6. Я не контролирую себя
«Габриэль»
Дверь закрывается за ней с тихим щелчком — как выстрел в тишине. Я стою посреди номера и смотрю на пустое место, где она только что была. Воздух всё ещё хранит её запах — лёгкий, цитрусовый, смешанный с влажностью Сингапура. Я не двигаюсь. Просто стою.
Полтора часа.
Это всё, что я ей дал. Полтора часа, чтобы она пошла одна к клиенту, который сейчас хочет именно её объяснений. Не моих. Её.
Я чувствую, как челюсть сжимается до боли. Не от злости — от чего-то худшего. От осознания, что она права. Это её победа. Она взяла контроль. Она ушла. А я остался здесь — в номере, с ноутбуком, с тишиной и с этим проклятым ощущением, что что-то ускользает из рук.
Я сажусь за стол. Открываю ноутбук. Смотрю на экран, но ничего не вижу.
Пальцы лежат на клавиатуре, но не двигаются. Вместо этого я достаю из кармана пачку сигарет — тонкую, чёрную, без надписей. Открываю. Достаю одну. Кладу между губами. Зажигалка щёлкает — огонь танцует на кончике. Первая затяжка глубокая, дым заполняет лёгкие, холодный и горький. Я выдыхаю медленно, через нос, наблюдая, как серый дым ползёт к потолку и растворяется в кондиционированном воздухе. Беру коньяк с
Я делаю ещё одну затяжку. Дым обжигает горло. Хорошо. Больше контроля, чем в этой тишине.
Открываю чат с ней — последнее сообщение от меня было ещё вчера вечером:
«Будь готова в 8:30».
Сухо. Как всегда.
Тогда она не ответила. Ответила только сегодня утром — одним словом:
«Готова».
Я закрываю чат. Открываю почту. Ничего нового от клиента. Только её черновик follow-up письма, который она прислала мне перед выходом. Я открываю его. Читаю.
Идеально. До запятой. До пикселя. Как всегда.
Я делаю ещё одну затяжку. Дым выходит медленно, клубами. Закрываю глаза на секунду. Выдыхаю.
Она не нуждается во мне, чтобы быть идеальной. Она никогда не нуждалась. Я просто... привык думать, что нуждается. Что без моего контроля она развалится. Что без моего давления она уйдёт.
А теперь она ушла. Сама. И вернётся — потому что захочет. Не потому, что я заставлю.
Это пугает больше, чем любой проваленный контракт.
Я гашу сигарету в хрустальной пепельнице на столе — резко, с силой. Запах ещё держится. Я встаю. Подхожу к окну. Город внизу светится — огни, машины, люди, живущие своей жизнью.
Я достаю телефон. Открываю её локацию — да, у меня есть доступ к её корпоративному телефону. Она не отключила трекинг. Она знает, что я смотрю. И не отключает.
Точка движется — быстро, уверенно. Прямо к офису банка. Она не блуждает. Не сомневается. Она идёт туда, куда решила.
Я кладу телефон на стол экраном вниз. Не смотрю.
Вместо этого снова достаю пачку. Вторую сигарету. Поджигаю. Затягиваюсь глубоко. Пустота заполняет грудь, холодная и ровная.
Я сажусь в кресло у окна. Смотрю на город. Курю медленно. Думаю.
Я смотрю на часы: 20:12. Прошло 32 минуты с её выхода.
Она изменилась. Не за одну ночь. Не за одну неделю. Она менялась всё это время — пока я ломал её, пока контролировал, пока думал, что держу всё в руках. А она просто... росла. Становилась сильнее. Училась не ломаться, а гнуться. И теперь она гнётся в мою сторону — но только потому, что сама так решила.
Я делаю последнюю затяжку. Гашу окурок. Запах всё ещё в воздухе.
Часы показывают 20:38.
Ещё 52 минуты.
Я не двигаюсь. Просто сижу. Жду. Курение закончилось, но запах остался — как напоминание, что я всё ещё не в порядке.
