бьёт куда-то в район солнечного сплетения, вырывая из чужой груди болезненный стон. Мужчина, пошатнувшись, отступает назад, и тогда Чжань бьёт снова по всем болезненным точкам, до которых может достать, заставляя мужчину на нетвёрдых ногах осесть на пол с тихим болезненным рычанием. Он бьёт в последний раз, отшатываясь от согнувшегося перед ним пополам мужчины, и отнимает от живота окрашенную кровью ладонь. Разжимая пальцы, Чжань удивлённо смотрит на торчащий из живота большой кривой осколок и чувствует, как вместе со стекающей по стеклу кровью уходит и жизнь. Нет, не его. Маленькая, совсем ещё не развитая, невинная жизнь, которой так и не суждено было появиться на этот свет.

Он обхватывает дрожащими пальцами острые края осколка, позволяя холодному стеклу впиться тысячью игл в кожу, и тянет его, ещё больше бороздя края раны и тревожа разорванную кровоточащую плоть. Если сегодня ему было суждено потерять в себе жизнь, то пусть тогда уходит и его собственная. Чжань смыкает воспалённые веки, прокручивая сильнее в животе осколок, и чувствует, как остриё глубже пронзает внутренние органы, проваливаясь в темноту.

Чжань открывает глаза, щиплющие от стоящих в них застывших слёз, тяжело дыша, и упирается плывущим взглядом в светлую стену перед собой и красный огонёк-индикатор выключенного телевизора. Это был первый раз, когда ему приснилась Арена. Когда вообще приснилось хоть что-то. За все те пару дней, что он был в больнице, его не навещали сны, даже кошмары. Глубокая поглощающая темнота — это всё, что он видел. Если на Арене он боялся увидеть умиротворённые и показывающие что-то из его счастливой жизни сны, и поверить в то, что всё происходящее было лишь затянувшимся кошмаром, то сейчас он боялся вновь вспомнить, каково это — просыпаться в безликом общем зале в окружении таких же безликих людей и ожидать часа неминуемой игры. Каждый день ставить ставку на жизнь и гадать, зайдёт ли она. Своя или чужая — неважно — там, на Арене, все они были лишь ставками.

Чжань делает глубокий вдох, развеивая остатки сна, и чувствует, как лоб холодит мелкая испарина. Он до сих пор боится закрыть глаза и понять, что все события последних двух дней — лишь плод его окончательно поехавшего сознания, а сам он всё ещё там, на жёсткой казарменной койке в общем зале Арены. Если все события последних дней — лишь сон, то он явно затянулся. Чем дольше он находится здесь, в уютной и безопасной палате, вновь живя в своей уже почти стёршейся из памяти реальности, тем невыносимее ему будет снова просыпаться в холодном и безликом зале, по-прежнему одному и не имеющему ничего, кроме оставшихся блёклых воспоминаний о своей утраченной счастливой жизни. Если это сон, и ему придётся проснуться — он точно сойдёт с ума.

Взгляд неохотно проясняется, сбрасывая сонную пелену, фокусируется на палате, зашторенных окнах и заботливо оставленных на столе фруктах в вазочке. Тело охватывает неприятной тянущей ломотой, возвращая в реальный мир, под головой чувствуется мягкая подушка, а на коже отпечатывается обволакивающее и успокаивающее тепло от обнимающих рук. Ван Ибо. Его совершенно невозможный, упрямый и родной Ибо, который наверняка перерыл всё вокруг, чтобы найти и вытащить его. Чжань знает, каким альфа может быть, и боится даже представить, что творилось в его душе всё это время. По щекам всё же скатывается собравшаяся влага, холодя кожу и оставляя после себя жжение в глазах. Бедный, потерянный лев, Чжань не хочет думать, насколько отчаянно он искал его.

Искал и нашёл. Нашёл вопреки всему. Это действительно был не сон. Он здесь, в безопасности и далеко за пределами Арены. Рядом слышится размеренное дыхание Ибо, а сквозь прорези жалюзи проскальзывает тусклый дневной свет. Его жизнь снова принадлежала ему, кто бы как ни пытался отобрать у него это. В один миг потерять всё, а потом так же в один миг снова всё обрести, казалось дикостью. Столько дней он жил в неизвестности, непонимании, ломающей сознание боли и сводящем с ума отчаянии, почти приняв новую реальность, что сейчас, вновь вернувшись в понятный и привычный мир, был растерян не меньше, чем когда оказался на жёсткой койке в общем зале Арены.

Осознавать действительность всё ещё было тяжело, как и разобраться в скопившемся внутри груди комке болезненных ниточек ещё не распознанных эмоций. Радость и облегчение от того, что всё наконец закончилось, и страх от того, что всё это действительно может оказаться всего лишь галлюцинацией сдавшегося сознания или очередным слишком реалистичным сном. Чжаню почти не снились сны на Арене, но зато он не сосчитает все разы, когда, стоило лишь закрыть глаза, переносился в их с Ибо дом, большой, уютный и наполненный смехом. А потом неизменно умирал внутри, возвращаясь в холодную реальность, где имена людей вокруг заменяли вышитые на их одежде цифры.

Чжань шевелится в коконе рук Ибо, смахивая со лба холодную испарину, и пытается размять затёкшее тело, непроизвольно морщась от нежелающей отступать тупой боли. Он отлично помнит свой сон. Каждый, который у него был за последнее время. Тот бассейн, игру и пронизывающий насквозь осколок — он помнит всё. На Арене Чжань запрещал себе погружаться в эти эмоции, концентрируя все истощённые ресурсы организма на том, чтобы выжить, сейчас же, чувствуя обвивающиеся вокруг него сильные руки, барьеры сознания всё больше и больше трещат по швам, поддаваясь блокируемым до этого воспоминаниям. Он осторожно шевелится и чувствует вновь быстро нарастающее щипание в глазах. Сяо Чжань определённо не справляется со всем этим. Его взращенный на Арене эмоциональный и психологический защитный барьер, словно увидев отмашку «можно», покрывается мелкими трещинами, рассыпаясь на глазах. Он ёрзает, стараясь принять сидячее положение, на что тут же реагирует лежащий рядом Ибо, подрываясь с подушки.

— Чжань-гэ? — взволнованно смотрит он, готовый, кажется, ко всему на свете.

— Спи, — шепчет Чжань, накрывая чужую руку своей и скользя по ней пальцами.

Он снова может его касаться, чувствовать тепло и наслаждаться реальностью прикосновения. Это и правда больше не сон и не галлюцинация уставшего держать оборону сознания. Чжань прижимает ладонь плотнее к коже, впитывая в себя чужое тепло, и словно старается убедиться: это всё действительно взаправду.

— Без тебя не буду, — перехватывает его ладонь Ибо, переплетая их пальцы.

— Теперь везде будешь ходить со мной за ручку? — не сдерживает улыбки Чжань.

— Да.

— В туалете тоже будешь держать меня за ручку? — тёплая усмешка.

— Да. Везде, — серьёзный взгляд, полный безграничной преданности и страха снова потерять.

— Знаешь... — ладонь выскальзывает из горячих пальцев, ведёт вверх по предплечью, переходит на плечо и останавливается на шее, где под тонкой кожей отчётливо ощущается трепещущая горячая жилка. — На Арене я ненавидел ночь. Время, когда ты остаёшься наедине со своими мыслями. Я боялся закрыть глаза и увидеть там тебя, потому что тогда бы я точно рассыпался на миллион осколков и не смог бы уже себя склеить. Сейчас я тоже боюсь закрыть глаза. Боюсь вернуться и понять, что ты остался лишь в моей голове.

Чжань замолкает, очерчивая большим пальцем тонкую жилку на шее, и ловит пронзительный тёмный взгляд родных глаз. Это то, о чём можно было рассказать. Не самый большой его страх. О самом большом своём страхе Чжань, пожалуй, не сможет рассказать никогда, потому что тогда Ван Ибо точно снесёт крышу. Чжань не спрашивает об этом, но уверен наверняка, что за время его отсутствия у Ибо не раз срывало тормоза. Чжань знает, каким бывает его муж в такие моменты, и просто надеется, что Лю Хайкуаню удавалось сдерживать его приступы.