В голове звучит её голос:
«В этот раз правила меняю я».
И впервые за долгое время я не хочу их нарушать.
Я хочу, чтобы она вернулась.
И когда она вернётся — я не скажу «хорошо». Я скажу «спасибо».
Потому что она заслуживает.
И потому что я, кажется, наконец понял: если я её не отпущу — она всё равно уйдёт. А если отпущу — возможно, она останется.
Именно поэтому.
Именно ради меня.
Часы показывают 21:15.
Я встаю. Подхожу к двери. Открываю её. Стою в коридоре.
Жду.
И когда слышу шаги — быстрые, уверенные — моё сердце бьётся сильнее, чем должно.
Двери лифта открываются.
Она выходит.
Волосы слегка растрёпаны ветром. Глаза блестят — не от усталости. От победы.
Она видит меня. Останавливается.
Мы смотрим друг на друга. Долго.
Потом она улыбается — тонко, но искренне.
— Я всё решила. Они довольны. Контракт почти у нас.
Я киваю. Один раз.
Потом тихо, без контроля в голосе:
— Спасибо, Иза.
Она замирает. Смотрит на меня так, будто не верит.
Потом медленно кивает.
— Пожалуйста.
Она заходит в номер. Я — следом. Дверь закрывается.
И впервые за всё это время тишина в номере — не напряжённая.
Она просто... тёплая.
Мы оба знаем: это не конец.
Это только начало чего-то, что мы ещё не готовы назвать.
Но мы уже не боимся.
Она заходит в ванную без слов, дверь остаётся приоткрытой — не специально, просто так.
Я слышу, как льётся вода, как она вздыхает под струёй, как пар заполняет комнату. Я сижу в кресле, смотрю на город за окном, но мысли уже не там. Алкоголь, который я выпил в баре раньше — двойной Macallan, ещё один, ещё один — всё ещё гудит в крови, делает всё острее, тяжелее. Я пытаюсь думать о встрече, о контракте, о цифрах, но звук воды — как зов.
Вода выключается.
Тишина.
Дверь ванной открывается шире. Она выходит.
Только полотенце.
Белое, большое, обмотанное вокруг тела — от подмышек до верхней части бёдер.
Волосы мокрые, тёмные, липнут к шее, к плечам, несколько прядей падают на лицо. Капли стекают по ключицам, по груди, исчезают под тканью. Кожа блестит, ещё розовая от горячей воды, тёплая, живая. Она не вытиралась. Просто вышла — босиком, спокойная, будто это самая обычная вещь в мире.
Я чувствую, как во мне всё взрывается. Кровь резко приливает вниз, болезненно, мгновенно.
Тело реагирует без контроля: жар в животе, напряжение в паху становится невыносимым, дыхание сбивается, становится тяжёлым, горячим. Я смотрю на неё и не могу оторваться.
На линию шеи, где бьётся жилка. На то, как полотенце облегает бёдра, натягиваясь на изгибах. На то, как капля медленно сползает по её груди, исчезает под тканью, и я представляю, как бы это было — сорвать его, прижать её, почувствовать её тепло, её влажную кожу под пальцами, услышать, как она стонет от моего прикосновения.
Алкоголь делает это хуже — голова гудит, инстинкты острее, желание сильнее, чем обычно.
Я сжимаю подлокотники кресла так, что костяшки белеют.
Пульс бьётся в висках, в шее, ниже — сильно, настойчиво, почти больно. Хочу встать. Хочу подойти. Хочу одним движением сорвать это полотенце, прижать её к стене, войти в неё резко, жёстко, услышать, как она кричит моё имя.
Но я понимаю: если сейчас встану — это будет глупость. Большая глупость. Я не контролирую себя — алкоголь, желание, всё смешалось.
Если прикоснусь к ней — не остановлюсь. Сломаю всё.
Она выиграет. А я не могу позволить себе проиграть так.
Поэтому я резко встаю. Движение резкое, почти конвульсивное. Делаю шаг к двери.