— Чжань-гэ, — его ладонь накрывает большая и горячая рука, теснее прижимаясь к трепещущей под кожей жилке. — Ты теперь здесь, со мной, и больше никогда там не окажешься. Я клянусь тебе, что оттуда не выйдет никто из причастных. Ван Хаосюань может прямо сейчас взорвать там всё к чертям, хочешь?

Взгляд Ибо пронзительный и серьёзный, он смотрит внимательно, вглядывается в каждую эмоцию Чжаня и ждёт малейшего знака, чтобы схватить телефон и дать команду к действию. Сяо Чжань знает, что он не шутит. Если Ибо отдаст этот приказ — Арена рассыпится пеплом, как и все, кто там находится. Распорядители игр, солдаты, работники Арены, ничего не подозревающие игроки, его товарищи — все. Слишком опасная игра, чтобы поддаваться ей.

— Он снова отправился туда? — переводит тему в более безопасное русло Чжань.

— Да. Это место безнаказанного насилия. Его любимая забава, — Ибо принимает эту уловку и усмехается, поглаживая ладонь Чжаня у себя на шее.

— Там осталось несколько хороших человек... — он делает паузу, пытаясь сформулировать бьющуюся в голове мысль. — Ты сможешь их вытащить оттуда?

Ибо продолжает прижимать к своей шее чужую руку, словно ему теперь жизненно необходимо касаться его всегда и везде, и бьющийся под ладонью Чжаня пульс начинает звучать медленнее и отчётливее, успокаиваясь.

— Кто они? — голос Ибо спокойный и отстранённый.

Ибо плевать на этих людей, но если они что-то значат для Чжаня, то, конечно, он сделает всё возможное, чтобы они были в порядке.

— Ло Чэнг, Фэн Лин, Хо Цин, Хан Рэн. Я не знаю, кто из них ещё жив, — Чжань грустно выдыхает, выскальзывая из ладони Ибо и перемещая руку ему на плечо.

— Хаосюань сказал, что у тебя там была компания. Это они?

Молчаливый кивок в ответ, говорящий сам за себя. Чжань знает, что его мужа не волнует никто из других игроков, находящихся сейчас на Арене, но он вытащит их, разумеется, вытащит.

— Была ещё семейная пара, но они погибли. Эти люди не раз спасали мне жизнь.

— Хорошо, — кивает Ибо. — Я сделаю всё, что можно.

Чжань смотрит в ставшие снова тёплыми глаза и шепчет тихое: «Спасибо». Он знает, что значат эти слова. «Сделаю всё, что можно», — если Ибо сказал, что сделает всё возможное, значит, так и будет. Потому что это важно для Чжаня, а всё, что имело значение для него, имело значение и для Ибо. Он умиротворённо закрывает глаза и прижимается к горячей груди, слушая успокоившееся сердцебиение. Они ещё долго лежат в обнимку, пока не приходит время процедур, и тогда Чжаня забирают врачи, а Ибо еле уговаривают подождать в палате, потому что тот совсем не шутил, говоря, что теперь будет следовать везде за мужем по пятам. К тому моменту, как Чжань возвращается обратно в палату, его там ждёт не только уже успевший принять душ Ибо, но и Ван Чжочэн и Сюань Лу, которые чуть не сбивают его с ног своими объятиями.

— Только посмотри, как похудел! — всплёскивает руками Лу, осматривая друга. — Ван Ибо, ты должен хорошенько его откармливать! — строго смотрит она, ставя на кухонную стойку пакет с фруктами. — Вот, мы с Чжочэном тут накупили тебе всякого.

— Она накупила, я предлагал притащить тебе пиццу или торт, — вздыхает Чжочэн, плюхаясь на диван. — Неплохая такая у тебя больничная обитель, — обводит он взглядом палату. — Кухня отдельная, душ, плазма, — перечисляет он. — О, это чё, мини-бар?

— Холодильник, — фыркает Ибо, складывая принесённую Ван Хаосюанем сменную одежду в сумку.

— Жаль, я уж думал, тут жить можно, — раздосадованно вздыхает альфа.

— Чжочэн, пакость ты такая, имей совесть! У нас друг неделю в настоящем концлагере был, а тебе лишь бы выпить, — зло смотрит Сюань Лу, отвешивая Чжочэну подзатыльник.

Чжань смотрит на эту потасовку и чувствует, как в очередной раз болезненно сжимается сердце. Он скучал. Как же он, блять, скучал по ним.

— Кстати, как ты себя чувствуешь? — тут же меняется в лице Чжочэн, переводя взгляд на Чжаня.

— Уже лучше, — улыбается он, и это было действительно так. — Как там мой центр, не развалил его ещё по кирпичикам?

— Всё в лучшем виде. Работа идёт, персоналу я сказал, что ты взял небольшой отпуск по личным причинам.

Чжань коротко кивает, немного расслабляясь. Большой мир ещё не знал о случившемся, и он очень надеялся, что так и не узнает. Всё шло, как нужно.

— Тот пациент, Алекс Крайстли, кажется, спрашивал о тебе, — говорит Лу, моя в раковине фрукты и нарезая их на дольки.

— Как он? — садится Чжань в кресло напротив Чжочэна.

— Физическое состояние хорошее, а вот морально слаб. Потерять ребёнка — это стресс, но у него, кажется, и помимо этого есть ещё проблемы, — кладёт нарезанные фрукты на тарелку Лу, ставя посуду на журнальный столик.

— Да уж, не дай дьявол такое кому-нибудь пережить, — грустно выдыхает Чжочэн, утаскивая с тарелки кусочек яблока. — Потерять ребёнка и делать потом вид, что всё в порядке, пытаться вернуться к своей нормальной жизни...

— Чжочэн, поверь, с этим можно справиться, если есть мотивация, — Лу ставит кипятиться чайник, присаживаясь рядом с другом.

Сяо Чжань смотрит на друзей и не говорит ни слова, потому что весь этот разговор режет по живому, без анестезии вытаскивая внутренности наружу. Смириться со смертью своего ребёнка можно, но вот забыть про это — никогда. Это та рана, которая не затянется ни через пять лет, ни через пятьдесят. Расскажет ли он об этом когда-нибудь? Чжань надеется, что однажды у него будет достаточно душевных сил для этого разговора. Они сидят ещё пару часов, болтая, и даже умудряются обсудить рабочие дела, договариваясь, что в следующий раз Чжочэн принесёт с собой требующую срочного вмешательства документацию, пока грозная добротная медсестра не выпроваживает всех за дверь, говоря, что время посещений уже давно закончено.

Чжочэн стаскивает из тарелки связку бананов, которые Чжань всё равно не любит, и обещает прийти завтра с рабочими документами. Сюань Лу аккуратно обнимает его, стараясь не тревожить всё ещё не зажившие швы, прощается с Ибо и выходит вслед за Чжочэном. Увидеть друзей было настоящим глотком свежего воздуха, вытесняющего все мысли об Арене и заставляющего почувствовать, что вот она, нормальная жизнь, по-прежнему и неизменно его. Чжань ковыряет в тарелке кусочки мандаринов, доедая оранжевые дольки, и направляется в душ. Конечно, не один. Ибо теперь действительно везде ходит за ним следом, готовый подхватить иногда теряющего равновесие от наложенных швов мужа в любой момент.

— Ты и правда выглядишь истощённым, — говорит Ибо, осторожно развязывая завязки больничной рубашки и снимая её худых плеч с Чжаня. — Я хочу убить каждого, кто довёл тебя до этого, — рука аккуратно скользит по повязке на животе, едва касаясь кончиками пальцев кожи.

— Всё хорошо, это заживёт, — слабо улыбается Чжань, следя взглядом за ладонью мужа, прикасающегося с таким трепетом, словно он сделан из хрусталя.