— Я пойду в бар, — голос выходит хриплым, низким, чужим. Я сам себя не узнаю.
Она поднимает бровь. Улыбка становится шире — не насмешливая, а победная.
— Опять убегаешь?
Я не отвечаю. Хватаю ключ-карту. Надеваю пиджак. Пальцы дрожат.
— Спи, — говорю глухо, не глядя на неё. — Не жди.
Она не отвечает. Просто стоит. Смотрит мне в спину.
Я выхожу. Дверь закрывается.
Коридор. Лифт. Бар.
Сажусь в углу. Заказываю двойной Macallan — ещё один. Пью быстро, обжигаю горло.
Закуриваю сигарету — четвёртую за вечер.
Дым выходит медленно, горький.
Желание не уходит. Оно горит сильнее.
Я смотрю на бар — люди, смех, музыка. В углу сидит девушка — брюнетка, в коротком платье, глаза тёмные, улыбка приглашающая.
Она смотрит на меня. Долго.
Я делаю глоток. Подхожу к ней.
— Привет, — говорю низко. — Габриэль.
Она улыбается. — Анна. Одиноко?
— Не сейчас.
Мы говорим мало. Она смеётся. Я заказываю ей выпивку. Её рука на моей руке. Запах её духов — сладкий, не как у Изы. Она шепчет что-то на ухо. Я киваю.
Мы идём к ней — её номер в том же отеле, этажом ниже. Дверь закрывается.
Она целует меня первой — жадно, без вопросов.
Я отвечаю — грубо, сильно, снимаю с неё платье, прижимаю к кровати. Она стонет. Я вхожу в неё быстро, жёстко, без нежности.
Она кричит. Я двигаюсь быстрее, пытаюсь заглушить образ Изы в голове — её в полотенце, её улыбку, её тело.
Это не она. Это просто девушка. Просто секс.
Просто способ затушить огонь.
Когда всё заканчивается, я лежу рядом, смотрю в потолок. Она шепчет:
— Останься.
— Нет.
Я встаю. Одеваюсь. Выхожу без слов.
Лифт. Мой номер.
Я возвращаюсь в номер ближе к полуночи.
Дверь открываю тихо, чтобы не разбудить её. В комнате темно, только слабый свет от города пробивается сквозь шторы, рисует серебряные полосы на полу.
Она спит — на своей кровати, под тонкой простынёй, волосы рассыпаны по подушке, дыхание ровное, спокойное.
Полотенце лежит свёрнутым на стуле, она уже переоделась в лёгкую ночную сорочку — простую, белую, которая едва прикрывает бёдра.
Я стою в дверях. Смотрю на неё. Алкоголь ещё гудит в крови — виски, сигареты, желание, которое не угасло, а только стало острее.
Я чувствую его в каждом мускуле: напряжение, жар, пульс, который бьётся ниже живота.
Она спит, а я стою и думаю о том, как она выглядела в полотенце — мокрая кожа, капли, улыбка. Как я едва не сорвался. Как сбежал.
Я достаю пачку сигарет из кармана.
Открываю окно на балкон — маленькое, чтобы не впустить холод. Закуриваю одну.
Затягиваюсь глубоко. Дым выходит медленно, горький, смешивается с ночным воздухом Сингапура.
Я курю, смотрю на огни внизу, пытаюсь успокоить себя. Но не успокаиваюсь. Каждая затяжка только подчёркивает, насколько сильно я её хочу. Насколько близко я был к тому, чтобы сломаться.
Сигарета догорает. Я тушу её о край балкона, бросаю окурок в пепельницу.
Возвращаюсь в комнату. Она всё ещё спит. Не шевелится.
Я снимаю пиджак, рубашку, бросаю на кресло. Остаюсь в брюках. Подхожу к кровати.
Смотрю на неё сверху вниз. Она выглядит маленькой, уязвимой, но я знаю — это иллюзия. Она сильная. Сильнее меня.
Я ложусь рядом — поверх простыни, не касаясь её. Просто рядом. Лежу на спине, руки вдоль тела, смотрю в потолок.
Чувствую её тепло — оно идёт от её тела, проникает сквозь ткань. Слышу её дыхание — ровное, спокойное. Оно успокаивает. И одновременно заводит ещё сильнее.
Я не касаюсь её. Не могу. Не имею права. Но я лежу рядом. Близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать её запах — свежий, после душа, с ноткой её шампуня. Достаточно близко, чтобы представлять, как бы это было — обнять её, прижать к себе, почувствовать, как её тело отвечает на моё.
Я закрываю глаза. Дышу медленно. Пытаюсь заснуть. Но сон не приходит.
Я просыпаюсь в 8:12 — позже , чем обычно. От того, что она рядом. Её дыхание — ровное, тихое, тёплое — касается моей кожи, как лёгкий выдох, от которого хочется стиснуть зубы.
Я лежу на спине, не шевелясь. Она спит лицом ко мне, волосы рассыпаны по подушке, одна рука под щекой, другая — между нами на простыне.
Ночная сорочка сползла с плеча, открывая ключицу. Я смотрю на неё долго — слишком долго. На то, как медленно поднимается и опускается её грудь. На то, как утренний свет рисует золотые полосы на её коже.
И в груди — не нежность. Не желание. Злость. Острая, как лезвие.
Вчерашний вечер возвращается в голову: она в полотенце, капли воды, её улыбка — дерзкая, победная. Она знала, что делает.
Знала, что я едва не сорвусь. И я сорвался — сбежал в бар, пил, курил, трахнул какую-то девчонку в её номере, быстро, жёстко, без имени, без лица. Просто чтобы заглушить её образ. Но не заглушил. Только сильнее разжёг.
Теперь я лежу рядом с ней, чувствую её тепло, её запах — и ненавижу её за это. И себя — за то, что сделал.
За то, что пошёл к другой, чтобы не пойти к ней.
За то, что вернулся и лёг рядом, будто это нормально.
За то, что она не знает. И не узнает. Потому что если узнает — это будет конец.
Она уйдёт. Или ударит. Или просто посмотрит так, что я сам себя уничтожу.
Я стискиваю челюсть так, что слышу, как зубы скрипят. Хочу встать. Хочу уйти. Хочу сказать ей всё — что она меня сломала, что она победила, что я ненавижу её за это, и ненавижу себя ещё больше.
Но я не двигаюсь.
Вместо этого смотрю на неё — на её спокойное лицо во сне, на то, как она кажется беззащитной. И от этого ненависть становится ещё острее. Потому что я знаю: это иллюзия. Она не беззащитна. Она — опасна.
Она уже в моей голове, в моих нервах, в моей крови.
И она не знает, что вчера я был с другой. Не знает, что я пытался её стереть.
И это знание — как нож в груди. Потому что я хочу, чтобы она знала. И одновременно боюсь, что если узнает — всё закончится.
Она шевелится. Ресницы дрожат. Глаза медленно открываются.
Сначала — сонная растерянность. Потом — осознание. Она видит меня. Рядом. Так близко.
Она не отодвигается. Не кричит. Просто смотрит — сонно, но уже остро.
— Ты вернулся, — говорит она тихо, голос хриплый ото сна.
— Вернулся, — отвечаю я глухо. Без тепла. Без ничего.
Она молчит. Смотрит на меня долго. Потом медленно поднимает руку — будто хочет коснуться моего лица.
Я резко отворачиваю голову. Не позволяю.
— Не надо.
Она замирает. Рука зависает в воздухе. Глаза сужаются.
— Ты лежишь в моей кровати, — говорит она тихо, но в голосе уже сталь. — И говоришь «не надо»?
— Это не твоя кровать. Это номер. И я здесь не потому, что хочу.
Она улыбается — холодно, горько.
— Тогда почему ты здесь?
Я смотрю ей в глаза. Не отводя.
— Потому что ненавижу тебя настолько сильно, что не могу уйти.
Она не отводит взгляд. Только улыбка становится острее.