Ибо включает воду и осторожно проводит по растекающемуся по телу гелю для душа, обводя каждый синяк на коже, острые ключицы и выступающие рёбра, а, прикасаясь к ране на животе, кажется, вообще перестаёт дышать. Тело перед ним — не то, что извивалось в его руках всего пару недель назад. Это чужое, не знакомое Ибо тело. Видеть Чжаня таким было невыносимо больно: буквально каждый сантиметр его кожи был усыпан следами Арены, напоминанием о каждом дне, где он был вынужден бороться за свою жизнь. О каждом дне, когда Ибо сходил с ума от отчаяния и незнания, что с ним.

Он плавно смывает пену геля для душа, выключает воду и заворачивает Чжаня в большое махровое полотенце, неспешно вытирая его и помогая переодеться в сменную одежду — не больничную, а ту, которую принёс из дома его помощник. Эта одежда пахла знакомым кондиционером для белья и словно хранила в себе запах уже почти поблёкшего в памяти домашнего уюта. Когда за окном опускаются вечерние сумерки, медсестра снова заходит проверить состояние Чжаня, а вместе с ней в палату влетает обеспокоенный Ван Чжо с огромным пакетом чего-то, по всей видимости, съестного.

— Чжань-Чжань, мальчик мой — подлетает к Чжаню мужчина, стоит медсестре закончить перевязку и строго напомнить, что у них есть десять минут. — Боже мой, что за вид!

— Господин Ван? Как вы здесь? — обнимает он отца Ибо в ответ.

— Сорвался к тебе, как только смог, — отходит Ван Чжо, осматривая Чжаня взволнованным взглядом с ног до головы.

— Время посещений уже давно закончено, — фыркает Ибо, растягиваясь на диване.

— Я тебя умоляю, что значит это глупое правило, когда идёшь в вип-палату, — усмехается альфа. — Я тут принёс кое-что, — на кухонную стойку ставится плотно набитый пакет. — О, вижу, к вам уже заглядывали, — указывает мужчина взглядом на тарелку с нарезанными фруктами.

— Чжочэн с Лу заходили, — подходит к кухне Чжань, нажимая на кнопку кипячения чайника.

— Сиди, я сам, — отгоняет его от кухни мужчина, начиная выкладывать из пакета продукты.

Ибо подкладывает под голову подушку и знаком показывает Чжаню на место рядом с собой: «Наплюй на этого ворчливого старика, и иди сюда — я всегда храню для тебя местечко рядом». Сяо Чжань весело фыркает и усаживается к нему на диван.

— Почему не предупредил, что заедешь? — спрашивает Ибо, лениво запуская руку в волосы Чжаня.

— Я буквально на пять минут. Хотел проведать вас.

— Привёз телефон? — переводит Ибо взгляд на отца, который, кажется, вошёл во вкус и теперь активно чистил новую порцию фруктов.

— Обижаешь, у твоего старика ещё не так всё плохо с памятью, — смеётся мужчина, отходя от кухни и доставая из сумки упаковку с новым телефоном.

— Я купил тебе новый телефон, попросил отца привезти, — говорит Ибо, предугадывая вопросительный взгляд мужа. — Позвони родителям, они там с ума сходят.

Чжань благодарно улыбается, принимая из рук Ван Чжо коробку с телефоном и открывая её. Хороший, почти такой же, как у него был, и даже лучше. Жалко, нельзя восстановить всю информацию со старого телефона, особенно фотографии. Там были запечатлены те воспоминания, которыми Чжань безумно дорожил.

— А теперь, — на стол опускается три кружки с чаем, а сам Ван Чжо садится в кресло напротив Ибо и Чжаня, — расскажи мне всё, что ты помнишь со дня похищения. Что видел и слышал за всё время пребывания на играх, может, чьи-то лица запомнил — в общем любую мелочь, которую только вспомнишь.

Сяо Чжань берёт со стола кружку с чаем и напрягает память, сопоставляя все крупицы информации, которые у него были.