— Тогда почему ты не ушёл вчера? Когда сбежал в бар.
Я стискиваю челюсть ещё сильнее. Она не знает. И я не скажу. Не сейчас. Никогда.
— Потому что без тебя всё хуже, — говорю я тихо, почти шёпотом. — И от этого я ненавижу тебя ещё больше.
Она молчит. Долго. Потом медленно отодвигается — на несколько сантиметров. Между нами появляется расстояние.
— Тогда вставай, — говорит она ровно. — И уходи.
Я не встаю.
Она смотрит на меня — с ненавистью, с вызовом, с чем-то, что я не могу назвать.
— Ты не уйдёшь, — говорит она тихо. — Потому что тогда проиграешь ты.
Я улыбаюсь — без тепла, только зубы.
— А ты не оттолкнёшь меня. Потому что тогда проиграешь ты.
Мы смотрим друг на друга. Долго. Напряжённо.
Ненависть между нами — как провод под напряжением. Гудит. Пылает. Готова убить.
Но ни один из нас не отступает.
Она прижимает телефон к уху. Голос — сонный, но уже напряжённый.
— Алло?
Тишина. Потом её тело резко напрягается — будто кто-то ударил её под дых.
— Джош? — голос ломается, становится выше.
— Ты... ты серьёзно звонишь мне сейчас?
Я слышу только её сторону. Но тон — как нож, режущий воздух.
— Нет. Нет, не говори ничего. Просто... молчи. Ты звонишь мне после всего? После того, как я застала тебя с ней? После того, как ты даже не вышел за мной, когда я ушла?
Она садится в кровати. Резко. Простыня сползает. Её плечи дрожат — не от холода. От злости. Голос дрожит, но она пытается держать его низко.
— Ты думаешь, я забыла? Ты думаешь, я могу забыть, как она лежала под тобой ? Как ты смотрел на неё, будто я — никто? Как ты сказал «это просто секс», будто это всё оправдывает?
Она молчит секунду — слушает. Потом голос ломается — не плач, а чистая, горячая ярость.
— Не смей. Не смей говорить мне о любви. Ты не знаешь, что это такое. Ты знаешь только, как брать. Как ломать. Как выбрасывать, когда надоест.
Она сжимает телефон так, что костяшки белеют. Голос становится тише, но от этого ещё страшнее.
— Я больше не твоя. Я никогда не была твоей. Я была глупой. Глупой, что верила тебе. Но это закончилось. Ты меня не вернёшь. Никогда.
Она резко вдыхает — будто пытается не закричать.
— Не звони мне больше. Никогда. Если позвонишь ещё раз — я заблокирую тебя. И если ты попробуешь меня найти — я подам заявление. Понял? Понял?!
Она бросает трубку. Резко. Телефон падает на простыню с глухим звуком.
Тишина.
Она сидит, смотрит в никуда. Руки дрожат.
Грудь поднимается быстро. Глаза блестят — не от слёз. От злости. От боли, которую она не хочет показывать.
Потом резко встаёт. Простыня сползает. Она идёт в ванную — быстро, молча, босиком. Дверь закрывается за ней с громким щелчком — не запирает, но звук резкий, как выстрел.
Она выходит из ванной через десять минут.
Лицо бледное, почти прозрачное в утреннем свете, глаза покраснели, но взгляд — острый, как свежее лезвие, которым ещё не резали.
На ней всё та же белая сорочка — теперь местами влажная, прилипшая к коже там, где капли скатились по шее и груди.
Я всё ещё сижу на краю кровати. Не оделся.
Торс напряжён, плечи развёрнуты, будто я зверь, который слишком долго ждал, пока добыча выйдет из норы. Но сейчас во мне больше усталости, чем голода.
— Ты слышал всё, — произносит она тихо, почти без интонации. — Надеюсь, тебе понравилось шоу.
Голос холодный. Не крик, не истерика — просто лёд, который уже треснул, но ещё держит форму.
— Мне не нравятся дешёвые драмы, Иза.