— В день похищения я мало что помню: меня окликнули по дороге на конференцию, усыпили чем-то и затолкали в машину, а когда я пришёл в себя, то был уже на Арене. Это был общий зал с двухъярусными армейскими койками, у входа стояли солдаты в масках и с автоматами, а в туалет, душ или на игры нас водили в сопровождении кого-то из надзирателей, — короткая плавающая пауза, позволяющая немного утрамбовать в голове всё, что он знал. — Сами игры в основном были несложными: простые детские игры, которые знает каждый. Вот только проигравших на них убивали. Иногда просто выстрелом в голову, а иногда изощрённо, — замолкает он, прикусывая щёку изнутри. — В первый день нас было пятьсот человек — по десять тысяч за каждого умершего игрока, в общей сложности призовой фонд составлял пятьдесят миллионов юаней. Не все туда попали против своей воли, некоторые пришли сами из-за проблем с деньгами или долгов, а кого-то просто продали. Могу предположить, что все игры были заказными. Что-то вроде ставок на скачках, только вместо лошадей — люди. Перед тем, как нам удалось сбежать оттуда, один из организаторов успел сказать, что моё участие в играх было проплачено. Кем-то влиятельным, у кого на это было достаточно денег и связей. Кто-то просто захотел, чтобы я участвовал в играх, и заплатил за это хорошие деньги. Не удивлюсь, если правоохранительные органы или правительство в курсе, — пятьсот человек, участвующих в играх на выживание — слишком широкий размах, чтобы это оставалось никем не замеченным. Не поверю, что у тех, кто это организовал, нет хорошей крыши.

Чжань замолкает, глядя на задумавшихся Ибо и Ван Чжо. Информации было достаточно, вопросов — ещё больше, зацепок — почти не было, ответов — не было вообще.

— Это могут быть конкуренты? Ча Чонг или Рэм Мо? Может кто-то из итальянцев или якудза? — Ибо поднимает бровь, вопросительно смотря на отца.

— Вряд ли, — трёт подбородок мужчина. — У них кишка тонка такое провернуть. Я заряжу своих людей, они проверят всё. Если те люди знали, кто ты, — взгляд в сторону Чжаня, — и их это не остановило, то, вероятно, ты прав, и дело может касаться правительственных чинов. В любом случае, это теперь личное дело всей семьи Ван.

— Ван Хаосюань достанет оттуда всех, кто может что-то знать, — голос Ибо спокойный, но Чжань чувствует его напряжение.

— Ван Хаосюань? Этот псих? Ты всё ещё держишь его в своём штате? — усмехается Ван Чжо, отхлёбывая из кружки.

— Он вытащил Чжань-гэ. Лично отправился туда и вытащил. Это его дело, — смотрит Ибо на отца, и мужчина молча кивает в ответ.

— Я отправлю к нему своих людей, — допивает свой чай Ван Чжо, оставляя на столе пустую кружку и вставая со своего места. — Что ж, поправляйся, мальчик мой, — улыбается он Чжаню, обнимая на прощание. — Если что-то нужно будет, говори мне, — обращается он к сыну, получая короткий кивок в ответ.

Когда за Ван Чжо закрывается входная дверь палаты, Чжань всё больше начинает думать о том, что ему необходимо знать, что случилось с оставшимися людьми из их компании на Арене. Особенно его волновал Чэнг. Этот парень буквально готов был отдать за него жизнь, помогая сбежать, и теперь Чжань чувствовал себя обязанным ему. Без Чэнга ему было бы на Арене в несколько раз сложнее. Он смотрит на моющего чашки Ибо и думает о том, что сейчас, возможно, кто-то из их компании ранен или вообще умер на сегодняшней игре. Эти мысли буквально сводили с ума.

— Скажешь мне, когда что-то станет ясно о моих знакомых? — спрашивает Чжань, вставая с дивана и подходя к кровати.

— Конечно, — кивает Ибо, выключая воду и ставя чашки на кухонную стойку. — Не переживай, их достанут оттуда.

Сяо Чжань слабо улыбается, забираясь в кровать, и укутывается в одеяло, оставляя рядом место для Ибо. Швы всё ещё ныли, но он уже мог как-никак ходить и даже свободно двигаться, не кривясь от боли, а это было очень даже неплохо. Явно прогресс. Остаток вечера они с Ибо проводят за просмотром какого-то глупого шоу по телевизору, заснув уже на третьей по счёту рекламе.