Мне нравится результат.
Ты его отшила. Это правильно. Он — мусор.
Я поднимаюсь медленно. Шаг. Ещё один. Расстояние между нами тает, но не исчезает.
Она делает полшага назад.
Не отступает — просто сохраняет дистанцию.
— Мусор? А ты? Чем ты лучше? Ты привез меня сюда, ты положил меня в свою постель... Ты думаешь, ты благороднее его только потому, что у тебя на счету больше нулей? - она делает шаг назад, голос дрожит от напряжения
Ещё шаг.
Теперь она чувствует меня — тепло тела, запах кожи, сигарет, вчерашнего виски.
И вдруг замирает.
Ноздри чуть дрогнули.
— От тебя пахнет духами, Габриэль, — голос опускается почти до шёпота. — И это не мой парфюм.
Воздух в комнате тяжелеет. Становится горячим и вязким.
Её слова ложатся на кожу, как порез — сначала не больно, только холод, а потом приходит жжение.
Она не кричит. Она констатирует факт.
Я не отвожу взгляд.
Челюсть стиснута так, что зубы ноют.
— Да, — отвечаю я. Голос сухой, как треснувшая кость. — Это запах другой женщины.
Она делает медленный вдох.
Грудь под тонкой тканью вздрагивает — один раз, почти незаметно.
— Ты ничем не лучше Джоша, — шепчет она.
В глазах — не ярость. Разочарование. Глубокое, тихое, от которого больнее, чем от удара.
Тонкая нить, что связала нас в аэропорту, в этот момент рвётся.
Не со звуком. Просто перестаёт существовать.
— Я никогда не обещал тебе верности, Изабелла, — говорю я, нависая над ней. — Мы здесь ради контракта. Ради того, чтобы ты завтра не проснулась на улице.—я сделал паузу .—Вчера я ушёл, потому что не хотел... сломать тебя. Не хотел взять силой, когда ты вышла из ванной такой... открытой.
Она вспыхивает. Но молчит.
Просто смотрит. И в этом взгляде — уже приговор.
— Ты ненавидишь меня? — продолжаю я. — Хорошо.Собери эту ненависть. Сожми в кулак. Надень костюм. Иди на подписание.
Потому что сейчас это всё, что у нас осталось. Сделка. Чистая. Без эмоций. Без этого дерьма, которое ты только что выслушала по телефону.
Я беру её за локоть — не сильно, но твёрдо.
Пальцы ощущают жар её кожи сквозь ткань.
— Я монстр, Иза. Никогда не скрывал.
Но я монстр, который платит по счетам.
А Джош — просто трус.Выбирай.
Она выдергивает руку.
На коже остаются бледно-красные полосы от моих пальцев — они исчезнут через десять минут, а вот память о них — нет.
— Я выбираю себя, Габриэль, — она чеканит каждое слово. — Я пойду на эту встречу. Я заберу свои деньги. Но когда подпись будет стоять на бумаге — ты для меня перестанешь существовать. Ты — просто инструмент. Такой же, как этот ноутбук на столе.
Она отворачивается.
Подходит к зеркалу.
Начинает расчёсывать волосы — движения резкие, рваные, но постепенно замедляются. Будто она застав
Я хотел контроля? Я его получил. Она теперь — идеальное оружие. Холодное, острое и направленное прямо в цель.
Но почему-то сейчас, глядя на неё, я чувствую, что проиграл всё.
Я иду в душ. Смываю запах Анны, смываю пот, смываю остатки этой проклятой ночи.
Вода почти обжигает, но я не чувствую температуры.
Через полчаса мы стоим в лифте.
Она — в черном костюме, застегнутая на все пуговицы, с идеальной укладкой.
Я — в безупречной рубашке, с холодным лицом CEO.
Мы не смотрим друг на друга. Мы — идеальная команда Nexus Advisory. Мы едем забирать свой контракт.
А внутри меня звучит только одна мысль: она меня не простит. И это именно то, что я заслужил.